Carpe Noctem

      Сэр Джон Хальстед — властный и циничный светский лев, идеальный хищник — вёл Хамфри Эплби, уверенно приобняв за плечи, в свою приватную ложу на втором ярусе Королевского оперного театра. Молодой коллега послушно и доверчиво ступал рядом с ним, словно ягнёнок.       Полуобъятие Хальстеда, поначалу казавшееся его спутнику отечески галантным, с каждым мгновением в полумраке фойе ощущалось интимнее: ладонь сэра Джона после того, как свет начал медленно гаснуть, с каждым их шагом опускалась ниже, и теперь старший коллега придерживал его за талию.       — Отсюда вид на сцену открывается куда лучше, чем из ложи сэра Арнольда, уж поверьте, — низким баритоном промурлыкал Хальстед, обволакивая ароматом дорогого одеколона, сигар и виски своего нового знакомца (представлены друг другу лишь накануне, за обедом у этого напыщенного сноба Робинсона).       Тот явно не был в силах сомневаться в словах, произнесённых на ухо таким ласковым бархатным тоном. От голоса Хальстеда у Эплби и правда внутри всё трепетало, как от предчувствия волнующего и — кто знает? — запретного приключения.       Ложа была маленькой, на четверых, но роскошно убранной: красный бархат и позолота, цветы и шампанское... — и пустой; никого, кроме них. Сэр Джон, вероятно, не хотел, чтобы их отвлекали от Пуччини.       Дверь за парой закрылась с мягким щелчком, сэр Джон задёрнул тяжёлую портьеру, после чего они расположились локоть к локтю в удобных бархатных креслах. Оркестр внизу уже играл вступительную увертюру: они немного опоздали. Свет на сцене вспыхнул ярче, в ложе стало почти совсем темно.       Поначалу всё выглядело вполне невинно. Cэр Джон время от времени наклонялся к Хамфри, чтобы шепнуть что-нибудь о постановке, тёплое дыхание щекотно касалось щеки молодого человека. Потом как бы невзначай ладонь Хальстеда легла на кисть Эплби, покоящуюся на подлокотнике. Тот замер, но отстраниться и убрать руку не решился. Это ведь было бы не очень вежливо по отношению к старшему и заслуженному коллеге, не так ли?       Минуту спустя пальцы Хальстеда сомкнулись на его запястье, перемещая его руку к себе на бедро. Ладонь Хамфри ощутила жар чужого тела сквозь ткань брюк. Щёки вспыхнули, сердце от прилива адреналина заколотилось так громко, что он почти испугался: расслышат в соседней ложе. Но, конечно, симфоническая музыка и голоса оперных певцов, выводящих сложную гармонию арии, в любом случае заглушили бы любые звуки, кроме, пожалуй, револьверного выстрела. Хамфри скосил глаза на своего спутника: что за непристойный розыгрыш тот задумал? Не приличествует ли уже возмутиться или обратить всё в шутку?..       Сэр Джон глядел на сцену, будто ничего такого не происходило. Словно он был полностью поглощён перипетиями сюжета «Тоски», и это вовсе не его ладонь — широкая и сильная — сейчас накрывала кисть Хамфри, фиксируя на месте. И только уголок рта Хальстеда приподнялся в фирменной сардонической ухмылке, отдавая должное смятению молодого коллеги.       Эплби застыл в кресле рядом с ним в нерешительности, а сэр Джон тем временем аккуратно сжал его ладонь и повёл выше, к своей ширинке. Молодой человек было дёрнулся (не то чтобы он раньше не занимался подобным с незнакомцами в тёмных залах полупустых кинотеатров в Сохо, демонстрировавших весьма специфические фильмы, но в Королевском-то оперном театре — никогда).       Пальцы Хальстеда тут же сжали его кисть жёстче: не больно, но со значением.       — Ну-ну, тише, kotik, — проговорил он увещевающе. — Не нервничайте вы так, никто же не смотрит.       Сказав это, Хальстед на мгновение вернул его руку на бархатный подлокотник. Эплби услышал тихий шорох ткани и догадался, что тот расстёгивает брюки. В следующую секунду сэр Джон опять завладел его ладонью, чтобы вложить в неё оголённый член.       Хамфри в панике шумно вдохнул, когда в его ладонь ткнулась влажная головка, но Хальстед успокаивающе зашептал ему на ухо, уговаривая взяться покрепче, обещая, что никто ничего не узнает: «Это будет наш секрет...» — и накрыл его кисть своей, заставляя плотнее сжать пальцы на стремительно твердеющем стволе.       Эплби, с горящим от унижения и возбуждения лицом — жар румянца разливался по шее, груди, спускался всё дальше — принялся старательно смотреть на сцену, где пели о любви и предательстве. Искушение повернуться, чтобы в полутьме уединённой ложи попытаться разглядеть твёрдый горячий орган, что сэр Джон заставил его взять в руку, было огромно. Он с трудом сдерживал любопытство: пульсирующий венами в его ладони член ощущался внушительным и тяжёлым. Наконец справившись с первым шоком, Хамфри подчинился негромким указаниям Хальстеда и начал скованно и медленно двигать запястьем в неловкой ласке.       Он чувствовал, как возбуждение сэра Джона растёт под его рукой, и не знал, страшится ли он того, что Хальстед вот-вот положит сильную ладонь на его пылающую от смущения шею, наклонит его голову вниз, принуждая взять в рот и почувствовать его вкус — или надеется на это! (Главное, не потянуться по своей воле...) Хамфри к этому моменту и сам был ужасно взволнован и взбудоражен; его собственный предательски поднимающийся от прилива крови член болезненно упирался нежным кончиком в шов брюк. Под тканью уже проступало выпуклое очертание. Эплби торопливо поправил себя, надеясь, что Хальстед не заметит.       Хотя он сам был крайне возбуждён, позаботиться о себе он не решался. Хамфри привык, что в их с Арнольдом союзе — к его печали в основном, увы, платоническом — излишняя эмоциональность и проявления физической страсти порицались. Весьма редко Арнольд дозволял себе получать от своего протеже удовольствие чувственного толка (предпочтительней всего посредством фелляции), сугубо в виде исключения: лишь потому, что женатый джентльмен, конечно, не может рассчитывать на подобного рода необременительную ласку от своей уважаемой супруги. Упомянутая практика, безусловно, была бы немыслима для настоящей леди. Следовательно, в том, чтобы порой получать эту маленькую услугу у младшего друга, ничего не просящего взамен и просто находящего удовольствие в том, чтобы иногда оказывать её, нет ничего зазорного или ненормального. (При условии, разумеется, если подобные упражнения происходят в обстановке приватности, строжайше конфиденциально.)       — Разрешишь кончить тебе в кулачок?.. — Хальстед неожиданно ослабил хватку на его запястье, действительно предлагая выбор.       Эплби тут же отнял руку, будто на самом деле боялся выпачкаться. Стоит вот так просто согласиться, в первый же раз — и Хальстед решит, что он… что ему это… Одним словом, решит, что с ним можно вытворять что угодно, поманив намёком на протекцию. Уверится, что ему такое нравится. И немедленно начнёт презирать за это.       Сэр Джон едва слышно вздохнул. Разочарован, надо полагать?..       Хальстед поправил одежду, шурша тканью, затем, будто ни в чём не бывало, опять взял его руку, вцепившуюся в подлокотник кресла. Поднёс к губам и с галантностью поцеловал кончики пальцев.       — Браво, Эплби, — в голосе, как ни странно, не было сарказма, скорее одобрение.       Хамфри почувствовал странную радость, словно выдержал экзамен. Затем виска невесомо коснулись поцелуем, почти отеческим целомудренным, от чего внутри снова всё затрепетало.       Смущённо пробормотав слова извинения, Хамфри поднялся из кресла, чтобы улизнуть в уборную: надо срочно позаботиться о себе, больше откладывать нельзя. При всём возбуждении, что он испытывал, ему бы никогда не пришло в голову дотронуться до себя при Хальстеде.       Он успел сделать несколько шагов в сторону двери, на всякий случай прикрывая пах театральной программкой. Хальстед настиг его у тяжёлой портьеры, одним движением завалил на маленький бархатный диванчик на гнутых золочёных ножках, незаметно ожидавший своего часа в глубине ложи за рядом кресел. Эплби слабо отбивался, вполголоса умоляя сэра Джона прекратить свои шутки. Весьма забавные, разумеется, но всему ведь есть место и время!       — Джон, ради бога… Прекратите... Мы же с вами цивилизованные люди, в конце концов!..       Он вообразил себе невесть что. (Что Хальстед собирается овладеть им прямо здесь, словно Громовержец пленённым троянским принцем?)       — Не устраивайте сцену: сейчас не испорчу, не бойтесь, — обнадёжил своего перепуганного гостя Хальстед, одновременно с завидной сноровкой расстёгивая пуговки на его брюках.       Плюнув в ладонь, ухватился за член младшего коллеги, бросившего неубедительные попытки сопротивления, и принялся споро ему дрочить. Второй ладонью Хальстед на всякий случай зажал Хамфри, жалобно поскуливавшему сквозь стиснутые зубы, рот.       Хамфри продержался недолго, спустя всего лишь с полминуты выстрелив спермой в требовательно сжимающий его кулак Хальстеда и застонав — громче, чем хотел — в закушенные губы. Под сомкнутыми ресницами выступили обжигающие веки слёзы. От невыносимой вины, от горячей благодарности ли, от постыдного облегчения?..       Разумом (и на словах, в беседах со своим благородным патроном) Эплби пламенно поддерживал и бесспорно разделял концепцию приоритета возвышенных платонических отношений между мужчинами, предложенную ему когда-то на заре их дружбы самим Робинсоном. Но заставить беспрекословно подчиняться разуму тело — другое дело. В этом вопросе у Эплби периодически происходил самосаботаж, ведущий к кратким случайным связям и продолжительным угрызениям совести... (Только бы Арнольд не узнал!) Увы, навязчивая фантазия о безыскусном и вульгарном физическом акте копуляции с мужчиной иногда просто-таки не давала ему покоя… Воплощать подобную фантазию приходилось тайно, зачастую с партнёром едва знакомым, грубым и приземлённым (ни тебе прелюдий, ни смол-ток), не всегда безопасно — но так, чтобы, по крайней мере, не быть изобличённым в среде своего класса.       Хальстед вытер платком следы их преступления (о необходимости декриминализации гомосексуальных актов, происходящих между совершеннолетними партнёрами по обоюдному согласию за закрытыми дверьми, разговоры в прессе велись уже несколько лет, но консервативное правительство не спешило поддержать идею), поинтересовался сочувственно:       — Какой вы торопливый, мой хороший. Этот твой ужасно скучный Робинсон совсем тебя не балует, верно?       Хамфри попытался было со всей своей преданностью и рвением защитить честь уважаемого ментора, но ничего более вразумительного, чем «Сэр Арнольд никогда…» возразить у него не получилось: катарсис оргазменной разрядки заставлял на короткий отрезок времени всегда несколько терять присущее ему красноречие.       — Ну, это никуда не годится. Раз так, — продолжал Хальстед, всё ещё угрожающе нависая над ним и показывая зубы в хищной улыбке, — я тебя у него похищу ненадолго, согласен?       Непонятным образом у Хамфри Эплби, способного страницами цитировать «Пир» Платона в обществе сэра Арнольда Робинсона (платонической любви всей его жизни, которая делает его лучше, умнее, благороднее и достойнее, хоть и не делает особенно счастливым, если признаться себе откровенно), не нашлось для сэра Джона Хальстеда никаких разумных возражений по существу озвученного предложения. Не дождавшись ответа, Хальстед наклонился, чтобы крепко и влажно поцеловать его в рот, самым плотским и головокружительным образом запустив свой наглый язык между его тонких изящных губ.       Поцелуй был сладок, будто медовый яд. О, наконец-то! Наконец нашёлся кто-то достаточно прозорливый и решительный, чтобы разоблачить его сдержанность: увидеть настоящее лицо сквозь маску чопорного «золотого мальчика сэра Арнольда», понять его истинные желания... И утолить их не осуждая. Одновременно противоречивой натуре Эплби захотелось, чтобы Хальстед не останавливался на этом: чтобы, оставаясь с ним наедине, вытравливал из него навязанную ханжескую благопристойность и притворство, наказывал за них с каждым разом чуть жёстче, чуть унизительнее…       Хальстед словно мысли его прочёл.       Поинтересовался как бы между делом, специально максимально грубо (но вполне любезным тоном), ласково поглаживая по щеке:       — В жопу давал когда-нибудь? Или предпочитаешь ротиком?..       Хамфри, всё ещё не до конца понимающий в посторгазменной неге, на каком свете находится, моментально покраснел от вопроса, как от пощёчины, едва слышно выговорил:       — Да, пожалуйста…       Тут же, опомнившись:       — Только не здесь, прошу! — но безотчётно развёл колени шире.       («Ну не очаровательный ли шлюшка?..»)       Хальстед взял его за подбородок и властным жестом повлёк к своему торчащему из незастёгнутой ширинки члену:       — Если я чего-нибудь или кого-нибудь хочу, я так или иначе сразу же это получаю, запомните как аксиому.       — Нет, Джон, не надо… — начал было Эплби, пытаясь освободиться из его рук или хотя бы отвернуться.       — Помолчи-ка, — шикнул Хальстед сверху, не ослабляя безжалостной хватки на шее. Его другая ладонь легла на скулу Хамфри. Большой палец нажал на его нижнюю губу, чуть припухшую от прикусывания, заставил разомкнуть челюсти. — Тебе же хочется. Твой дорогой Робинсон сам мне проговорился, вообрази. Считай это межведомственной проверкой. И давай без глупостей, если не хочешь получить пощёчин.       Влажно блестящей в полутьме головкой каменно твёрдого члена, текущей прозрачными каплями предэякулята, он прижимался к уголку губ задыхающегося от океана конфликтующих эмоций Хамфри.       (Он не ослышался?.. Арнольд будто бы сказал Хальстеду, что...)       — Ну же, мальчик, — пророкотал над ним низкий насмешливый голос Хальстеда. — Будь добр, не заставляй меня просить дважды.       В полумраке его член казался почти чудовищным... Воплощением сексуальной силы и агрессии. Не выдержав, Хамфри закрыл глаза, его дыхание стало частым и поверхностным от паники и невероятного, ошеломляющего разум возбуждения.       Эплби замутило от мысли о том, что Хальстед через секунду толкнётся этим между его искусанных губ, и одновременно его рот в предвкушении наполнился слюной. Что же всё-таки с ним не так?.. Он готов был подчиняться: не столько потому, что в противном случае Хальстед легко заставил бы его силой, нет. Скорее потому, что эта его манера — коктейль приказа, издёвки и похвалы — творила с ним что-то невообразимое.       Прикрыв веки, Эплби оставил жалкие попытки сопротивления и с неотвратимой неизбежностью ощутил пульсирующую горячую тяжесть плоти Хальстеда на губах. Позволив им разомкнуться, в следующее мгновение он почувствовал на языке скользящую глубже крупную головку, солоноватый вкус кожи и предсемени, а затем — упругое давление ствола, постепенно заполняющего его рот. Он подавился, закашлялся, под сомкнутыми веками выступили слёзы.       Хальстед тут же заботливым жестом аккуратно стёр их с его ресниц, проговорил мягко:       — Тише, тише… Дыши через нос. Постарайся расслабиться.       И Хамфри старался со странным ощущением, что его личность исчезает в этом акте абсолютного служения. Он начал неумело двигать головой, направляемый железной рукой Хальстеда, который сомкнул пальцы в прядях его густых волнистых волос. Каждое движение ему диктовал сэр Джон: возьми ещё глубже, соси быстрее, прими до корня. Инстинктивное желание угодить, чаще платоническое и направленное на сэра Арнольда, охватило молодого человека с новой силой.       Хальстед трахал его в рот, со свирепой ритмичностью, под достигающий кульминации драматизм «Te Deum». Смешиваясь с шумом неистового сердцебиения в ушах, громогласный хор и удары колоколов слышалась Эплби бушующим диссонансом. Вся его ментальная выдержка уходила на то, чтобы не думать: после того, как Хальстед закончит с ним, возврат к платоническому идеалу сэра Арнольда — аскетичного, настолько далёкого от подобной грязи и животной похоти, насколько вообще возможно — станет затруднителен. (Почему только у него не получалось быть похожим на своего ментора в этом, как он ни старался?..) По щекам покатились непослушные слёзы, горло перехватило всхлипом.       Хальстед глухо простонал, ритм его фрикций участился, пальцы впились в скулы Эплби почти болезненно, насаживая его горлом на член. Тот понял, что за этим последует, паника вернулась. Он попытался отстраниться, издав сдавленный протестующий звук, чтобы сэр Джон понял: ему ещё никогда не приходилось… он не уверен, что сможет!..       — Нет, ты проглотишь, — сквозь стиснутые зубы процедил ему Хальстед, фиксируя за шею так, что дышать стало едва возможно. Лишил остатков иллюзии выбора.       Под зажмуренными веками Эплби, рванувшего на себе узел галстука, заплясали разноцветные пятна. Неприятный горько-солёный вкус спермы Хальстеда, выкуривающего не меньше пачки Senior Service в сутки, заполнил рот и горло, которое тут же свело спазмом. Хамфри некуда было деваться, он давился и глотал. Хальстед, тяжело дыша, отпустил его волосы, Хамфри отшатнулся, упал на локоть, откашливаясь в платок. Он чувствовал себя осквернённым и невероятно живым.       — Умница, — похвалил Хальстед небрежно, застёгивая брюки. Его интонации снова стали равнодушно светскими. — Видишь, как всё мило и приятно, когда ты слушаешься, — Одёрнув пиджак и поправляя манжеты, добавил: — Сейчас поедем ко мне и продолжим без спешки. Ночь только начинается.       Это не предложение, понял Хамфри. Ему приказывают, пусть и вполне дружелюбным тоном. Ослушаться и не принять участие в играх Хальстеда, проверяющего границы допустимого, Эплби не посмеет ни тогда, ни позже. Сэр Джон до самого конца будет знать, что может в любую минуту взять его за руку и увести за собой, и убедить делать всё, что только заблагорассудится.