Купидон

И черт его дернул соврать в резюме, что прекрасно владеет стрельбой из лука… А че там владеть — за палку держишь, за веревку дергаешь. Вот только про спортивный разряд писать было, пожалуй, необязательно. Федю приняли без собеседования. Забрали душу в качестве залога и выдали рабочее оружие: лук и стрелы с золотыми наконечниками, смазанными любовным ядом. Крепкий лук был, волшебный — чтобы и доски пробивал, и поле на скаку перестреливал. — А я точно вам подхожу? — робко уточнил Федя, прижимая лук к груди и поглядывая, как крылатые херувимчики запечатывают его душу в прозрачный сосуд. — Да без разницы. У нас в феврале такая нехватка кадров, что приходится работу купидонов на аутсорс отдавать. — Старый ангел шлепнул печать на заявлении о приеме и, не глядя, протянул его Феде. — Выходишь на смену утром четырнадцатого числа. Оплата после полуночи, память о нашей встрече и сопутствующих обстоятельствах сотрется автоматически. Будь добр, позови следующего. Он взял заявление и вышел. По правде говоря, Федя совсем не подходил на роль купидона. Простой, как фонарный столб, неуклюжий, доверчивый, — несмотря на широкий круг знакомств, сам он никогда не влюблялся, намеков не понимал и в пресловутую «любовь до гроба» не верил, а валентинки только в школе получал, и то, потому что девчонки их всем подряд раздавали, чтоб никого не обидеть. Он и лука-то настоящего в руках не держал, а тут — такая ответственность. Запаниковав, что, в случае ошибки, ему не вернут душу, Федя помчался в парк аттракционов и стал тренироваться стрелять пластиковыми стрелами по нарисованным львам и жирафам в детском тире. Платил двести рублей, и машина приходила в действие. Зима в этом году была аномально теплая, европейская. Воздух на восемьдесят пять процентов состоял из сахарной ваты и горячей кукурузы. Вдалеке слышались радостные визги детей и грохот американских горок. Парень, работающий в тире, в сотый раз принял у Феди деньги и, подперев щеку рукой, со скучающим видом принялся наблюдать за его попытками приладить игрушечную стрелу к тетиве. Красивый такой, зараза, сам на купидончика с открытки похож: темные кудри, ясно-голубые глаза. Вот бы кому лук и стрелы. Да только взгляд угрюмый, будто в тапки с утра нассали, ни разу за день не улыбнулся даже. Позади него, как на военном параде, выстроились в ряд призовые единороги, медведи, гаргантюанских размеров зайцы в красных шарфах, алые сердца с невинными глазками, готовые отдаться первой же надменной ухмылке. Затертый прилавок обсыпало гирляндами и сердечками из бордового фетра — следами праздничной лихорадки. Стараясь не нервничать от пристального взгляда, Федя кое-как прицелился, — стрела позорно отъехала вбок от древка, — ругнулся, вернул дуру на место, выпустил. Пролетев меньше метра, та со звоном отскочила от металлической бочки и полетела в пол. Парень за прилавком шумно вздохнул. “Высокомерный козел”, — поморщился Федя, пытаясь попасть пазом новой стрелы в тетиву. От злости и холода пальцы не слушались и отчаянно промахивались. Федя чувствовал, как изнутри накатывает истерика и желание хрястнуть идиотский лук об колено. Или о чью-нибудь самодовольную рожу. — Ты все неправильно делаешь. — послышался ленивый голос. Федя взбесился, погнул стрелу в кулаке. Да он и сам знает, что неправильно, что ни черта у него не получается, но со стороны, от этого индюка, справедливое замечание воспринималось почти оскорбительно. Индюк ничего не добавил, стоял и зябко кутался в свою огромную куртку, но где-то внутри Феди беседа продолжалась и набирала обороты. — Раз такой крутой, взял бы и показал, как правильно! — заорал он, спугнув бабок и голубей, и даже сам испугался. Не думал, что заорет. Они уставились друг на друга. Парень смотрел устало, равнодушно, взгляд не отводил, а взгляд у него был синий, как густые молодые сумерки. Феде даже как-то неловко стало. И ужасно жарко. — Пожалуйста. — выдавил он, пытаясь сгладить ситуацию. Парень в спортивках цыкнул, стянул куртку и с легкостью перемахнул через прилавок. Встал рядом, высокий, стройный, взял свободный голубой лук. Поднял руку к лицу, отвел локоть, коснулся тетивой верхней губы. Перекатились мышцы, напряглись сухожилия. Он сделал отрывистый вдох, медленно выдохнул через рот и выпустил стрелу. Потом еще одну и еще. Федя обернуться не успел — все мишени попадали с полок. Он тут же скривился, мол: «показушник», чтобы скрыть идиотское восхищение. Парень оказался вдруг так хорош, что Федя со своей рыжеватой мочалкой вместо волос и заляпанной толстовкой сам себе показался жалким и потрепанным деревенщиной. Раздосадованный, он пнул камешек и ушел, пыхтя красными от ветра ушами. На следующий день пришел снова. Хотя мог бы поехать в другой парк, найти настоящий тир, где не будет голубоглазых выскочек, но Федя вообще умом особо не отличался. Упертостью, наглостью — да, умом — ну… Целый день он избегал встречаться взглядом и потому вздрогнул, когда позади раздался знакомый голос: — Что, учишься людей убивать? Уголок губ дернулся против воли. “Да. Создавать кладбище безответно влюбленных”. Федя уже видел: вот придет день и полетят его любовные стрелы во все четыре стороны света — в царевен-лягушек, долбоебов и нормальных людей. И когда такие люди создадут пары, появятся абьюз и несчастные семьи, где родятся несчастные дети. Эти дети потом вырастут в несчастных взрослых и заживут свои несчастные жизни на радость психотерапевтам. Медвежья услуга, а не качественно выполненная работа. Проще было бы сразу из огнестрела очередью по толпе шмалять. — Чтобы почувствовать лук, надо отстрелять минимум тысячу стрел, — сказал парень, выныривая со спины, как акула. — Я могу принести настоящий, если осилишь хотя бы триста. Федя отвернулся, проглатывая очевидную шутку. — Денег больше нет. — Сникерс мне потом купишь. В тот день он много чего узнал. Во-первых, стрелять из лука хорошо довольно сложно. Столько всего в голове держать надо, — он даже в универе так не старался. Во-вторых, он очень слаб физически. Плечо забилось спустя час тренировок — а ведь то было даже не настоящее оружие! Федя уже начал было подумывать, что станет первым в истории купидоном, который караулил своих жертв в подворотне и закалывал их стрелами, как заточкой. Ну а что? Никогда не угадаешь, где тебя возьмет и прикончит любовь — ходи да оглядывайся. А еще он узнал, что этого занудного высокомерного типа зовут Ваня. И что Ваня профессиональный лучник, чемпион России, даже на Олимпийские игры ездил. Ясно тогда, отчего характер у парня такой говнистый — это ж как если бы Джеймсу Бонду нацепили клоунский нос и отправили на утренник с водяными пистолетиками. Работай себе да выгорай изнутри — то ли от позора, то ли от скуки. Вечером, настреляв последние десять стрел и разок даже попав «в яблочко», Федя издал победный вопль и почувствовал себя Робин Гудом. Ваня с этого его комментария, конечно, поржал. Но, уговор есть уговор, и в обмен на сникерс он притащил лук. Так начался их путь к тысяче. Следующие несколько дней, пока Федя целился с плохо скрываемым ужасом и создавал очаровательные в своей непредсказуемости выстрелы, Ваня стоял рядом, скрестив руки на груди, как заправский тренер, и наблюдал за ним. Иногда закатывал глаза и подходил, чтобы поправить стойку, поднять локоть или просто ткнуть пальцем в бок и гадостно посмеяться, если настроение было хорошее. — Ты ради чего так пыжишься? — спросил он как-то раз, стоя со спины и помогая целиться. — Любой нормальный человек уже давно бы принял свою безнадежность и сдался. Федя закатил глаза и недовольно обернулся, едва не столкнувшись носами. — Ну, а я не нормальный, значит. Смотреть на Ваню вблизи оказалось еще хуже. Стали видны длинные густые ресницы, прямой нос с сиротливой родинкой на спинке, бледные веснушки под глазами, рассыпанные, как брызги кофе. Заметив Федин растерянный взгляд, Ваня изогнул бровь и сложил губы в ухмылке. Засранец явно понимал, какое действие оказывает на людей. Федя моргнул, прогоняя оцепенение, опустил тяжелый лук, взвесил его в руках. — Ты все равно не поверишь, — хрипло начал он, кашлянул, заговорил нормально, — но я устроился купидоном. Под любопытным взглядом он попытался ломанно объяснить про резюме, подработку, ангелов, целую кучу денег и запечатанную душу. Дослушав до конца, Ваня выдохнул с видимым облегчением, будто многое прояснилось: — Я знал, что ты поехавший. — Ты мне не веришь? — обиделся Федя. — Да нет, почему… — Ваня по-хозяйски положил подбородок на его плечо, плечо сразу напряглось, — вообще-то у меня бабушка разбирается во всей этой божественной теме. У нее даже своя целительница есть, которая ей гадает и заговоры всякие там отводит. А насчет стрел этих купидоновых она говорила, что… — тут его позвала девушка в розовой куртке, и он нехотя отлепился: — Подожди, я быстро. Уходя, он шлепнул Феде на лоб липучку-наконечник и, хохотнув, оставил того дуться с болтающейся перед носом стрелой. — Да вы настоящий Иван-царевич! — воскликнула девушка, наблюдая как Ваня натягивает лук с гипнотической, нечеловеческой легкостью, как какое-то греческое божество. Сразу захотелось взять глыбу мрамора и обточить по его фигуре. — Ага, или Иван-дурак, — тихо буркнул Федя, отрывая ото лба стрелу, но Ваня все равно услышал. Обернулся со скрипом и метнул нехороший взгляд в его сторону. Погоди, мол, скоро освобожусь — и можешь начать объясняться. Федя сам не понял, отчего сердце зашлось, как бешеное, и так хорошо на душе стало, так приятно, что захотелось вновь и вновь поддразнивать этого гордеца. Девушка была симпатичная и ужасно милая. На Ваню постоянно такие слетались, как пчелы на мед, а тот словно бы не замечал и в знакомстве отказывал с неизменно вежливой улыбкой. Он всем так улыбался. Кроме Феди. С ним он только ворчал, нудел и выпендривался, да ржал как ненормальный, если у Феди что-то не получалось. Короче, вел себя как высокомерный урод. Вот только уродом Ваню никак не назовешь. Федя очень впечатлился, узнав, что тот специально выучил язык жестов ради одного глухого дедушки, постоянного посетителя. «Мне не сложно, ему приятно. — отмахнулся он от восторженного Фединого взгляда. — Я устал ему все время большой палец показывать». Распрощавшись с девушкой, он стер натянутую улыбку и направился в сторону Феди, закатывая рукава. — Что, понравилась тебе, царевич, красна девица? — Не удержался тот, понимая, что нужно срочно валить отсюда, пока эти пластмассовые стрелы не оказались в нем, как шампуры. — Стоять! — рявкнул Ваня, когда Федя рванул со всех ног в сторону аттракционов, заливаясь ребяческим хохотом и выкрикивая на ходу: Ванечка, да я ж пошутил! Ты чего, обиделся? Бежал он, впрочем, не долго. Стрела с липучкой на конце со свистом прилетела промеж лопаток. Пришлось драматично падать и умирать в муках, на потеху собравшейся ребятне. Пока Федя корчился в предсмертной агонии, Ваня подошел и с невозмутимым видом стоял и ждал, когда же тот истечет кровью. — Помер, дурень? — Да. — Молодец. А потом наклонился и резким движением подхватил Федю на руки, да так ловко, что тот только вскрикнуть и успел. Детвора засмеялась и бросилась врассыпную. Федя, болтающийся на плече, как подстреленный олень, попытался извернуться и возмутиться. Но Ваня шлепнул его по бедру и сказал: — Не дергайся, Царевна-лягушка. Щас тебя Иван-дурак расколдовывать будет. Судя по голосу, он улыбался. И стало вдруг так хорошо, так радостно, что Ваня на него не обижается и даже шутит в ответ, что Федя поднял голову к качающемуся небу и смеялся, смеялся, смеялся, чувствуя, как изнутри его переполняют искрящиеся воздушные пузырьки. В обеденный перерыв в качестве извинений ему удалось затащить Ваню на аттракционы. Горки тот кое-как пережил, хотя и вывалился из вагонетки вялый и зелененький, как свежескошенный газон. Федя галантно помог ему проблеваться в урну, принес воды и радостный потянул дальше. У колеса обозрения Ваня замер и с ужасом глянул вверх. Бледный, как покойник, одни глаза выделяются. — Давай без меня. — Боишься? — Нет. — Боишься! — ликовал Федя, толкая его в спину и приговаривая: — Это ты один боишься, а вместе не страшно. Я рядом буду и никуда не денусь, обещаю, все будет хорошо. Он схватил Ваню за руку и затащил в кабинку. — Ты мне веришь? — Нет. — Садись давай. Дверца за ними захлопнулась, и началась Ванина дорога в ад. Колесо медленно поднималось. Ларьки с едой становились все меньше. Ваня закрыл глаза и, не переставая трясти ногой, думал о твердой земле. Однако думать получалось только о переплетенных руках, которые за весь долгий круг так никто из них почему-то и не отпустил, и о том, как Федя незаметно поглаживает его костяшки большим пальцем, будто успокаивая. — Красиво, а? — протянул он мечтательно, прилипнув лбом к своей бледной копии, за которой парк и залив окрашивались в цвет сахарной ваты. В этом году весна наступила рано. Птицы пели свои брачные песни, голуби целовались клювами, сквозь корку льда пробивались нежные цветы. — И совсем не страшно. Ваня пожал плечами, опустил глаза с Фединого отражения. У него на скулах проступил легкий румянец. Федя повернулся, набрал воздуха, чтобы пошутить, но загляделся и забыл, что хотел. Между тем, приближалось четырнадцатое число. Федя вспомнил, что вообще-то пришел сюда тренироваться, чтобы людей влюблять. Один день, думал он, натягивая тетиву и сосредотачиваясь, чтобы выстрелить — брови сведены, язык от напряжения вдавлен в щеку. Он пробовал представить, что стреляет по людям. Интересно, что они почувствуют? На что это будет похоже? Как ощущается любовь? Потому что сам Федя не знал. Будут ли они кричать, если он в них попадет? Упадут, как эти львы и жирафы, или пройдут дальше, ничего не заметив, кроме волнительного покалывания в груди и сладкой тяжести внизу живота? Федя потер грудь кулаком. За эту неделю они с Ваней друзьями успели стать. По крайне мере, он так считал. Хотя, когда Федя радостный прибежал хвастаться, что отстрелял тысячную стрелу, Ваня лишь раздраженно повел плечом и сказал, что менее безнадежным он от того не стал. Обидно, что именно эта неделя и сотрется из памяти, как “сопутствующие обстоятельства”. Без особого энтузиазма Федя ловко поразил несколько мишеней подряд, такой задумчивый, что даже не заметил направленную в его сторону пару удивленных голубых глаз. Однажды к тиру подошел раскрасневшийся прыщавый паренек с девушкой. По воздуху передавалось это острое подростковое волнение: не промахнуться бы на глазах у той, на кого хочешь произвести впечатление! Он долго целился и явно бы промахнулся, если бы Ваня с невозмутимым видом не толкнул ногой стенд во время выстрела. Федя тогда так и замер от удивления. А Ваня, сунув сникерс в рот, повернулся к нему и поднял бровь, что значило: “Че?” Девушка получила свою заветную игрушку и подарила пареньку поцелуй в щеку. Они взялись за руки и ушли. В другой день взрослый одинокий мужчина, возвращающийся с корпоратива под градусом, выиграл здоровенную панду и подарил ее первой проходившей мимо уставшей женщине. Та расцвела и разулыбалась, как школьница. Лук и стрелы — всего лишь предлог сказать главное. Неважно, пятнадцать тебе или сорок пять. — Вань, — тихо позвал Федя, когда тот менял мишени с тигрят и жирафов на алые сердца. — Ну. — Сколько тебе лет? — Какое тебе дело, — ворчливо отозвался тот. — Сто. — Ты знаешь, на что похожа любовь? Ваня вздохнул и прикрыл глаза, явно уговаривая себя не начать швыряться картонными сердцами. — Тебе заняться нечем? Тогда хватит задавать идиотские вопросы и помоги. Федя насупился, но встал рядом и принялся помогать. Ну что он мог поделать, если его так и распирало от идиотских вопросов? Он хотел знать о Ване все: как он тут, чемпион, оказался, почему лук, что у него за родители, почему он высоты боится, какую музыку слушает (наверняка же какую-то душную, типа джаза или электроники), о чем больше всего сожалеет, о чем мечтает, какие костюмы выбирал на детские утренники и когда впервые поцеловался, почему любит сникерс с арахисом и не переносит с грецким орехом, почему, почему, почему. Как будет на языке жестов: «ты невыносимый дурак?» Как сказать: «ты красивый»? Специально ли у сердца такая форма, чтобы его легко было пронзить стрелой? Федя хотел все это знать. Но он четко решил: это не его дело. Завтра наступит день всех влюбленных, он отработает, получит плату, вырежет кусок памяти ангельской лоботомией — и уедет к матери в Сочи. Там, говорят, хорошо. Там, говорят, даже воздух другой, целебный. Может, уйдет, наконец, эта тошнотная питерская тяжесть в груди, будто насекомые под ребрами лапками копошатся. Может, ангелы заплатят столько, что он откроет кафешку в приличном месте где-нибудь на берегу моря. А может, даже хватит, чтобы завести себе девушку. Что — он парень молодой, не урод, член стоит. Что еще нужно? Он вышел из тира и принялся искать глазами Ваню. Солнце уже опускалось за деревья, воздух с залива казался прохладным, а после целого дня у горячей кукурузы он был особенно свежим и сладким. Ваня стоял за углом, красиво подставив лицо ветру, и задумчиво курил. Федя и не знал, что тот курит. — Мы про бабушку твою не договорили, — напомнил он, когда они вместе брели по аллее в сторону метро, сталкиваясь локтями. Небо потемнело, путь освещали только редкие дрожащие звезды и желтые пятна фонарей. Ваня открыл сникерс. Взгляд его сделался потерянным, меж бровей пролегла тонкая складка. — А о чем мы говорили? Он поднял голову. Синие сумерки совсем почернели, и глаза его были такими же — темными, усталыми, беззащитными. Словно он очень давно не спал. — О дне святого Валентина. — Угу, — рассеянно произнес тот, копаясь в памяти, — а ты знал, что его казнили, потому что он тайно венчал легионеров? Типа даже мужиков с мужиками. — Кто? — Валентин. — Зачем он это делал? — Не знаю, — растерялся Ваня, но взгляда с земли не поднял, — наверное, потому что они любили друг друга. Потому что Бог завещал им любить. Федя задумался. — Ну и правильно, что казнили. — весело бросил он, — Мужик, сосущийся с мужиком — это ж мерзко. У Вани едва заметно дрогнули ресницы. Замерла грудная клетка на выдохе. — Да, наверное. Федя ткнул его локтем в бок. — Хочешь сказать, пидоры уже тогда были, при легионерах? Это ж охренеть как давно, еще до нашей эры! Ваня изобразил ухмылку, отвесил ему легкий подзатыльник. — Совсем дурак? А ты думаешь, почему динозавры вымерли? Половину астероидом прибило, а остальные оставшиеся — пидоры. Федя хохотнул, как школьник, услышавший от учителя неприличное слово, и покосился на хмурого Ваню, с которым никогда не ясно, шутит он или говорит всерьез. — Вас этому на уроках биологии учили? — А ты так и не вспомнил, да? — Что вспомнил? Ваня поднес батончик ко рту, откусил, надламывая крошащуюся глазурь. — Мы с тобой в одной средней школе учились. Федя аж на месте подпрыгнул. — Правда? — Ага, — Ваня прожевал и уставился на шоколад, будто тот подкидывал ему картины прошлого, — так бесило на переменах твою радостную рожу видеть. И слышать, как ты горланишь на весь коридор, когда вы с одноклассниками наперегонки в магазин бежали. Ты меня однажды даже с ног сбил на лестнице. Федя улыбнулся, почесал голову. — Я? Сбил? — Ага, — задумчиво повторил Ваня и вздохнул, — потом в качестве извинений сникерс купил, арахисовый. Федя захлопал глазами, развернулся так, чтобы идти спиной вперед и видеть его лицо. Тот смотрел прямо и очень серьезно. — Я запутался, ты это к чему все? Ваня пожал плечом. Он в последнее время вообще каким-то рассеянным стал. Хотя было что-то милое в том, как беспомощно он порой глядел, если Федя подавал ему разбавленный чай с тремя кубиками сахара, как тот любит, или вздрагивал от Фединого громкого голоса, роняя из рук сигарету: “Хорош орать, лось подстреленный! Не в лесу живешь!”. Вот и сейчас не заметил, как Федя у него половинку сникерса откусил, обслюнявив пальцы. Ну и тормоз. — Да так. Дурацкий праздник. — Ваня выбросил фантик в урну, сунул руки в карманы, буркнул с какой-то детской обидой: — Как будто в любой другой день признаться нельзя… И ушел вперед. Федя так и не успел спросить, какие у него проблемы с этим днем и откуда ему известно вот это все, ну… про легионеров. Хотя Ваня умный, че, книжки вон свои умные читает. В школе наверняка популярным был, жаль, Федя не помнит. Оно и неудивительно, что он вообще все на свете знает. Даже про динозавров. *** На следующий день Федя вооружился волшебным луком, закинул на плечо колчан с отравленными стрелами и пришел прощаться. На прилавке, поддерживаемая руками матери, сидела темноволосая девчонка и что-то увлеченно рассказывала, а Ваня делал вид, что внимательно слушает, и серьезно кивал. “Как похожи”, — подумал Федя и улыбнулся, разглядывая Ванин профиль. — “А ведь он был бы хорошим отцом. Умный, красивый, хозяйственный. Повезет его будущей жене”. Мама девочки вдруг засмеялась, и Ваня смутился, порозовел. О чем это они там шепчутся? Чем можно так смутить этого гордеца? Наблюдая издалека, Федя думал, как они с этой девушкой похожи, как подходят друг другу, какой хорошей были бы парой, и в груди вдруг неприятно кольнуло, будто кто-то из откормленных насекомых таки прогрыз себе лаз наружу, проделал дыру в тонкой человеческой перепонке, и теперь оттуда по-февральски сквозит, как с залива, и стягивает холодным узлом желудок. «Послушай-ка, парень, — в голове зазвучали наставления старого ангела. — Любовь — это не игра. Если надо стрелять, стреляй, понял? Не вини себя, если сомневаешься. Когда придет день, пали и пали и не думай, в кого стреляешь, кого влюбляешь и зачем. Понял? Хочешь вернуть душу — стреляй не раздумывай. — он сильнее сжал Федино плечо. — Из-за раздумий купидоны и вымирают». И отчего складывалось ощущение, будто его отправляют на войну? А на войне, как известно, все средства хороши. Федя потянулся к колчану и вытащил ядовитую стрелу. Ничего сложного, нужно всего-то подкараулить удобный момент, в левую лопатку прицелиться, выстрелить. Пускай помучается. У хорошего купидона стрелы навылет проходят. Хотя, наверное, в Ваню со всей силы выстрелить рука не поднимется. То ли дело пуля! Ваня вдруг рассмеялся, откинул голову, качнулся на пятках. Красивый такой, улыбчивый, совсем не надменный. Солнце в волосах играет — будто изнутри светится. Подумать только, неделя всего прошла, а ощущение, будто несколько месяцев. Федя так залюбовался этой явной переменой, что не заметил, как начал устанавливать стрелу не той стороной. Вдруг, словно почувствовав знакомое присутствие, Ваня с улыбкой обернулся в его сторону. Уставился на волшебный лук. Рука, держащая оружие, не должна колебаться, дрожать. А ведь дрожит — да еще как! В итоге Федя еще больше разнервничался, дернулся и случайно ткнул сам себя. Острый наконечник вошел в мякоть ладони, чуть ниже большого пальца. Повисла секунда тишины. А? Что испытывает сапер, наступивший на свою же мину? Все вокруг расплылось, задрожало, ощерилось, перехватило грудь черными щупальцами. На что похоже это чувство? Феде вдруг вспомнилось, как в детстве папа сделал ему лук из ветки и рыболовного шнура, с которым ходил на щуку. Вместо наконечника к стрелам он приматывал расплющенные ржавые гвозди — такими здорово было протыкать уложенные стога сена на лугу. Запах сена дурманил, обволакивал, подначивал делать глупости, скидывать обувь, затем одежду и носиться по лугу голышом, подставляя легкое прозрачное тело теплому ветру, ведь нет ничего прекраснее, чем бежать босиком по росе, по зеленому мху, прыгать с тарзанки в озеро, нырять с головой в прозрачные родниковые воды, подставлять веки солнцу, набивать рот дикой ягодой, хохотать до икоты и на траве растягиваться от счастья, как рыбная тетива, выстреливать себя в небо, протыкая его, будто ржавым гвоздем, впуская в мир ночь и бескрайний космос, целиться собой в звезды, потому что нет ничего красивее далеких сияющих звезд, сбивать их одну за другой, — ведь кто-то должен упасть, чтобы ты загадал желание, так его научили, — и звезды падали, и он ловил их черничным ртом, и загадывал всегда быть самым счастливым, как в этот самый момент. Вот на что это было похоже. Поток давно позабытых ощущений разом хлынул в грудь, как ударная волна. Вдохнуть не получалось, выдохнуть тоже. Что со мной? Отравление? Федя подумал, что сейчас потеряет сознание. Сердце колотилось, пытаясь проломить ребра и вырваться из груди, чтобы быстрее нырнуть в руки одного растерянного дурака — вот оно я, твое, делай со мной что хочешь, можешь гладить, можешь с размаху о землю швырнуть. Казалось, он умрет на месте, стоит Ване подойти, взволновано заглянуть в глаза, нет, он его тут же раскусит, увидит в Фединых зрачках красные трепещущие сердечки, — и сразу все поймет. А смеху-то будет! — Федя? Имя, произнесенное его голосом, ощущалось как крещение в проруби, и Федя вздрогнул, залился краской, кинулся в сторону, натыкаясь на лавку, с ужасом осознавая: Что я наделал? Что же я наделал? Господи, это я что… в него, что ли? В придурка этого? Федя сжал свой волшебный лук и ломанулся в парк, не оглядываясь и обмирая от страха, как тогда, когда остался в лесу один и метался с папиным луком в руках, даже не зная, по кругу или нет, задирал голову, звал отца, ревел, орал широко раскрытым ртом, привыкшим кричать громко, чтобы больше никогда не оставаться одному. — Федя! — за ним гнался разгневанный голос, — Придурок, мать твою, стой! Он не остановился. Рванул быстрее, как дикий кот, вильнул облезлым хвостом меж деревьев, побежал к озеру. Легкие жгло. Голова горела. Черную гладь озера рассекала пара белоснежных лебедей. И отчего считается, что лебедь — символ любви? Федя как-то невпопад вспомнил, что, кажется, эти пернатые выпендрежники влюбляются один раз и пару создают на всю жизнь. А если кто-то из пары погибает, второй погибает следом за ним. Это что получается, он тоже теперь без этого выпендрежника умрет? Какой ужас. Федя простонал и поскользнулся на мокрой траве, взмахнул руками, выронил лук, чудом не упал — его дернули за капюшон с такой силой, что он развернулся и влетел носом в чью-то твердую грудь. Федя поднял голову. Лес расступился, и из чужих глазниц на него выглянули две сияющие звезды. Не оттого ли они так боялись высоты, что были сбиты однажды с неба? Ваня нависал над ним, крепко прижимая к себе, и пытался отдышаться. — Ты охренел? — выдохнул он. — Что за забег по пересеченной местности? А если б грохнулся и руку сломал? Федя смотрел загнанно и не мог вымолвить ни слова. — Отпусти, — прохрипел он, сдерживая слезы. — Нет. — Вань, пожалуйста… — Я сказал — нет. — Ваня не отпускал. Он был злой. И какой-то испуганный. — Ты либо объясняешь, что там произошло, либо мы так до вечера будем стоять. Ваня дышал неровно, глубже, чем обычно. Глаза его потемнели, жадно шаря по Фединому лицу, будто искали что-то, какого-то подтверждения. Наверняка он все видел, так что не было смысла выдумывать. — Я ткнул себя и отравился ядом! Вот! Доволен? — зло бросил Федя и выставил руку в доказательство. Вместо крови из ладони сочилась золотистая жидкость. На, можешь ржать, издеваться, по морде бить, сколько душе угодно, все равно вытерплю, как бы ни было больно, вытерплю, переживу как-нибудь, — это яд внутри меня к тебе тянется, заставляет тебе подчиняться и от одного взгляда вздрагивать. Несколько секунд они молчали, пялясь на порез. Федя отвернулся, отчаянно краснея. А сам весь трясся от холода и, кажется, плакал. Вжик. Послышался звук молнии и шуршание. Вдруг стало тепло и мягко. Ваня закутал их обоих в свою огромную куртку, пряча от посторонних глаз. Хотя вокруг и так никого кроме деревьев и лебедей не было. Пахло арахисовыми батончиками, табаком и разгоряченной Ваниной кожей. Тело среагировало на близость и любимый запах моментально — подкосилось, обмякло, вспыхнуло, будто горячую воду по венам пустили. Возле уха раздался тихий неуверенный голос: — Ты в меня что ли… отравился? — спросил Ваня. Звезды внутри него горели, будто в глазах было по синему газовому огоньку. — Я что, по-твоему, специально? — огрызнулся Федя, глядя на красные покусанные губы и чувствуя себя каким-то внезапно отупевшим. — Я ж тебя, дурака, проучить хотел! Смеешься там, улыбаешься своим девицам… Они стояли так близко, что он слышал, как быстро колотится Ванино сердце, и ни черта не понимал. Чего это он? Бежал долго? — Так ты приревновал из-за того, что я не с тобой, а с кем-то другим смеялся? — Ваня хитро улыбнулся, как довольный кот, наклонился ближе к уху, понизил голос: — К кому больше, к моей сестре или моей племяннице? На твоем месте я бы ставил на племянницу, она иногда такие номера выдает… Федя открыл рот. Закрыл. Ванино лицо медленно, неумолимо начало краснеть от сдерживаемого смеха. — Не смей. — предупредил Федя. — Я не… — Я чувствую, ты сейчас лопнешь. — Нет, я просто… — Ваня! — Господи, — выдохнул Ваня, и его прорвало. Он согнулся, утыкаясь лбом в Федино плечо и трясясь от беззвучного хохота. — Так ты… ты не соврал тогда ахахаха, ты поэтому пришел в тир учиться… ахахахах! Еще и к сестре… — Я тебя ненавижу. — … сам в себя выстрелил! — Я случайно! — Купидон-самоубийца! Ангел любви, влюбившийся в… Федя не выдержал, схватил его за воротник, привстал на цыпочки и поцеловал. Зажмурившись, резко ткнулся мокрыми губами в губы, чтобы заткнуть этот дурацкий смех. И совсем не по-пидорски! Это сработало, потому что Ваня замолчал и замер. А потом Федя, полумертвый от страха и возбуждения, почувствовал губами его улыбку, его ореховый привкус от шоколадок, услышал как тот выдохнул что-то похожее на “наконец-то”, и его руки легли Феде на поясницу, притягивая ближе, вжимая в себя так, что между телами не могла бы пройти ни одна стрела. Его рот приоткрылся, настойчивый язык скользнул внутрь, и Федя почувствовал, как в грудь хлынула влажная звездная ночь, и цветочное поле, и темный лес, и все самые счастливые и самые пугающие воспоминания одновременно, как подкосились ноги и закружилась голова. Как в штанах стало ужасно тесно, а от того — больно. Отстранившись, Ваня прислонился лбом к его лбу и улыбнулся. — Сестра просто напомнила, как ты в одних трусах по школе от физрука бегал, когда пивной тайник его обчистил. — прошептал он, тяжело дыша. — Так что я только с тобой так смеюсь, дурень. И уже очень-очень давно. У Феди от этой ласки и этих слов слезы хлынули с удвоенной силой. Какой кошмар, стоит ревет тут, как девчонка, и не понимает, что с ним происходит и как это остановить. — Ну все, все, успокаивайся, кто ж захочет такого плаксивого ангела в мужья брать? — приговаривал Ваня, водя большими пальцами по его заплаканному, испуганному лицу, не осознавая, что делает только хуже. Потом обнял, положил руку на затылок, прижал к себе и повторил тихо, как ребенку: — Все хорошо. Я рядом и никуда не денусь. Ну-ну, страшно, знаю, сейчас пройдет. Только в одних трусах не убегай больше. — А я без трусов побегу. — всхлипнул Федя наперекор. Ваня качнул головой, с улыбкой протянул: — Вот на это я бы посмотрел. — Извращенец. Федя закрыл глаза и, почувствовав, как длинные пальцы перебирают его волосы на затылке, позволил себя утешить. Прижался носом к Ваниной шее, к пульсирующей венке, растворяясь в одуряющем запахе. В голове звенело и мутило, будто у него было легкое сотрясение. Это его душа сейчас где-то в банке кувыркается? Он почувствовал, как напряженный член упирается во что-то твердое. И большое. Явно побольше сникерса. Нахлынувшее возбуждение окончательно отключило мозг, который теперь то и дело возвращался к сникерсам с глазурью, застывшей в форме набухших вен, и первому поцелую. Они же сейчас по-це-ло-ва-лись, правильно? Ему не показалось? Как это возможно? Они же оба… парни. В голове вдруг всплыл рассказ про легионеров. И еще почему-то про мертвых динозавров. Пока Федя в своем бреду перебирал все виды динозавров, которых только знал (выходило не больше четырех), Ваня тем временем деловито закутал его в свою куртку и за руку потащил обратно к тиру, терпя ноющую боль в паху и не переставая прокручивать в голове слова племянницы, сидящей на прилавке: «Ты того смешного дяденьку очень любишь?» «Что? — удивился он, оборачиваясь на Федю. — С чего ты это взяла?» «Папа такими же глазами на маму смотрит. А он ее очень любит». «Ничего подобного, — запротестовал Ваня, надувая щеки, — просто смешной дяденька — дурачок». — Сиди ровно, — велел он, обрабатывая Федин порез перекисью, — сейчас пластырем края стяну и забинтую. Останется золотой шрам на память. — Не останется. Я завтра все забуду, — шмыгнул носом Федя. — И тебя тоже забуду. — Уж прости, но меня забыть у тебя уже не получится, — пожал плечами Ваня, — порез не даст. Ты теперь ко мне намертво судьбой привязан. — Привязан? — До глубокой старости. — И никак это не отменить? — то ли с ужасом, то ли с надеждой спросил Федя. Ваня, сдерживая улыбку, со вздохом покачал головой: прости, мол, никак. — Получается, я не умру? Ваня прыснул, но быстро взял себя в руки. — Не умрешь ты, балда. Кто мне тогда в старости надоедать будет? Федя икнул и прерывисто вздохнул (то ли с облегчением, то ли от страха), когда Ваня разорвал упаковку бинта. Закончив с раной, тот выпрямился, откашлялся и, снова напустив серьезный вид, вытянул вперед ладонь. — Дай мне свой лук. Федя вскинулся. — Еще чего, это табельное оружие! — Дай сюда. — нетерпеливо потребовал тот. — А то ты жабу с гадюкой поженишь. И это я заберу. Мало ли, еще в кого отравиться захочешь. Пожалей несчастных. — Он потянулся и быстро потерся носом о его нос, чтобы смутить окончательно и вырвать из ослабших Фединых рук колчан. Тот открыл рот, и Ваня тут же поцеловал его снова. Уже увереннее. Уже зная, что можно. — На, Царевна-лягушка, — он отстранился и пихнул ему в грудь алое сердце, — с Днем казненного Святого Валентина. Федя, закутанный в его куртку, зарделся. Обнял огромное плюшевое сердце, сложил на него голову, совершенно не понимая, что все это значит. Так он же в него не выстрелил. Или выстрелил? Говорят, купидон слеп, — его даже изображают с плотной повязкой на глазах. Похоже, в случае с Федей купидон невообразимо туп. И изображать его следует с головой вместо задницы. — А ты куда? — тихо спросил он, глядя на то, как Ваня закидывает на спину колчан со стрелами. — Душу твою возвращать, куда ж еще. Жди здесь. — Ваня крепко сжал волшебный лук, выпрямился во всей красе, благородный царевич, хоть сейчас на чемпионат отправляй или в мраморе высекай, и сказал, не оборачиваясь: — И не ври больше в резюме. Будет тебе уроком. Кончики его ушей при этом горели так, что можно было прикуривать. Он уже прошел несколько метров, как Федя вдруг заорал ему вслед: — Какую музыку ты слушаешь? Ваня дернул плечом, крикнул: — Хаски, наверное? Федя смотрел на аккуратно наложенную повязку и улыбался, чувствуя, как где-то под кожей разливается, пульсирует сладкий яд. Ваня, готовый на радостях разобнимать весь мир, так и не объяснил ему, что никакого яда на золотых наконечниках на самом деле нет. Бабушка рассказывала, что волшебные стрелы покрыты лишь тонким слоем ангельского афродизиака, помогающего людям осознавать собственные чувства. И созданы они для того, чтобы души, предназначенные друг другу судьбой, не облажались и не прошли мимо при встрече, едва коснувшись руками или встретившись взглядами. Поэтому ангелы и не боятся их дурачкам земным выдавать — пускай стреляют себе налево-направо, хуже от этого никому не будет. А любви в этом удивительном мире станет больше. Ведь Бог завещал нам любить. P.s. от Вани: А динозавры на самом деле вымерли, потому что не захотели церкви строить. Аминь.