twist in my sobriety

сегодня дома на редкость шумно — даже для троих человек. повод вроде как имеется — торфинну стукнуло восемнадцать, и по этой причине два великовозрастных придурка, один прикипевший к самым нервам и второй идущий с ним в комплекте, особенно по пятничным вечерам, решили, что отличной идеей будет собраться всей кучей. и открыть бутылку вина — «ну что ты как пидор какой-то, нормальные мужики пиво пьют» «ой, хорош заливать, пей своё пиво сколько угодно, bølle» — и попытаться торфинна споить. днём эйнар уже успел до него с любовью докопаться, сгрёб так, что у торфинна затрещали рёбра, а потом уже дома его обнял и бьорн, и торфинн смог выдавить из себя только какой-то всхрип в качестве благодарности. аскеладд хоть не стал издеваться дополнительно. но сфоткал, а потом ещё сунул торфинну в лицо палугу, которая облизала ему нос и истоптала лапками щёки. торфинн даже не может злиться. — теперь ты можешь нести уголовную ответственность, мои поздравления, — говорит ему аскеладд, и торфинн только фыркает. впрочем, чем дальше, тем активнее аскеладд его дразнит, хоть и смотрит как-то вскользь, и торфинн в конце концов рявкает на него, чтоб заткнулся — не помогает. никогда не помогает. поэтому торфинн заливает в себя остатки пива из банки — он же не пидор какой-то — и раздражённо утопывает на кухню, толком и не зная, зачем. поэтому вскоре он возвращается, цапает себе ещё банку пива и кусок пиццы, на котором будет поменьше оливок. праздничная пицца, в которую они натыкали свечек, и торфинн озвучил желание, чтобы эти оба упились уже окончательно и перестали действовать ему на нервы. аскеладд в ответ на это только рассмеялся и отсалютовал торфинну бокалом. а сейчас он наклоняется к торфинну, стоит ему отвлечься на палугу, хочет было что-то сказать, но торфинн клацает на него зубами, и у аскеладда вздрагивает рука, и вино пачкает расстегнутую рубашку. — пацан, это же эмма уиллис, — усмехается аскеладд, осматривая пятно. — хуиллис. сам виноват. — торфинну почти стыдно, но что, ему это показывать ещё? вместо этого он вгрызается в свой кусок пиццы и старается не думать. бьорн втягивает его в разговор, рассказывает, улыбаясь, какую-то армейскую байку, и торфинн переключается; не хочется ему смотреть на то, как аскеладд, вставая, слизывает с запястья пару натёкших капель. но вскоре вторая банка пива всё-таки делает своё дело — или третья? — и торфинн решает избавить этих двоих от своего общества. сами разберутся и наразвлекаются. всё равно всё чаще переходят с английского на, кажется, ещё два языка; с долей досады торфинн отмечает, что валлийский, этот шипящий и жутко странный язык, даётся бьорну лучше, чем ему, хотя торфинн и не пытается особенно. надо ему ещё учить язык, который аскеладд так любит. пошёл аскеладд нахрен. и язык его пошёл нахрен. поэтому торфинн уходит умыться, не особенно намереваясь возвращаться. и тут, только заглянув в ванную комнату и даже не успев включить свет, замечает её. небрежно брошенную на стиральную машинку рубашку. даже внутрь закинуть не потрудился. торфинн закатывает глаза: ну и кто из них клал на порядок в доме? всё приходится делать самому. вот только сделать он так ничего и не решается, даже лишний шаг к машинке: злополучная шмотка с вызовом белеет на него, пока торфинн, щурясь, сверлит её взглядом в ответ. замечает свежее винное пятно на рукаве. засранец старый. в этот момент из гостиной раздаётся дружный заливистый гогот, и торфинн едва не подпрыгивает на месте. прямо сейчас в его голове рождается очень, очень плохая идея, маячит, как назойливая муха. ему точно стоит пойти спать. дороги до гостиной и обратно ему должно хватить, чтобы передумать. выкинуть эту глупость из головы. но всё равно ведь никто не хватится до утра?.. скорчив мину покислее, он шумно — чтоб наверняка заметили, а то знает он их — топает до эпицентра праздника, в просторную проходную комнату. источник безудержного веселья тут как тут: две довольные поддатые рожи оборачиваются на торфинна практически синхронно. аскеладд аж светится — настолько хороша была шутка развалившегося рядом бьорна? или праздничный бар? он сидит в одной из своих идиотских футболок, качая в руках какой-то-по-счёту бокал вина. — что, детское время? пора баиньки? — в этом доме детей больше нет, — фыркает торфинн, — или твоя башка уже даже этого запомнить не может? — ах да, ну разумеется, — ему кажется, что аскеладд долю секунды смотрит сквозь, а не на него; его глаза больше не улыбаются. — так чего хотел-то? а и в самом деле, чего торфинн хотел? пожелать спокойной ночи? как сентиментально. стратегически прошвырнуться до гостиной и убедить этих двоих, что будет у себя ни-в-коем-случае-не-делать-глупостей с этой минуты и до утра? — попросить не ржать так громко, — бурчит первое, что приходит на ум. он устал достаточно, чтобы заснуть даже под канонаду. эти два дебила не смогут в самом деле его потревожить. — потому что я спать. каким-то образом улыбка аскеладда становится только ярче. — желание именинника — закон. так ведь, а, бьорн? — он пихает друга локтем, и тот серьёзно, будто и в самом деле задумавшись, кивает, хотя по факту вряд ли вообще вникает в суть разговора. брови торфинна ползут вверх: когда в последний раз старик так легко с ним соглашался? даже уколоть не потрудился? либо заболел, либо перебрал: третьего не дано. разбираться в этом сейчас торфинн, конечно, не будет. он пожимает плечами и плетётся к выходу из гостиной. — сделаю вид, что не заметил подвоха, — бросает через плечо, уже стоя в дверном проёме. подумав с секунду, всё-таки добавляет: — ночи. — до завтра, пацан, — отзывается бьорн за них обоих: аскеладд на него почему-то даже не смотрит. да и хер с ним. а торфинн, не доходя до лестницы, сворачивает в тёмную ванную. белую ткань всё ещё видно даже так, в темноте, а сам он вдруг чувствует себя вором. но разве он делает что-то действительно запрещённое? да и вообще вернёт одолженное на место рано утром, старик наверняка ещё будет видеть сны. темнота притупляет реальность происходящего, а значит, как будто бы можно, и торфинн цепляет рубашку за отворот. в свою комнату он поднимается быстро, но тихо, разве что недвусмысленно громыхнув дверью. скудно подсвеченная только уличными фонарями рубашка кажется ещё ярче. торфинн чуть сминает её, глупо уставившись на новообретённое (а точнее, позаимствованное) сокровище в своих руках. он не то чтобы думал, что будет делать с ней дальше. так и становятся на скользкую дорожку, невесело думает торфинн. сначала рубашки, потом деньги, а потом здравствуй, криминальная жизнь. может, незаметно спуститься и отнести проклятую туда, откуда взял? её точно ещё не хватились: судя по приглушённому — вот спасибо, – но различимому смеху внизу, вечеринка продолжается. подумать только, день рождения у него, а больше всех празднуют эти двое. но да завтра же ведь и так не хватятся. наверное. торфинн стискивает зубы. а потом швыряет злополучную тряпку на кровать, пока сам идёт приоткрыть окно, переодеться и вот это вот всё. не хочется, вообще-то: он выпил и порядком устал за этот безумный день, но разбираться с последствиями своих же импульсивных решений хочется ещё меньше. особенно когда эти самые последствия теперь будут соседствовать с ним до утра. в постель торфинн заваливается, даже её не расстелив: так, плюхается на покрывало, свесив ноги с края. бросает косой раздражённый взгляд на новую соседку. как будто она сама материализовалась в его комнате на его спальном месте. он ни при чём. ему не хочется, чтобы день заканчивался. он вообще-то действительно хорошо его провёл: аскеладд надумал лично забрать его после занятий, выдернув из гранитно серых научных будней прямо в праздник. в его день. торфинн так и просидел с ним и бьорном до самой ночи, искренне наслаждаясь скромной, но привычной компанией. он даже почти не пьян; точно не алкоголем, но лёгкой и свободной атмосферой. глупыми историями, которых нашлось с десяток даже у обычно немногословного бьорна. хрипловатым смехом, таким искренним, каким его, кажется, торфинн ещё никогда не слышал. вот же чёрт. он поворачивается спиной к окну, мстительно стукнув кулаком по матрасу рядом. а потом разжимает ладонь. разглаживает появившуюся на рубашке складку. объяснить себе, почему после так и не убирает с неё руку, торфинн не может. только сверлит взглядом пятна света на тёмной стене, пока большой палец начинает машинально поглаживать какой-то из швов. должно быть, он всё-таки перебрал. алкоголь ударил в голову. торфинн морщится, чувствуя, как кровь приливает к лицу: вот и к чему ему помнить, как по жилистому предплечью несколько капель этого блядского вина стекло под закатанный рукав? помнить, как весело и тепло блестели светлые глаза? и как сверкнули хитрее, наверняка поймав торфинна наблюдающим за этим беспорядком задумчивее, внимательнее обычного. испортил выходную рубашку и доволен, точно перебравшая кошачьей мяты палуга. ну что за человек такой? да ведь это старику должно быть стыдно со своих выходок, не ему, думает торфинн, с раздражением ткнувшись в постель с чего-то теперь горящим лицом. ему кажется, что он чувствует пресловутый сладковатый запах — настолько спьяну разыгралось воображение? — и… какой-то ещё, привычный и незнакомый одновременно. одеколон. хорошие сигареты. пот. разогретое алкоголем и насыщенным вечером тело. тёплая кожа. должно быть, терпко на вкус. а с вином ещё и сладко. разве аскеладд касался его раньше так же много, как сегодня? спарринги не в счёт. а тут то за плечи сгребёт, то взъерошит волосы, то дёрнет издевательски за ухо. торфинн крепче сжимает веки и глубоко вдыхает. жадно. нет, конечно — пахнет не от постели, а от рубашки, в которую он зарылся лицом. и видят боги, он хотел бы, чтоб этот запах пропитал все его простыни. а может, и его самого. но утром он обо всём забудет. утром никто ни о чём не узнает. ткань между пальцами неожиданно шелковистая, мягкая, кажется чуть прохладной. торфинн на локтях подтягивается ближе, крепче вжимая рубашку в матрас. она теперь точно помнётся: с таким-то энтузиазмом, с которым торфинн продолжает комкать её в кулаках. да и плевать уже, он просто… хочет ещё немного… у ворота запах гуще и ярче. не открывая глаз, торфинн касается отлёта приоткрытым ртом. вдыхает сквозь зубы. он вспоминает, как аскеладд расстёгнул ещё одну пуговицу и поправил этот самый воротник, под которым можно было увидеть чуть покрасневшую от тепла и алкоголя кожу. как качал в длинных пальцах бокал с вином, и на предплечье едва заметно двигались мышцы. ему не стоит об этом думать; но он всё равно думает, пока зарывается носом в ткань и жмурит глаза. отчего-то он пытается отчётливее представить тело, которое обычно было спрятано под тканью; этой какой-то жутко дорогой тканью, чуть ли не вручную сотканной бедными филиппинскими детьми, что бы там ни писали на рекламных брошюрах. торфинну иногда удавалось высмотреть аскеладда, когда тот, например, ещё не успев надеть рубашку, выходил в одних только брюках и майке из спальни с телефоном у уха, чтобы проверить что-то на ноутбуке. или когда шёл из ванной в спальню после душа, взъерошенный и мокрый, надев только домашние штаны. или вообще в одном полотенце. торфинн цепляется мысленным взором за маячащие перед ним голые руки аскеладда, за его кожу, вид которой добывал по кусочкам, точно собирал какой-то пазл. представляет под тканью рубашки тёплую грудь, вспоминает, как ощущалось чужое дыхание, когда аскеладд беспардонно приобнимал торфинна со спины иногда — или как зажимал в хватке, когда они тренировались. аскеладд объяснял это тем, что торфинну нужно уметь постоять за себя, но последние месяцы торфинн мог думать только о том, как крепко прижимается к его горлу напряжённое предплечье с вьющимся по нему чернильным драконом. потом он, конечно, выкручивался, но фантомное прикосновение ещё долго держалось на коже. торфинн, не глядя, подбирает рукав рубашки, от которого особенно ярко пахнет вином, и прижимает его к собственной щеке. расстёгнутая манжета скользит по плечу, и торфинн, осмелев, пробует представить такое же лёгкое касание чужой руки. вот только его воображение быстро выходит из-под контроля, и жёсткая кисть плотно ложится ему на плечо, сжимает, касается основанием ладони ключицы, и пальцы словно бы вплавляются в кожу. вдохнув поглубже, торфинн представляет, как эти же пальцы забираются под воротник его заношенной футболки, ближе к коже. от ощущения прикосновения хочется выгнуться. вместо того, чтобы перестать, торфинн представляет руки, скользящие по его плечам, по лопаткам и, совсем стыдливо, по волосам. это кажется жутко неправильным — и он вспоминает, как ощущалось чужое тепло, как аскеладд усмехался ему почти на ухо, поймав в захват. он представляет, что аскеладд и сейчас прижимается грудью к его спине, тяжело и плотно, и вдруг чувствует, как у него горят щёки. как кровь приливает к паху — господи, ему совершенно точно не стоит думать об этом. не думать о том, как аскеладд ставит подбородок ему на плечо, касается щекой шеи, держит крепко и так, что торфинну не хочется на самом деле вырываться. и рука аскеладда ложится ему на талию, на живот, спускается ниже, повторяя движение самого торфинна. нет. грубоватые подушечки лезут под край боксёров, щекотно шкрябнув по животу. торфинн задерживает дыхание — а может, просто забывает, что надо дышать. нет. ладонь плотно проходится вверх-вниз по боку, горячей тяжестью ложится на бедро. было бы неплохо, будь их там сразу две. нет. пальцы, которые обхватывают его кольцом, шершавые. крупнее, чем у него самого. сильные — но сейчас осторожные, пусть и настойчивые. ему нельзя об этом думать. ему не… рука движется с трудом, скудно растёртая по стволу естественная смазка не слишком помогает, но сейчас это не имеет значения. должно быть, сейчас он заслужил именно так: беззвучно, неудобно, насухую. запястье затекает, и торфинн приподнимает бёдра, меняя угол, жмурится до рези под веками: ему стыдно и жарко, ему так хочется; не разрядки, чего-то большего. кого-то?.. — ну и куда ты так спешишь? запах аскеладда забивается в нос, торфинн чувствует его даже во рту. он снова жмётся приоткрытыми губами к гладкой ткани, и его пальцы вздрагивают, обхватывая член крепче. — давай, расслабь руку. он крепко, с каким-то странным отчаянием кусает ближайшую широкую складку; она противно скрипит на зубах, но торфинн и не думает её отпускать. только ритмичнее, несдержаннее двигает всё же более расслабленным кулаком; чем раньше всё это кончится, тем раньше он уснёт. и тем быстрее воспоминания об этом… помутнении сотрутся из его нетрезвой памяти. — вот так, мой мальчик. бёдра окатывает мурашками; в здравом уме аскеладд никогда бы не был так мягок, не звучал так. и всё-таки торфинн прокручивает обращение в голове снова и снова, этим низким, вкрадчивым голосом. какой же стыд. — про дыхание тебе тоже нужно напоминать? зубы всё-таки приходится разжать — пара глубоких вдохов ему сейчас и впрямь не помешает, — а вот в рубашку торфинн вцепляется с новой силой, каким-то чудом умудряясь до сих пор её не порвать: пальцы ноют от того, как крепко стискивают ткань, тянут выше, прижимают к горящему лицу. у него кружится голова, а во рту пересохло. в собственных шумных вздохах ему мерещится низкий сдавленный смех. хриплый шёпот и непристойная бессмыслица на ухо. край рубашки щекочет щёку, и торфинн представляет, как взмокшей скулы касаются сухие губы. сначала скулы, потом ниже, угла челюсти, и торфинн задушенно мычит, не разжимая зубов; губы касаются его шеи, и он чувствует выдох на коже, пока думает об ощущении веса руки на своём боку, сзади, и представляет касание языка к коже. аскеладд в его фантазии прижимается к нему плотнее, проводит языком по взмокшей шее, отодвигает носом отросшие пряди волос и снова выдыхает, горячо и шумно. вдыхает. они оба дышат друг другом — и не могут надышаться. торфинну так хочется верить в это. — как давно я этого хотел. ещё одна вольность, ещё одна слабость — торфинну сложно позволить себе признать собственную потребность в том, чтобы его хотели. хотел этот конкретный человек, чью руку торфинн сейчас представляет ласкающей его, чьё тело он представляет прижавшимся к нему, так близко и жарко, что можно почувствовать сердцебиение в чужой груди. — как я хочу тебя. торфинн прерывисто вдыхает и толкается бёдрами к собственной руке, слышит тяжёлый выдох на ухо. пробует представить, как ощущалось бы чужое возбуждение. как-то ради интереса он пытался смотреть порно с мужчинами — и не особенно проникся. там не было нужного ему лица, нужных ему рук, нужного ему голоса. пока чувствует вдохи и выдохи, отпечатывающиеся на его шее клеймами, следующие за ними касания губ и зубов, торфинн перестаёт отгонять ещё парочку воспоминаний. аскеладд, насквозь мокрый, стоит по колено в воде, в какой-то мелкой речушке и смеётся. мокрая рубашка прилипла к телу, джинсы облепили бёдра тяжёлой мокрой тканью, и аскеладд дурачится, расхаживает в воде, то раскидывая руки и декламируя что-то, то отвешивая почти театральные поклоны. это зрелище не предназначалось ему, торфинну, но торфинн подсмотрел и запомнил. запомнил, как аскеладд стянул рубашку, отшвырнул её куда-то в сторону берега и остался голым по пояс, и солнце тогда осветило тёплым рыжеватым светом его плечи и спину, поджарые бока. сейчас торфинн представляет, как мог бы их касаться. как вода бы плескалась вокруг его ног, и как аскеладд мог бы зарыться руками в его волосы, склониться ближе, прижаться мокрой кожей к его. торфинн вздёргивает вторую руку к лицу, зажимает ладонью рот и заодно вдыхает запах с ткани глубже, пока всё резче ласкает себя, почти грубо. он представляет кадр за кадром, мешает воспоминания с фантазией — аскеладд стоит вплотную к нему посреди реки, и его пальцы щекотно и мокро касаются шеи торфинна. представляет — аскеладд сбивает его с ног, вывернув руку, и жёсткий ворс ковра впивается торфинну в плечо и щёку, когда аскеладд наваливается сверху, усмехающийся и раззадоренный победой в спарринге. представляет — аскеладд обнимает его со спины, пока они вдвоём пытаются умоститься на узкой постели, и дрочит ему, шепчет что-то на ухо, сам дышит тяжело и возбуждённо, и жмётся бёдрами ближе. — но тебе этого мало, правда? жадный мальчишка. о, как же он прав; торфинн то ли взрыкивает, то ли всхлипывает, не слыша, как двигается его собственная рука. он слушает воображаемый голос. — ты бы хотел, чтобы я был с тобой всю ночь. чтобы ты мог называть меня садистом, извращенцем и бог знает как ещё, чтобы я делал с тобой, что захочу. о, как бы торфинн хотел этого. он чувствует, что до разрядки ему осталось немного — но ему так нужно ещё немного этого голоса. он так хорошо запомнил его за эти годы, что сейчас совсем несложно представить его чуть более хриплым от возбуждения. или представить смех, переходящий в низкий негромкий стон. торфинн научился хорошо прятаться — и подслушивать научился тоже. краснея при этом, кажется, с головы до пят и потом и ругая себя, и старика смеривая по утрам недовольными взглядами. а тот только отшучивался: «да ладно тебе, не так уж мы и шумели. и всё равно она уже уехала, собирайся давай.» невыносимый. — хотя не то чтобы я дал бы тебе много говорить. торфинн только сейчас позволяет себе представить это как диалог. — правда? — правда. а теперь кончай. торфинн тяжело вздыхает, уткнувшись носом в смятую ткань, чувствует, как безжалостнее становятся движения крупной жёсткой ладони; это ведь не торфинн, это всё он, это всегда аскеладд- — хороший мальчик, — звучит эхом в голове торфинна, пока его пробирает оргазм, тяжёлый и оглушающий. сквозь биение пульса в голове торфинн слышит с первого этажа смех, приглушённый полом и тем, что торфинн просто не особенно слушал, что происходит вокруг; тут же накатывает стыдливый румянец. но торфинн слишком занят тем, чтобы удержать фантомное ощущение чужого тела рядом. к счастью, подогретое алкоголем воображение ему не отказывает — позволяет вслепую завернуться в покрывало, а потом снова уткнуться лицом в смятую рубашку. какая-то часть торфинна хочет её сгрызть, чтобы не осталось улик, но он не успевает. сначала думает, что просто подождёт ещё немного, ну самое позднее до утра, а потом закинет рубашку в стирку с остальными вещами, как будто ничего и не было, аскеладд просто проглядел; если он вообще заметит. а потом он засыпает; в этот раз ему почти ничего не снится. только какие-то размытые образы. кажется, ночью приходит палуга, сворачивается клубком у него в ногах, а утром торфинн чувствует щекой мягкую ткань, чувствует запах другого человека — и вскакивает, не сразу различив реальность и сон и попросту испугавшись, а потом понимает, что самого аскеладда рядом всё-таки нет. с одной стороны это успокаивает, с другой всё-таки, и торфинн позволяет себе подумать эту мысль очень ненадолго, всё-таки немного досадно. впрочем, шаги в коридоре торфинн слышит уже сейчас, и решает пока что повременить с тем, чтобы вернуть рубашку на законное место. выглянув за дверь, он видит аскеладда, который, зевая, выходит из ванной и на ходу вытягивает из пачки сигарету. — доброе утро, именинничек, — сунув сигарету в зубы, говорит он и ерошит торфинну волосы, пока проходит мимо. — как тебе жизнь в новых условиях, где тебя могут посадить на электрический стул за краденую шоколадку? — пошёл в жопу, — рефлекторно выплёвывает торфинн и, хлопая дверью, даже немного рассчитывает прихватить так аскеладду руку. не получается. — в пределах видимости не наблюдаю, — отзывается аскеладд. — ты ж дверь закрыл. — ты- да блять! ну а вот что, если бы не закрыл? что, тогда аскеладд тоже бы просто отшучивался? или, может, всё-таки нет? торфинну так хочется думать, что в каких-то там особенно удачных обстоятельствах у него мог бы быть шанс. он давит эту мысль практически сразу — но до конца задушить не может. рубашку он не возвращает ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю. прячет у себя то у подушки, то закапывает среди вещей, но всё никак не может с ней разобраться. а потом, через пару месяцев, торфинн решает, что ему скучно, и что ему нужно докопаться до устроившегося перед телевизором с палугой аскеладда, и он спрашивает: — что ты смотришь? — порно, — отвечает аскеладд, как ни в чём не бывало, и глаза у торфинна закатываются сами собой. всё как всегда.