Вкус соджу на твоих губах

Осенний воздух в Сеуле был обманчив. Днем он еще казался мягким, но к вечеру, когда они вышли из здания KBS после записи музыкальной программы, холод пробирал до костей. Джимин плотнее запахнула свободное пальто песочного цвета, его воротник касался ее подбородка, скрывая тонкую шею, унизанную ниткой жемчуга. Рядом, чуть поодаль, шла Минджон. На ней была короткая кожаная куртка, под которой виднелся лишь край топа, совершенно не по погоде. Минджон всегда мерзла, но предпочитала выглядеть эффектно, чем тепло. Ее темные волосы, собранные в небрежный пучок, открывали изящную линию скул и длинную шею, к которой Джимин отчаянно запрещала себе даже мысленно прикасаться. — Опять пялишься, — не оборачиваясь, тихо сказала Минджон. Ее голос был ровным, но в нем слышалась стальная нотка усталости. Джимин отвела взгляд от дорогой сумки, которую Минджон сжимала двумя руками, и уставилась на мокрый от недавнего дождя асфальт. В лужах отражались неоновые вывески, расплываясь яркими кляксами. — Я смотрела, не уронила ли ты перчатку, — солгала Джимин. Голос прозвучал слишком тихо, слишком неуверенно. Минджон резко остановилась и развернулась. В полумраке переулка ее глаза блестели, как у дикой кошки. В них читалось раздражение, но под ним — что-то другое. То, что они обе отказывались называть своими именами. — Хватит, Джимин, — выдохнула Минджон, и в этом выдохе изо рта вырвалось облачко пара, тут же растаявшее в холодном воздухе. — Твои взгляды... они тяжелые. Их чувствуют все. Менеджер уже два раза спрашивал, все ли у нас в порядке. Джимин поджала губы, чувствуя, как холод пробирается под тонкий кашемир пальто. Она смотрела на Минджон, на то, как ветер играет с выбившейся прядью у ее виска, и чувствовала знакомую пульсацию в висках. Желание было физическим, почти болезненным. Оно душило ее гримом в тесных комнатах ожидания, путалось в наушниках во время репетиций, пряталось в складках сценических костюмов. — А что не так? — спросила Джимин, делая шаг вперед. Между ними оставалось не больше полуметра. Расстояние, которое на сцене казалось естественным, здесь, в пустом переулке, превращалось в поле битвы. — Что именно им отвечать? Что Ким Минджон смотрит на меня так, будто я должна быть ее, но при этом отворачивается, как только наши глаза встречаются? Минджон вздрогнула, будто Джимин ударила ее. На секунду маска безразличия спала, и Джимин увидела это: такую же тоску, такую же жажду, смешанную со страхом. Минджон прикусила нижнюю губу — привычка, которая сводила Джимин с ума еще с времен трейни. — Не надо, — прошептала Минджон, и в этом слове было столько боли, сколько не было ни в одной их балладе. — Ты знаешь, что будет, если... если кто-то узнает. Если эти слухи, которые уже ползут по форумам, подтвердятся. Вчера вечером Джимин листала фан-сообщества. Она видела скрины, на которых они с Минджон просто стояли рядом на сцене, но подбородок одной был чуть повернут к другой, а губы расплывались в едва уловимой улыбке. «У них химия», «Они слишком много смотрят друг на друга», «Интересно, что между ними?». Эти комментарии жгли пальцы. — Мне плевать на слухи, — выдохнула Джимин, делая еще один шаг. Теперь их разделяли сантиметры. Она чувствовала запах парфюма Минджон — терпкий, с нотками дерева и бергамота. Запах, который преследовал ее во снах. — А мне нет! — голос Минджон дрогнул, сорвавшись на сиплый шепот. Она подняла руку, словно хотела оттолкнуть Джимин, но ладонь замерла в воздухе, а затем мягко, почти невесомо, легла на лацкан ее пальто. — Я не хочу, чтобы тебя... чтобы нас... разорвали. Я хочу петь. Я хочу, чтобы мы были на сцене. Если мы переступим черту, мы потеряем все. Ты понимаешь? Джимин смотрела в ее глаза, такие близкие. В них блестели слезы, которые Минджон никогда бы не позволила себе пролить при посторонних. Джимин знала, что если она сейчас просто поцелует её, то мир рухнет. И эта мысль была одновременно пугающей и сладкой. Она медленно, безумно медленно, подняла свою руку в тонкой кожаной перчатке и коснулась пальцев Минджон, все еще сжимающих лацкан. Через перчатку она не чувствовала тепла ее кожи, но это прикосновение было электрическим разрядом. — Я знаю, — сказала Джимин так тихо, что слова унес ветер. — Поэтому я молчу. Поэтому я смотрю на тебя только тогда, когда ты не видишь. Но это как яд, Минджон. Я задыхаюсь. Минджон резко отпустила пальто и сделала шаг назад, разрывая этот мучительный контакт. Холод мгновенно заполнил пустоту между ними. Она отвернулась, пряча лицо, и Джимин увидела, как дрогнули ее плечи. — Мы справимся, — сказала Минджон в пустоту. — У нас нет выбора. В машине по дороге в общежитие они сидели на разных концах заднего сиденья. Минджон смотрела в окно на проносящиеся мимо огни Сеула, и в их отражении Джимин видела, как по ее щеке скатилась одна-единственная слеза, которую та тут же смахнула, делая вид, что поправляет волосы. Джимин сидела неподвижно. Ее руки, сжимающие ремень безопасности, побелели. В машине играла тихая музыка, менеджер что-то говорил о завтрашнем расписании, но она слышала только тишину между ними — оглушительную, полную слов, которые никогда не будут сказаны вслух. Они войдут в лифт, разойдутся по разным комнатам, лягут в холодные постели и будут смотреть в потолок, думая об одном и том же. А завтра на сцене, под яркими софитами, в откровенных нарядах, они улыбнутся друг другу для камер, и их тела будут двигаться в идеальном синхроне, как того требует хореография. И ни одна живая душа не догадается, что за этой идеальной картинкой скрывается тихая, всепоглощающая буря. Той ночью в Сеуле шел дождь. Не осенний, моросящий, а настоящий ливень, который барабанил по стеклам общежития и стекал мутными потоками по оконному стеклу, размывая огни города. Это был первый день отпуска за полгода. Первый вечер, когда не нужно было учить хореографию, записывать вокал или сидеть на диете. Менеджер, уезжая, лишь строго посмотрел на них и сказал: «Никаких глупостей». Джимин тогда отвела взгляд. Глупости начались с бутылки соджу, которую Минджон принесла из своего тайника под кроватью. Потом была вторая. Они сидели на полу в гостиной, прижавшись спинами к дивану, и слушали, как дождь мешается с тихой музыкой из колонки. Джимин была в большой футболке и домашних шортах, ее волосы, обычно уложенные в идеальные локоны, сейчас небрежно падали на плечи, закрывая половину лица. Минджон же, вопреки обыкновению, выглядела почти уязвимо: старый растянутый свитер, слишком большой для нее, и никакой косметики. В тусклом свете торшера Джимин видела каждую веснушку на ее носу, которую сцена и тональный крем всегда прятали. — Ты пялишься, — снова сказала Минджон. Но сейчас ее голос звучал иначе. Не колко, а почти приглашающе. Пьяно. — Ты красивая, — ответила Джимин, не отводя взгляда. Алкоголь развязал язык и стер те фильтры, которые она выстраивала годами. Минджон усмехнулась, запрокинув голову, открывая длинную шею. Джимин смотрела, как движется кадык, когда она глотает соджу прямо из бутылки, и чувствовала, как внизу живота завязывается тугой, горячий узел. — Мы пьяные, — сказала Минджон, вытирая губы тыльной стороной ладони. Этот жест был таким обыденным, таким человечным, таким не-айдольским, что Джимин дернулась, как от удара током. — Это опасно. — Тогда зачем ты принесла соджу? — спросила Джимин. Ее голос сел, стал хриплым. — Зачем ты села так близко? Зачем ты смотришь на меня так, Минджон? Тишина повисла между ними, разрываемая только шумом дождя и низким битом музыки. Минджон медленно повернула голову. Ее глаза, обычно такие собранные, сейчас были мутными, зрачки расширены. В них плескалось что-то первобытное. — Потому что я устала, — выдохнула Минджон. — Я устала притворяться, что не хочу чувствовать вкус твоих губ. Это было последнее слово перед пропастью. Джимин не поняла, кто сделал первый шаг. Просто в следующую секунду она уже чувствовала вкус соджу на губах Минджон — терпкий, обжигающий, желанный. Поцелуй не был нежным. Он был отчаянным, голодным, полным всей той боли, что они копили месяцами. Руки Джимин сами нашли тело Минджон. Она чувствовала под своими ладонями тепло ее кожи сквозь тонкую ткань свитера. Ее пальцы скользнули под край, касаясь обнаженной талии, и Минджон выгнулась навстречу, издав тихий, горловой звук, который Джимин жадно поймала губами. — Подожди, — выдохнула Минджон, на секунду отрываясь. Ее грудь вздымалась, глаза блестели в полумраке. — Если мы сделаем это... обратного пути не будет. — Я знаю, — ответила Джимин, глядя прямо в ее зрачки. — Но я больше не могу делать вид, что ты просто моя коллега. Что я не просыпаюсь каждую ночь с мыслью о тебе. Минджон закрыла глаза, и по ее щеке скатилась слеза, которую Джимин поймала поцелуем. Соленая, горячая, настоящая. — Тогда не делай, — прошептала Минджон, сдаваясь окончательно. Они целовались так, будто это был первый и последний раз в жизни. Джимин стащила с Минджон этот дурацкий свитер, и тот упал на пол, рядом с пустыми бутылками. Она касалась губами ключиц, плеч, впадинки на шее, где бился пульс, и чувствовала, как Минджон дрожит под ней. — Я хочу тебя, — шептала Джимин между поцелуями. — Так долго хочу. Ты даже не представляешь, как сильно. Минджон в ответ лишь тянула ее за футболку, путаясь пальцами в ткани, кусала губы, чтобы сдержать стоны, потому что стены в общежитии тонкие, а завтра вернутся остальные. Но Джимин не позволяла ей молчать. Она хотела слышать каждый звук, каждое всхлипывание, каждое сдавленное «Джимин... пожалуйста...». Дождь за окном то усиливался, то стихал, но они уже не слышали его. Мир сузился до размеров старого дивана, до горячей кожи под пальцами, до прерывистого дыхания, которое Джимин ловила губами. Минджон лежала на спине, запрокинув голову, и Джимин видела, как пульсирует жилка на ее шее. Она наклонилась и провела языком по этому месту — медленно, дразняще, наслаждаясь тем, как Минджон выгибается навстречу, впиваясь ногтями ей в плечи. — Ты даже не представляешь, — выдохнула Джимин, отрываясь от ее шеи и встречая мутный, расфокусированный взгляд, — как часто я представляла это. Каждую ночь. В гримерке. На сцене, когда мы танцуем и ты оказываешься слишком близко. Минджон всхлипнула — то ли от слов, то ли от того, что рука Джимин скользнула ниже, под резинку ее пижамных шорт. — Я знаю, — хрипло ответила Минджон. — Я чувствовала. Каждый твой взгляд... он жег. — Хочешь узнать, что еще я представляла? — шепнула Джимин, касаясь губами мочки ее уха. Ее пальцы тем временем рисовали узоры на внутренней стороне бедра Минджон, подбираясь все ближе к самому горячему, самому сокровенному месту. — Я представляла, как ты пахнешь. Какая ты на вкус. Как звучишь, когда я делаю вот так... Ее пальцы накрыли горячую, влажную плоть, и Минджон не сдержала стона — горлового, низкого, разорвавшего тишину комнаты. Она тут же зажала рот ладонью, но Джимин мягко убрала ее руку. — Не надо, — попросила Джимин, глядя ей в глаза. В полумраке ее зрачки были огромными, черными, поглощающими. — Я хочу слышать тебя. Только сегодня. Только для меня. Минджон кивнула, кусая губы, и Джимин начала медленное, мучительное движение. Она изучала Минджон так, будто та была картой сокровищ, которую она искала всю жизнь. Каждый вздох, каждая дрожь, каждое непроизвольное движение бедер навстречу — Джимин впитывала это, запоминала, упивалась. — Там... — выдохнула Минджон, когда пальцы Джимин нашли особенно чувствительную точку. — О, боже... Джимин... — Что? — Джимин наклонилась, касаясь губами ее живота, оставляя дорожку из поцелуев ниже и ниже. — Скажи мне. Я хочу слышать. — Не останавливайся, — Минджон запустила пальцы в волосы Джимин, сжимая их, направляя. — Пожалуйста... я так долго... так долго ждала... Джимин скользнула ниже, устраиваясь между ее ног. Она чувствовала запах Минджон — терпкий, сладкий, пьянящий. Запах возбуждения, желания, самой Минджон. Она провела языком по внутренней стороне бедра, и Минджон дернулась, застонав громче. — Какая же ты... — прошептала Джимин, прежде чем ее язык накрыл самую чувствительную точку. — Какая же ты грязная сука, Минджон. Минджон выгнулась, вцепившись в подушку. Ее грудь вздымалась, голова металась из стороны в сторону, но Джимин не позволяла ей отстраниться. Она держала ее бедра, прижимая к себе, и продолжала мучительно медленное, глубокое исследование. — Я сейчас... — выдохнула Минджон, и в ее голосе послышались слезы. — Джимин, я... — Да, — ответила Джимин, не останавливаясь. — Иди ко мне. Я держу тебя. Минджон кончила с тихим, удивленным всхлипом, выгнувшись так сильно, будто пыталась убежать от собственного тела. Джимин чувствовала, как пульсирует под ее языком горячая плоть, как дрожат бедра в ее руках, и это зрелище было самым прекрасным, что она когда-либо видела. Она поднялась наверх, целуя живот Минджон, грудь, шею, и наконец встретила ее губы. Минджон целовала жадно, глубоко, пробуя себя на губах Джимин, и от этого поцелуя у обеих кружилась голова. — Я хочу тебя, — выдохнула Минджон, когда они оторвались друг от друга. — Теперь я. Позволишь? Джимин только кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она никогда не была так уязвима, никогда не позволяла никому видеть себя такой — раскрытой, жаждущей, беззащитной. Минджон перевернула их, оказавшись сверху. Ее волосы упали вперед, закрывая их от всего мира. Она смотрела на Джимин долго, изучающе, а затем наклонилась и поцеловала — нежно, почти благоговейно. — Ты даже красивее, чем в моих снах, — прошептала Минджон, стягивая с Джимин футболку. Она касалась ее так, будто Джимин была сделана из стекла. Медленно, осторожно, но в этой осторожности чувствовалась такая жажда, что Джимин горела заживо. Когда пальцы Минджон накрыли ее грудь, Джимин выгнулась, ловя ртом воздух. — Минджон... — выдохнула она. — Я здесь, — ответила та, склоняясь к ее груди. Ее язык описал круг вокруг соска, и Джимин задохнулась от ощущений. Ласка была мучительно медленной. Минджон словно хотела запомнить каждый миллиметр ее тела, каждую реакцию. Она целовала ребра, живот, спускаясь все ниже, пока не оказалась между ног Джимин. — Можно? — спросила она, глядя снизу вверх. Джимин могла только кивнуть. Говорить было невозможно — голос умер где-то в горле, разбитый желанием. Первое прикосновение языка заставило ее вскрикнуть. Она тут же зажала рот рукой, но Минджон покачала головой, отводя ее ладонь. — Нет, — сказала она хрипло. — Я тоже хочу слышать тебя. И Джимин сдалась. Она позволяла себе стонать, всхлипывать, выдыхать имя Минджон в темноту, пока та вылизывала ее с такой самоотдачей, будто это был последний раз в жизни. Ритм то ускорялся, то замедлялся, доводя до грани и отбрасывая назад, пока Джимин не почувствовала, что теряет контроль. — Минджон, я... я не могу... — простонала она, вцепившись в волосы Минджон. — Можешь, — ответили между ней. — Со мной — можешь. И мир взорвался. Джимин кончила с криком, который, наверное, было слышно даже сквозь шум дождя. Ее тело выгнулось, мышцы свело сладкой судорогой, а перед глазами поплыли белые пятна. Минджон поднялась к ней, обнимая, прижимая к себе, пока Джимин приходила в себя, мелко дрожа в ее руках. — Тише, — шептала Минджон, целуя ее мокрые виски. — Я здесь. Я с тобой. Они лежали, сплетясь телами, слушая, как за окном затихает дождь. Джимин чувствовала, как бьется сердце Минджон в унисон с ее собственным. — Это было... — начала Джимин. — Не говори ничего, — перебила Минджон, касаясь пальцами ее губ. — Просто побудь так. Джимин кивнула, прижимаясь ближе. Она знала, что завтра наступит утро. Завтра им снова придется надевать маски, улыбаться для камер и делать вид, что между ними ничего нет. Дождь за окном почти стих, превратившись в едва слышный шепот. Где-то вдалеке прогрохотал запоздалый трамвай, и его звук растворился в ночной тишине Сеула. Но они не слышали ничего, кроме дыхания друг друга. Минджон лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как Джимин рисует узоры на ее животе — лениво, рассеянно, кончиками пальцев. От этих прикосновений по коже бежали мурашки, но двигаться не хотелось. Хотелось просто лежать и впитывать эту минуту, эту близость, это тепло. — О чем ты думаешь? — тихо спросила Джимин, приподнимаясь на локте, чтобы видеть ее лицо. В свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь мокрое стекло, черты Минджон казались размытыми, почти нереальными. — О том, — Минджон помедлила, подбирая слова, — что я боялась этого. Очень боялась. — Меня? — Нет. Себя. Того, что будет, если я позволю себе чувствовать. Думала, что не смогу остановиться. Джимин улыбнулась — той редкой, теплой улыбкой, которую фанаты ловили только на случайных фанкамах, когда она забывала, что на нее смотрит камера. — И как? Получается останавливаться? Минджон повернула голову, встречаясь с ней взглядом. В ее глазах плясали золотистые искорки от уличных огней. — Нет, — ответила она честно. — Совсем нет. Джимин наклонилась и поцеловала ее — медленно, глубоко, со вкусом. Этот поцелуй отличался от тех, жадных и голодных, что были раньше. В нем не было отчаяния. Была нежность. Было обещание. Было «наконец-то». — Знаешь, — прошептала Джимин, отрываясь от ее губ, — я всегда представляла, каково это — просто лежать с тобой вот так. Не секс. А просто... быть. — И как? Совпадает? — Лучше, — Джимин провела пальцем по линии ее скулы, останавливаясь на подбородке. — Ты теплее, чем в моих снах. Минджон перехватила ее руку и поцеловала ладонь — невесомо, едва касаясь губами. Этот жест был таким интимным, таким доверительным, что у Джимин перехватило дыхание. — Расскажи мне, — попросила Минджон. — О чем ты еще думала? Когда не могла уснуть? И Джимин рассказывала. О том, как впервые заметила, что смотрит на Минджон слишком долго — это было на репетиции, три года назад, и Минджон тогда поправляла волосы, а солнечный свет падал на ее профиль, делая ее похожей на статую. О том, как специально садилась рядом в гримерке, чтобы чувствовать запах ее духов. О том, как ненавидела партнеров по съемкам, которые касались Минджон в клипах. О том, как плакала в подушку после особо тяжелых дней, когда молчать становилось невыносимо. Минджон слушала молча, гладя ее по спине, и в глазах у нее блестели слезы, которые она даже не пыталась скрыть. — А ты? — спросила Джимин, когда голос сел окончательно. — Что ты чувствовала? — Я боялась, — снова повторила Минджон. — Но еще я злилась. На тебя. За то, что ты заставляешь меня чувствовать то, чего я не хотела чувствовать. Я так старалась быть идеальной, делать все правильно, не подводить группу... а ты рушила все мои стены просто взглядом. — Прости, — выдохнула Джимин. — Не смей извиняться, — Минджон приподнялась и посмотрела на нее сверху вниз. В ее глазах горел вызов. — Ты — лучшее, что со мной случалось. Даже если это разрушит нас обеих. Они снова поцеловались — долго, самозабвенно, пока не кончился воздух. А потом Минджон вдруг села, потянув Джимин за собой. — Пойдем, — сказала она. — Куда? — В мою комнату. Я хочу, чтобы ты была в моей постели. По-настоящему. Джимин колебалась лишь секунду. Алкоголь давно выветрился, осталось только чистое, ясное желание — быть рядом, быть ближе, быть внутри жизни друг друга. Комната Минджон пахла ею — тем самым парфюмом с бергамотом, который Джимин обожала. Здесь был идеальный порядок, как и во всем, что касалось Минджон, но сейчас на кресле валялась вчерашняя толстовка, а на тумбочке стояла наполовину пустая кружка с остывшим чаем. Домашний, живой беспорядок, который делал Минджон еще более настоящей. Они легли под тонкое одеяло, и Джимин обняла ее со спины, прижимаясь грудью к спине, утыкаясь носом в затылок. Так они лежали молча, и тишина была наполнена чем-то большим, чем слова. — Замерзла? — прошептала Джимин, чувствуя, как Минджон чуть заметно дрожит. — Нет, — ответила та. — Просто... мне кажется, я сплю. И боюсь проснуться. — Это не сон, — Джимин поцеловала ее в плечо. — Я здесь. Я настоящая. Минджон развернулась в ее объятиях, оказываясь лицом к лицу. В темноте ее глаза блестели влажно. — Пообещай мне кое-что, — попросила она. — Все что угодно. — Не жалей об этом. Завтра. Послезавтра. Когда все станет сложно. Не жалей. Джимин посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. Затем взяла ее лицо в ладони — бережно, как самую дорогую вещь в мире. — Я никогда не пожалею о том, что люблю тебя, — сказала она. Это слово сорвалось с губ раньше, чем Джимин успела подумать, стоило ли его произносить. Оно повисло в воздухе между ними, тяжелое, пугающее, прекрасное. Минджон замерла. На секунду Джимин испугалась, что сказала слишком много, слишком рано, слишком рискованно. Но потом Минджон выдохнула — так, будто держала воздух в легких целую вечность — и прошептала в ответ: — Я тоже люблю тебя. Так долго. Так сильно, что это причиняло боль. Они целовались под одеялом, прячась от всего мира, и в этом поцелуе не было больше ни страха, ни боли. Только чистое, выстраданное счастье двух людей, которые наконец перестали прятаться друг от друга. Позже, когда дыхание выровнялось, а глаза начали слипаться, Джимин почувствовала, как Минджон водит пальцем по ее ключице, рисуя какие-то невидимые знаки. — Не засыпай еще, — попросила Минджон сонным голосом. — Я хочу запомнить эту ночь. Каждую секунду. — Я никуда не уйду, — пообещала Джимин. — Я здесь. Навсегда. И эти слова звучали правдивее любых клятв, данных при свидетелях. За окном начинал заниматься рассвет — серый, осенний, неуверенный. Где-то в городе просыпались люди, начинали ездить первые автобусы, открывались кофейни. Где-то там, за стенами этой комнаты, существовала реальность с камерами, контрактами и запретами. Но здесь, в постели Минджон, существовала только она — теплая, пахнущая соджу и счастьем, сбившая одеяло в комок и положившая голову на грудь Джимин. Джимин смотрела на светлеющее небо и думала о том, что у них впереди. О том, как сложно будет делать вид, что ничего не изменилось. О том, какие слухи поползут, если кто-то догадается. О том, что их карьера — хрупкая штука, которая может разбиться в одно мгновение. А потом она посмотрела на Минджон, которая во сне чуть нахмурилась и придвинулась ближе в поисках тепла, и поняла: что бы ни случилось, оно того стоило. Она наклонилась, поцеловала Минджон в макушку и прошептала в тишину утра: — Сладких снов, любовь моя. И закрыла глаза, проваливаясь в самый спокойный сон за последние несколько лет.