Не тот Хагрид. Том 2: Не тот Реддл

Весна и дальше отвоёвывала у зимы по лишнему часу света каждый день. Хотя створка окна была приоткрыта, вечерний свет за стеклом всё ещё держался уверенно. Из-под рамы тянуло холодком, а с улицы в дом несло нагретым за день деревом и свежей землёй с грядок, где Роберт работал днём. Я сидел за массивным дубовым столом, размеренно втирая густой пчелиный воск в жёсткую кожу старого егерского ремня, и это монотонное, требующее ровного физического нажима занятие давало ту самую редкую иллюзию абсолютного покоя, которая возникает только рядом со своими. Мой слух легко отделял тихую мелодию, льющуюся из раструба граммофона в углу, от мерного шелеста страниц напротив, где сидел Томас — и именно поэтому я не сразу обратил внимание на то, где именно этот шелест прекратился. Осознав это, я перестал втирать воск и положил ремень на стол. Томас сидел прямо, удерживая раскрытый магозоологический справочник Харви Сванна, а его палец лежал на правой странице, прямо на анимированной иллюстрации. В рамке старинной гравюры фигура великана совершала свой бесконечный, грузный цикл движений — шаг, поворот массивной головы, снова шаг. На отдельном листке рядом уже были выведены какие-то выписки. Мальчик смотрел на изображение не с испугом, а с холодным, академическим вниманием. Я понял сразу: Том открыл этот раздел не случайно — он целенаправленно шёл к нему несколько дней. — Они не поддаются цивилизации, — произнёс Томас ровным, лишённым всяких сантиментов тоном, аккуратно перенося очередную фразу на пергамент. — Дикие, неспособные к усвоению магических законов и опасные по самой своей природе, что делает любой контакт с ними непредсказуемым. Его карандаш продолжил скрипеть по бумаге, выводя безупречную книжную классификацию и совершенно не связывая её с тем, кто сидел прямо напротив за одним столом. В серых стенах приюта слова о чужих служили лишь удобным инструментом для сортировки угроз, и сейчас он просто фиксировал усвоенный факт, перелистывая страницу с тихим шелестом. Но именно эта спокойная, слепая небрежность того, кому ты уже позволил стать частью своего дома и рядом с кем имел глупость расслабиться, ударила наотмашь. Я опустил глаза на собственные ладони и просто разжал пальцы. Вторая волна пришла мгновенно. Что-то детское, слепое и несоразмерное, хуже простой злости, ударило изнутри раньше, чем разум успел перехватить контроль. Так отреагировало тело четырёхлетки. Краем глаза я уловил движение: в дверном проёме мастерской остановился Роберт. Он увидел расстановку сил, открытый справочник и мои разжатые ладони. Я заметил, как его рука машинально дёрнулась к дверному косяку, как тело по привычке подалось вперёд, чтобы вмешаться, — но затем он остановил свой рефлекс. Отец не сделал ни шага, физическим усилием оставляя нас разбираться с этим срывом самим. — В коридоре висит портрет, — мой голос прозвучал коротко и резко, без всякого педагогического снисхождения. — Это моя мать. Скрип карандаша мгновенно оборвался. Категория из справочника и живой человек напротив наконец сомкнулись в его голове, но меня уже несло. — Та самая дикая и неспособная к усвоению законов природа, о которой ты сейчас пишешь, — слова вырывались сами, обжигая горло злой, неподконтрольной горечью. — Существо, контакт с которым непредсказуем, потому что в ней нет ничего от вашей выверенной цивилизации. Дыхание сорвалось на частые, неровные рывки. Звук моего сдавленного голоса оказался в эту секунду хуже любой чужой обиды. Я слышал не наставника, а испуганного ребёнка, кричащего из-за своей тайной боли, и дышать вдруг стало невыносимо тяжело. Я встал и направился к выходу. Томас не отшатнулся. Он медленно, бережно закрыл справочник обеими руками, словно пытаясь спрятать выпущенную наружу ошибку, — но не сдвинул том к краю и не спрятал его, оставив лежать на середине стола как нестираемое доказательство. Роберт молча отступил спиной в темноту мастерской, принимая моё право на этот срыв, а я вышел в коридор. Музыка из угла оборвалась, игла зашуршала в пустой канавке. Я остановился напротив портрета. Мать смотрела мимо меня, как всегда, но когда я поднял лицо — впервые за месяцы, проведённые в этом доме, — её нарисованный взгляд дрогнул и встретился с моим. Она не отвернулась. Я стоял, не в силах отвести глаз, чувствуя, как тишина коридора сгущается во что-то плотное и невысказанное, и лишь когда она стала оглушительной, заставил себя двинуться к двери во двор. Наш дом не взорвался ссорой. На следующее утро он просто продолжил жить дальше, но воздух в нём неуловимо изменился, став густым и настороженным. Прошло несколько долгих дней, в течение которых каждый из нас выполнял свою часть привычной рутины, но мой собственный стыд за тот срыв и выверенное отстранение Тома превратили эту рутину в сложный механизм обхода острых углов. Весенняя земля на грядках уже дышала плотной влажностью оттаявшего дёрна, и наша совместная работа во дворе тянулась с той спасительной механической слаженностью, которая обычно заменяет людям разговор, когда нужные слова временно недоступны. Роберт размечал посадочные рядки у дальнего забора, вбивая колышки с размеренной силой егеря, удерживая этим монотонным стуком привычный ритм нашего дома. — Левее, Томас. Корни нужно укрыть плотнее, ночью ещё подморозит, — голос отца прозвучал ровно, без малейшего намёка на вчерашний срыв. Роберт даже не обернулся в нашу сторону, продолжая вгонять очередной кол в оттаявшую землю. — Да, сэр. Я понял, — мальчик ответил так же сухо и вежливо, не поднимая головы от своей небольшой делянки с лечебными травами. Его подбородок был чуть опущен, шея втянута — старая приютская стойка. Руки тем временем двигались с выверенной точностью, аккуратно освобождая пробивающиеся ростки от налипшей грязи. Закончив со своим участком, Том подошёл к общему верстаку, чтобы передать мне моток грубой садовой бечёвки, и это простое действие превратилось в сложный танец соблюдения границ. Он протянул моток, терпеливо дожидаясь, пока мои крупные пальцы надёжно перехватят край пеньки — мне пришлось сосредоточиться, чтобы не сжать слишком сильно и не порвать суровую нить, — и только после этого отступил, сохраняя ровно на полшага больше дистанции, чем позволил бы себе неделю назад. Брат задержал взгляд на секунду дольше необходимого, словно сверяя расстояние до меня по какому-то одному ему ведомому внутреннему компасу, и лишь затем отпустил моток. Хрупкий мост между нами держался лишь на укоренившейся привычке к общей работе, но словам на этом мосту места пока не было, и я молча принял бечёвку. Это был глухой стыд взрослого человека, позволившего той крови, которую должен был держать в узде, ударить в голову быстрее мысли — и в ту же секунду превратившегося для мальчика в одного из тех непредсказуемых взрослых из приюта Вула, от которых сам клялся его защищать. Мальчик ударил вслепую, но попал точно в ту брешь, которую я скрывал даже от самого себя. Грубая пенька больно резала ладонь, пока я отмерял нужную длину для подвязки кустов. Холодная земля набилась под ногти, пока я расправлял корни. Комочки дёрна крошились в ладонях, и на мгновение я поймал себя на мысли: моя мать, великанша, наверное, чувствовала землю иначе — не руками, а всем телом, врастая в неё. Я тут же задавил эту вспышку. Ветер качнул голые ветки над нашими головами, сбрасывая на плечи холодные капли влаги. Я раз за разом ловил в себе инстинктивный порыв заговорить первым, сгладить возникшие углы дешёвым примирением, но заставлял себя молчать, прекрасно понимая, что ложный контакт сейчас только навредит. Работая бок о бок на свежем воздухе, я незаметно наблюдал за братом, отмечая про себя важную и пугающую перемену в его поведении. Том не замирал в ожидании физического удара, как это случалось зимой из-за пролитого молока. Теперь он отстранялся совершенно осознанно, тщательно выверяя каждое скупое движение и не поворачиваясь ко мне спиной без нужды. Сначала его потемневший взгляд был напряжённым, жадно ищущим то неизвестное правило, по которому работает обида близкого взрослого. Но, не найдя ожидаемой агрессии или привычного приютского отторжения, этот оценивающий расчёт медленно сменился просто внимательным, пристально-изучающим взором. За эти несколько дней мой слух дважды выхватывал его шаги, замедляющиеся в коридоре, и оба раза он стоял перед портретом Фридвульфы подолгу — не отходя, пока не насмотрится вдоволь. Справочник всё это время так и оставался лежать посередине стола, и это присутствие говорило достаточно. Роберт тоже нёс это повисшее напряжение. Однажды я заметил, как отец задержался у портрета дольше обычного, а затем отвёл взгляд так, будто тема задевала его не меньше. — У неё всегда был тяжёлый взгляд, когда дело касалось чужаков, — проронил он глухо, обращаясь скорее к потемневшему дереву рамы, чем ко мне. Отец задержался на долгую секунду, чуть повернув голову в мою сторону. Роберт коротко и тяжело вздохнул, и тут же двинулся дальше по коридору. Фридвульфа была матерью его ребёнка. Я смотрел в его спину и впервые по-настоящему осознал, что несу это молчание не один. Молчание залегло в доме надолго, осев на всём, как пыль после обвала. Двор погрузился в весенние сумерки, и мы с Томом оказались предоставлены сами себе в сумрачном пространстве главной комнаты. Из подвальной мастерской доносился мерный, упрямый стук волшебного станка для резьбы. Том остановился в двух шагах от моего стула, напряжённо собираясь с мыслями, и я замер, стараясь дышать ровнее и не спугнуть это хрупкое равновесие неосторожным вздохом. Мальчик приоткрыл рот, секунду помедлил, явно подбирая верную конструкцию, но так ничего и не произнёс — просто развернулся и молча ушёл наверх. Тишина, наступившая в тёмной комнате после скрипа деревянных ступеней под его ногами, казалась теперь ещё более плотной. Спустя время хлопнула дверь подвала, а затем наверху глухо скрипнули половицы — Роберт поднялся к себе, оставляя первый этаж в распоряжении сгущающихся весенних сумерек и той вязкой, гнетущей тишины, которая поселяется в доме только после невысказанных ссор. Я сидел за дубовым столом в главной комнате, глядя на отложенный у края столешницы ремень егерского снаряжения, и слушал, как мерно тикают ходики на стене — нужные слова не шли. Чутьё уловило шорох ещё до того, как в дверном проёме появилась фигура брата. Томас остановился на пороге, и я увидел, как его нога на долю секунды перенесла вес назад. Тело знало старую дорогу прочь — уйти в тень, разорвать дистанцию, пока чужая боль не обернулась для него ударом. Но он не развернулся. Мальчик замер, преодолевая себя, и сделал один короткий, скованный шаг внутрь комнаты. Он остановился в паре метров от стола, не пытаясь подойти ближе или занять стул. — Каково это? — его голос прозвучал с заметным усилием, напрочь лишённый привычных обходных конструкций, которыми он обычно прощупывал реальность. — Знать, что она где-то там есть, но не рядом. Когда прозвучал его вопрос — без извинений, но с отчаянной попыткой понять, — во мне мгновенно сработал рефлекс. Секунду в голове стояла выработанная, готовая формулировка лжи: «Всё в порядке, она просто далеко». Та самая безопасная лёгкость, о которой мы негласно условились с самого начала. Я медленно, тяжело выдохнул через нос, отпуская заготовленные безопасные слова в никуда. Рука машинально потянулась к отложенному ремню снаряжения — я не стал его натирать, просто обхватил пальцами, чтобы было за что держаться. — Это странно, — произнёс я на выдохе, заставляя себя не отводить глаза в тёмный коридор, взвешивая каждое слово. — Знать, что она есть, и не иметь с ней контакта и близости. Это не то же самое, что потеря, хотя очень на неё похоже. Я остановился. Взгляд сам собой ушёл в коридор, туда, где висел портрет, и на долю секунды меня захлестнула настоящая, не педагогическая боль. Я добавил коротко, вскользь, без объяснений: — Она не понимает наших слов. Томас услышал это. Он повернул голову вслед за моим взглядом в коридор, а затем снова посмотрел на меня. Мы несколько секунд стояли друг напротив друга в плотном молчании комнаты, а затем напряжённая линия его плеч лишь слегка опустилась. Мальчик развернулся к двери, но перед самым порогом остановился. — Ты ездишь туда когда-нибудь? — спросил он между делом, даже не оборачиваясь. Я промолчал. Томас не стал требовать ответа или уточнять. Он повернулся и ушёл, и я слышал его шаги ещё долго после того, как он скрылся из виду. Позже, когда дом уже затих, Томас стоял перед простой деревянной рамой, и теперь он вглядывался в нарисованное лицо не мимоходом, а с тем пристальным вниманием, с которым смотрят на живого человека, пытаясь разглядеть за чужими чертами нечто понятное. Я замер в двух шагах позади, стараясь дышать ровнее, чтобы не разрушить эту невидимую работу. В неплотно сжатом кулаке мальчик неосознанно держал деревянного волка — свой знак принятия в стаю. Он стоял и смотрел в лицо матери-великанши, сжимая фигурку перед той, кого сам недавно классифицировал как дикую угрозу, а я не знал, что мне нужно сказать в такой ситуации. Зачарованное изображение в раме жило своей медленной, отстранённой жизнью, и пока брат не отрывал от него глаз, взгляд Фридвульфы едва заметно сместился, мазнув по стоящему в коридоре ребёнку. Том уловил это движение мгновенно, но не отшатнулся назад — он просто позволил чужому нарисованному взгляду коснуться себя, оставшись стоять на месте. Скрип старых половиц на лестнице заставил меня повернуть голову, когда Роберт спустился на первый этаж, проходя мимо замершей у стены сцены. Отец не стал замедлять шаг и не произнёс ни слова, лишь на секунду перевёл взгляд на меня — и в этом взгляде было то, с чем он смотрел на меня только в самые паршивые дни. — Спускайся ужинать, когда закончишь, — бросил он ровным, повседневным тоном. Он едва заметно кивнул мне и скрылся за поворотом, уходя на кухню. Спустя пару ударов сердца оттуда донесся звон поставленного на раскаленную плиту чайника и глухой стук извлекаемой из сушилки посуды — на стол опустились ровно три керамические кружки, а следом громко хрустнула крышка жестяной коробки с заваркой. Отец просто звал нас ужинать, не оставляя места для лишней драмы. Томас постоял ещё немного, вслушиваясь в кухонный шум, а затем медленно развернулся к лестнице, но на первой же ступеньке замер, бросив через плечо последний, долгий взгляд на портрет — взгляд узнавания без слов. Когда скрип маршей под его ногами окончательно затих наверху, я посмотрел на дубовый стол в главной комнате и обнаружил, что магозоологической книжонки там больше нет. Мальчик убрал его сам. Оставшись в коридоре один, я подошёл к портрету и замер точно там, где только что стоял брат. Рука сама потянулась к стене, и я осознанно не стал её убирать. Пальцы коснулись края старой рамы, поправив её едва-едва, на какую-то долю дюйма. Я держал ладонь там, просто позволяя себе этот жест. Ноготь зацепился за крошечный сучок, оставленный резчиком, и эта малая, несовершенная деталь удержала меня на месте вернее любого решения. Томми был наверху. Роберт на кухне. Потемневшее дерево рамы хранило неоспоримое тепло чужой жизни, с которой мне только предстояло научиться существовать. Тяжесть в груди никуда не делась, и я не примирился с прошлым, но сегодня что-то сдвинулось с мертвой точки. Я убрал руку от портрета, развернулся и пошёл на кухню навстречу обыденному звону посуды.