Во всём ищите любимых

Хочу тебя под кожей. Чувствовать изнутри обжигающие прикосновения, содрогаться от ощущения, наслаждаться осознанием того, что ты везде. Растворить тебя и ввести внутривенно. Аномалия. Заражение крови. Тебя не вытравить, не излечить… больше нет. Ты — болезнь, ты же и панацея. Считай меня идиотом, но не могу. Не могу и не хочу без тебя, Веритас Рацио.

———

Холодным, тонким пальцем по шершавой ладони. Веритас касается чужой кожи совсем осторожно — ему непривычно. Переворачивает его руку в своей, оглаживая линию жизни. Спускается ниже, нащупывает пульс; фиолетовые вены лозой покрывают бледную кожу. Красивую. До дрожи красивую. Авантюрин прижимает к груди их переплетённые ладони. Эти прикосновения — лишённые пошлости, наделённые нежностью — ему необходимы. Они прислушиваются к каждому вздоху, подмечают изменения во взглядах, и всё кажется таким… невинным, неожиданным, словно вот так просто касаться — в новинку. Но для Веритаса необычен сам факт того, что он может ощущать своей кожей кого-либо; необычно и то, что он позволяет до себя дотрагиваться. Авантюрин ударяется о невыносимую, душащую нехватку тепла и, вот так получив её, наконец чувствует себя живым. — Непривычно, — Рацио дышит в такт его сердечному ритму. Из приоткрытого окна на них оседает холодный ветер. До мурашек. Всё происходящее по ощущению перешло границу безумия, в действительности произошло лишь то, что давно предопределено судьбой: Авантюрин до боли в рёбрах нуждается в прикосновениях, Веритас до сжатых кулаков их не любит. Излечивать друг друга суждено. Также как и исследовать границы тела, находясь в шатком внутреннем равновесии. — Это пройдёт, — слабый кивок; ресницы накрывают уставшие веки. — У меня есть предложение. Авантюрин кислотой разъел прочный механизм внутри Рацио. Он мыслит холодной головой, говорит лишь с пустым сердцем. Чувства — нечто странное, возникшее в нём резким ударом тока через оголённый провод. Но рядом с Авантюрином иногда удаётся отключить нагруженный мозг. Веритас хочет научиться прикасаться к тому, кого любит, с решительностью. Улыбаться в мягкие губы, переплетать свободную руку, находясь за рулём, укладывать его голову себе на плечо. Он желает знать, что дарит дорогому сердцу человеку ощущение безопасности, а потому делает всевозможные усилия. — Это никогда хорошо не заканчивается, но допустим, — получив в плечо слабый удар, Рацио слегка улыбнулся. — Ты ведь совсем ничего не видишь, когда надеваешь гипсовую голову? Авантюрин осел радиацией на коже, стал сокрушительной черепно-мозговой травмой. Стабилен, точно колесо фортуны, страдающий от саморазрущающих привычек. В нём читаются — но лишь между строчек — непоколебимая вера и безграничная любовь, переходящая в безумие. Авантюрин не отходит ни на шаг — а на следующий день скрывается на другой вселенной, только бы не пересечься глазами с Рацио. От него часто хочется сбежать. Внутренний насмешливый голос напоминает, что длительное присутствие в жизни всегда оборачивается не просто болезненным, а смертельным для мозга уходом. И порой легче оставить самому, чем оказаться брошенным. Так Авантюрин думает, но возвращается, не в силах бороться с единственной нездоровой привязанностью. Реабилитации ведь свойственно быть долгой. Глубоким шрамам свойственно кровоточить, если их задевают. — Не вижу, — поправив свой галстук, он решительно заглянул ему в глаза. Единственные во вселенной. Потухшие, но умеющие смотреть с такой любовью, какой просто не существует. Настоящая драгоценность. И если бы появилась возможность сделать из них кулон, Рацио бы разбился, чтобы заполучить желаемое. — Чаще всего я надеваю её, когда хочу полностью уйти в себя. — Или чтобы не видеть идиотов? — губы тронула улыбка. Она же тронула и сердце Рацио. — В том числе, — разорвать зрительный контакт оказалось непосильной задачей. — Что за предложение? Веритаса хочется оголить до неприличия. Заглянуть глубоко внутрь — так, чтобы ощутить себя с ним единым целым, связать толстым шнуром, переплести своё безумие с чужим. Рацио теряет рассудок — это чувствуется; Рацио влюблён — это видно. Он с осторожностью накрывает ладонями талию Авантюрина. Пробует сжать, прижать поближе, отключив голову. Авантюрина этот жест рассыпает пеплом, и, задержав дыхание, он утыкается носом в напряжённое плечо. Глупое сердце отдаёт болью внутри; где именно — тяжело сказать. Прикосновения — то, чего он никогда не боялся, но старался избегать. Веритас отозвал необходимость в них резко, остро — почти до скулежа, до дрожащих ног и мольбы как в мыслях, так и на языке. Последняя, в чьих касаниях он нуждался, была сестра. Авантюрин с трудом вспоминает, насколько нежно она трепала светлые волосы и целовала в макушку, но это было так невинно и чисто, что оставлять чужой грязный след там, где были её руки, не хотелось. До определённого момента. Он может быть горделивой кошкой или хитрой лисой, но бездомная собака внутри ещё дышит. А им всегда необходима ласка. — Я хочу прикасаться к тебе, пока ты не видишь. Не знаешь, какая часть тела окажется без защиты, — он предлагает игру на доверие. Руки на талии разжались, и Рацио недоуменно… нет — с лёгким гневом уставился на Авантюрина. — Мне кажется, ты торопишь события, Авантюрин, — назвать по «имени» — показать серьёзность сказанного. Неприязнь к прикосновениям возникла ещё в детстве. Незнакомые мужчины пожимали ему руку за открытия, удивительные для столь юного ума, хлопали по спине, совсем не беспокоясь о детских чувствах. Было ли ему дискомфортно — да; хотелось ли брезгливо вырвать плечо из цепких лап — безусловно. Язык — самый лучший способ коммуникации, простой и понятный даже глупцам. Сказать «здравствуй» Веритасу будет привычно и комфортно — в отличие от удушающих приветственных объятий. Это ни к чему. И те мужчины тоже могли. Могли сказать простое «молодец». — Если тебе кажется, значит, так и есть, — он бездумно шагает по кабинету, но вдруг останавливается, смотря куда-то сквозь Рацио. — Я и не отрицаю. Ничего не могу поделать с желанием зайти дальше. Он поднимает глаза, устремив их в чужие. У Веритаса во взгляде отточенная сталь, но Авантюрин проигрывать не собирается. Если надо — и монетку подбросит. Приблизившись кошкой к своему мужчине, он складывает руки на его плечи, слегка расстраиваясь тому, как Рацио дёргается. Он давит, зажимает в угол и перекрывает воздух собственной одержимостью, но не отступает. Веритаса хочется целиком. Желание ощутить его под тёплыми руками выше остатка трезвости в разуме. — Эгоистично, как и всегда, — он не брызжет ядом, лишь констатирует факт. — Не думаешь, что я тоже могу быть эгоистом? — И что ты сделаешь? — хватка усилилась; в глазах блеснул азарт. Авантюрин проводит носом по острой скуле, привстав на носочки. Его желание проникает в мозг обоим дико, безобразно, до слепого соглашения. И будь Рацио менее осторожным, Авантюрин-инфекция бы уничтожила весь организм. Но кто сказал, что Рацио не планирует ей сдаться? — Ничто не мешает мне уйти, — «оставив тебя задыхаться» не озвучено, но предельно ясно. — Ты сам и мешаешь. Я, кстати, приятно удивлён. Думал, в этой голове, — он поддразнивающе стучит по лбу, — нет функции отключения — Правильно думаешь. Я просто устал сегодня, а ты лишь подловил нужный момент. Наглая ложь. Веритас и в уставшем, и в мёртвом состоянии не оказался бы в ненужных объятиях. Авантюрин осознаёт поздно, но с улыбкой: Рацио почти такой же безумец, как и он сам. Он тоже бьётся о желание слиться воедино, он тоже едва дышит. И между ними есть лишь одно отличие — страх перед неизвестным. Авантюрин уже ничего не боится. — Я не позволю себе лишнего, Рацио. — У нас могут быть разные представления о том, где заканчивается дозволенное, — он подставляет щёку ещё раз, будто слова не его, а фоновый шум. Они двигаются, растворяясь друг в друге, Авантюрин ластится совсем нетерпеливо — Веритас и не против. Но озвучивает их кто-то другой. — «Язык — лучший способ коммуникации», твои ведь слова? Так и скажи мне, где оно заканчивается, — приглушённо в губы, осознавая, что это последние секунды работающих исправно тормозов. — Веритас… Он сорвётся, обязательно сорвётся. И если Веритас позволит, он будет срываться до последнего, до тех пор, пока не потеряет сознание. Но это потом. Сейчас чужие губы — уже предел, самая желанная недосягаемость. Авантюрин пусть и может разорвать оставшиеся миллиметры, но ждёт. Ждёт, когда Рацио сорвётся первый. — Прежде чем это произойдёт, ты должен выслушать, — затуманенный взгляд не соответствует чёткой речи. — Я почти не думаю о тебе. — То есть?.. Холодный пот выступил на ладонях, слегка дрожащих в ожидании уничтожающих слов. Авантюрин боится оказаться безразличным, хотя бы потому, что сам давно сдвинут. К чему? К чему он это говорит? — Не пойми неправильно, Авантюрин. Ты нравишься мне, очень, но почти не существуешь в мыслях, — они возвращаются к тому, с чего начали, и Веритас вновь берёт его ладони в свои. — Я не скучаю, но стоит увидеть тебя, и я теряю контроль. Меня это пугает. — Я не понимаю, как это возможно, — потому что думает о Рацио каждую свободную секунду. — И что значит «теряю контроль»? Что ты имеешь в виду? Зачем… — Хочу поцеловать тебя, — он перебивает, сложив руки на груди так, словно сказал очевидное. Вот только Авантюрин замирает, ощутив как дрожь в коленях подгибает ноги. Чёлка взмокла, и он точно заметил что Рацио, не мигая, проследил, как Авантюрин медленно убирает её за ухо. Сердце колотится в ушах. Напряжение между ними — леска, и стоит сделать лишь шаг, как им моментально оторвёт головы. «Поцеловать тебя» звучит невыносимой пыткой в голове миллионный раз, пока Авантюрин обездвижен. Парализован. Губы Рацио — самые манящие. — Я сказал что-то не то? — Веритас поднял руку и плавно, медленно встряхнул, позволяя подаренным браслетам спуститься вниз. — Извини, надо было подготовиться к этому разговору. Авантюрин чувствует холод серебра, скользящего по коже, как на себе. Словно в момент признания Веритаса они наконец стали единым целым, объединив и пот, и кровь. — Нет, нет, просто… давно? — всё, что имеет значение в прохладе комнаты. — Давно ты хочешь поцеловать меня? — Это желание пришло вместе с доверием. Недавно. Рацио медленно развернулся, шаткой походкой дойдя до дивана. Его кабинет достаточно уютен, и находиться здесь большую часть времени — не проблема. Взгляд падает на письменный стол: среди множества документов выделяется фотография, поставленная в рамку. Авантюрин приобнимает жутко недовольного Рацио за плечи, пока Топаз показывает палец вверх. Она, неловко улыбаясь, подарила ему этот снимок немного позже. И пусть тогда он не вызывал ничего, кроме раздражения, сейчас служит напоминанием, что кто-то в его сердце поселиться всё же смог. Авантюрин без приглашения усаживается рядом, закинув ногу на ногу. — Мы долго работаем вместе. Неужели я заслужил доверие зануды только сейчас? — он думает о том, что соскучился по Топаз. В перерыве между тем, как думает о чужих бледно-розовых губах. У Веритаса аккуратный, утончённый профиль, сотканный общим разумом всех когда-либо существовавших божеств. И нос, этот нос с горбинкой — выше всех представлений Авантюрина о прекрасном. До Рацио хочется дотронуться лишь кончиками пальцев, обвести острую линию челюсти, оставив под ней поцелуй. Не такой, с каким целуют любимых. Такой, с которым на коленях целуют икону. Тот, в который вкладывается вся вера и благодарность за возможность обращения к великому. И в момент соприкосновения губами эти люди, должно быть, чувствуют себя приближенными на, казалось бы, миллиметры. Но ведь на миллиметры к тому, в кого слепо верят. — Твои методы работы мне отвратительны, — Веритас поворачивает голову, любуясь тем, как любуются им. — Не могу не отметить, что ты действительно ни разу не подводил меня. Но я не считаю риск, разрушения и импровизацию рациональными. — Говори что угодно, но ты сам подтвердил их надёжность. — Надёжность и удача? Не смеши меня, — Авантюрин выпотрошил его глазами в миллионный раз. — Ты обожжёшься о своё безрассудство очень скоро, но я… я думаю быть в этот момент рядом. — Мило с твоей стороны. Так и… что изменилось, а? — лисий прищур стреляет ему в лоб. Веритас усмехается и кладёт руку на его колено. Поднимается выше, задерживается, опускает горячую ладонь вниз и гладит икру. Авантюрину эти движения давят на горло, образуя несглатываемый ком. Самообладание теряется в низменных позывах, когда доктор поднимает ткань его брюк и перекладывает одну ногу на себя. — Ты поверишь, если я скажу, что не знаю? — приглушённо; он уменьшил расстояние между лицами, касаясь носом чужого. Нетленная притягательность. Сейчас, неожиданно, осязание — единственное чувство, которое Веритас хочет использовать. Слепое доверие — совсем иное, то, что не вяжется с обычным видом. И, кажется, рядом с Авантюрином ему предстоит опробовать каждое. Рацио позволит ему дотронуться до незащищённых, нетронутых, скрытых от целой вселенной участков кожи. — С трудом, — Авантюрин обхватил его щёки, большим пальцем чуть надавив на подбородок. — Но мне приятно, что ты теряешь от меня голову. У них сейчас одно дыхание на двоих. Не хватает. Рацио неуверенно ведёт губами по чужим. Недостаточно. Авантюрин целует жадно, прижимаясь ближе к дрожащему телу. Мало. Мало. Мало. Веритас с трудом успевает двигать губами, потрясённый свалившимся на него жаром. Авантюрин расписывается кровью на смущённом, потерянном Рацио, пока тот сжимает его талию чуть крепче. И Авантюрин наверняка знает, что получил немое, содранное с кожи согласие на воплощение всего безумного. Сокровенного. Без возможности отшагнуть, ибо пропасть с обеих сторон. Он тянет Рацио на себя, и вот так, смотря снизу вверх, Авантюрин ломается в мрачном желании в глазах. Он без раздумий кладёт руку Веритаса на клеймо. Это интимно, это раздирает душу в клочья. Он не просто касается метки, а размазывает о стенки сердце. Одно на двоих. Потому что у Рацио тоже всё сводит внутри. Он поддевает воротник полупрозрачной рубашки, изучает кожу под ключицами, но к груди не спускается. Колено между ног — чрезмерно. Чужие руки на плечах — много. Авантюрин, на локтях поднимающийся за новым поцелуем — уничтожающе. Всё происходящее — слишком. За гранью. До нехватки воздуха, непроизвольного хрипа и повышенного давления. Авантюрин играет с темпом: глубокий, медленный поцелуй моментально сменяется на дикий, кусающий, со стонами, — и обратно. Живое тепло его губ не граничит с реальностью. Он кажется податливым, но держит власть исключительно в собственных руках, в резких движениях губ, не давая Рацио и шанса вести. Непозволительный. Дрожит под Веритасом от переизбытка чувств. Помешанный. Проводит языком под челюстью. Невыносимый. Обхватывает плечи Рацио, усаживаясь на его колени. — Авантюрин, — не может дышать. — Остановись. От взгляда, которым он одарил Рацио, органы перемешались в блендере: больше, ему нужно больше. Оставить высокотемпературный поцелуй на каждой клеточке тела, завладеть, бесповоротно поехать на Рацио. И отчего-то застывшая в этих глазах покорность подкупает. Веритас отчаянно борется с осколками адекватности, обещающими, что он пожалеет. Оголиться и раскинуть руки в стороны сейчас гораздо проще, чем пойти на поводу у Авантюрина, но задачи со звёздочкой у доктора — приоритетные. — Ты… — Авантюрин сглатывает, увидев надетую гипсовую голову. — Хочешь добить меня? — Нас обоих, — приглушённый голос доползает до ушей змеёй. — Не дай мне возможности передумать. Рацио дёргается от ощущения холодного золота на тонких пальцах. Авантюрин оказался на полу и теперь мучительно медленно скользит ему под рубашку, очерчивая рёбра. Поднимается выше — Рацио задерживает дыхание — одной рукой проводит между грудью. Выдоха так и не наблюдается. Авантюрин хочет остаться ожогом на его бледной коже. Самым ярким, донимающим воспоминанием. Слова Веритаса до сих пор не унимаются в голове: как? Как он может не задыхаться от того, что скучает? Как может не вытравливать из сознания смертельным ядом? Он не существует в этой голове. Но ведь Авантюрин — приоритет! Он — гниющая в мозге, извращённая фантазия, пробуждающая ото сна с выступившим на лбу потом. Он — засохшая на разбитых коленях кровь. И сжигающий ноздри спирт, и предобморочное головокружение, даже внезапная остановка сердца — это он. И никто больше. Разве гениальный ум не может вместить в себя ещё кое-кого? На зубах проскрипело раздражение. — Почему ты не думаешь обо мне? — Авантюрин вдруг кладёт голову ему на грудь, оставшись сидеть на полу; руки оказались на лопатках под смятой тканью. — Не понимаю, какого ответа ты ждёшь. Это особенность моего мозга, — он треплет Авантюрина по волосам. — Я не помню ощущения рядом с тобой, но нахожу во многих вещах. — Например? — исправно работающее сердце Рацио раздражает. Почему оно не может остановиться от любви? — Когда вижу любимые тобой вещи, слышу песни, строчки которых ты иногда напеваешь. Это напоминает о твоём существовании, ты мелькаешь в голове — просто не задерживаешься. Чувствовать липкие прикосновения, будучи лишённым зрения — пугающе. Рацио представляет себя забытым в бесконечном тёмном коридоре, и он не знает, обрушится ли пол при следующем шаге. Когда украшения согреваются о тело, его лихорадит. И Авантюрин, как оказалось, бывает очень нежным: целует в солнечное сплетение, массирует затёкшие плечи, носом ластится о ключицы, сидя между его ног. Не пошло. Чувственно. До мокрых ресниц. — Почему… почему ты решил сказать об этом перед поцелуем? — Я ведь упомянул, что теряю контроль, и мне это несвойственно. Когда ты появляешься в поле зрения — становишься центром, единственным, что я вижу перед собой. Воспринимай это как компенсацию за отсутствие тебя в голове, — признание в бреду. — Мне было важно рассказать о своих чувствах. И что в тот момент, что сейчас — я на пределе. Ощущаю слишком много. Одержимость Авантюрина протыкает внутренности тонкой иглой. Он отчаянно жаждет быть единственным; жаждет быть согретым не о батарею, а о живое, человеческое тепло. Руки на бёдрах. Авантюрин гладит большими пальцами тазовые кости, туда же и целует через плотную ткань узких брюк. Покалывание внизу живота Рацио путает с болезненным чувством голода. Авантюрин хочет, чтобы Рацио истекал кровью. Он бы размазывал густую жидкость по скользкому полу белыми носками, вдыхал тошнотный металлический запах до обморока, сделал бы кровавого ангела — только чтобы почувствовать единение. Если Веритас задушит их одновременно, то, возможно, Авантюрин будет удовлетворён. — Веритас, — зовёт тихо, утыкаясь в колено. — У тебя красивое имя. Рацио не хочет чувствовать взгляд снизу вверх. Авантюрин должен находиться рядом, под боком — или возвышаться на уровне космоса. Он сейчас уязвим настолько, что кажется открытым переломом: целует синяки на коленях Веритаса, смотрит с обожанием, пока тот не видит, открыв вид на жутко выпирающие ключицы. Слева на шее — клеймо, на спине — шрамы; губы растягиваются в улыбке, когда он упирается лбом в колени Рацио. Он не выдерживает — отталкивает мягко, и под чужим смятением садится рядом. Он никогда не ощущал себя выше Авантюрина, вне зависимости от их прошлого. И если один из них — раб, то другой — не больше чем кандалы на запястьях. Они должны быть рука об руку, и сейчас Веритас это открыто демонстрирует. Гипсовая голова глухо ударяется где-то за спиной. Он хочет видеть Авантюрина. — Ты никогда не называл своего имени, — обнимает, прижав голову как можно плотнее к груди. Он никогда не будет одержимым. Не будет ощущать Авантюрина нарушением деления клеток или, может, фиолетовой гематомой под глазом. Он будет добровольной эвтаназией. Единственной различимой фигурой в размытых глазах. И всегда так нежно, как никто другой, с непривычки опасливо, сможет растворить в своих руках. Веритас на губах — тягучим мёдом, в сердце — колотой раной, на руках — покалыванием. Его мужчина. — Какавача, — с этим именем он дарит свою жалкую душу. Это всё, что есть. Авантюрин в состоянии назвать вселенную его именем. Может выгравировать на запястье красными, тонкими буквами: Веритас. Если он попросит, то Авантюрин пробьёт себя гвоздями насквозь, до разодранных органов. Но ему ничего из этого не нужно. Рацио не улыбается; он расслабленно прикрывает веки, положив свою голову ему на макушку. — Какавача…

———

Я не люблю прикосновения. В какой-то степени боюсь. Не чувствую ничего, кроме омерзения: в чём радость от бесконечной передачи бактерий? И вряд ли моё отношение изменится. Но ты можешь трогать меня. Твои касания заполняют цементом зияющую дыру. Ничьи больше. И я могу, но не хочу без тебя, Какавача, благословлённый Гаятрой.