Когда-нибудь

      Ноги несли хозяина вперёд со всех сил. Заставляли скользить по заледенелому снегу, скатываться с неплотно уложенных сугробов и немного расплескивать воду в вёдрах. Македонский торопился, как никогда. Впервые так сильно засиделся у родника, что даже не заметил, как лес осветился яркими лучами, зарделся полноценным утром. Поднявшееся солнце большое не догоняло, кусая за пятки, а устремлялось вперёд, прокладывая искрящуюся дорогу до самой хижины.        Вода в ведрах тем временем продолжала плескаться о края, подскакивать с каждым неловким движением. Даже намочила шерстяные рукавицы, но по-прежнему не сбежала из железной клетки. Уж очень трепетно старались бежать с ней.        И ближе к дому наконец всё успокоилось. Стало определённо чище: сугробы больше не тянули за валенки в свои недра, дорожки стали формироваться в личные. Уже протоптанные своими и чужими ногами. По воде в ведрах пошли размеренные круги. В небольшом деревянном домике ещё не горел свет. Шаг можно было сбавить. Успел.        Вовремя опомнился, раз внутри ещё не зажгли лампы и свечи. Македонский устало поднялся на веранду и, поставив вёдра, стал отряхиваться от множества белых и холодных недоброжелателей. Снег прилип к варежкам, штанам и бекеше, забрался в большой, змееподобный шарф, накинутый не только на шею, но и на голову. Затем в руки привычно легла уличная метёлка, которая сразу принялась за работу. Пучок веток елозил по деревянным половицам, выметая снежок сперва на лестницу, а после и вовсе прочь от дома. Больше прибежавший задерживаться не стал. Прошёлся по веранде с резными узорами на перилках, разулся на пороге и очутился дома.        Лицо опалило теплом, запахами трав и пряностей. Со вчерашнего вечера ещё ничего не выветрилось, не сбилось в каминный запах жженых поленьев. Осталось как есть. Хотелось так и стоять, наслаждаясь ранним утром, вкусно пахнущим домом и наполняющей тишиной, однако шевеления перед камином напомнили о главных причинах спешки. Табаки мог уже скоро проснуться, а к пробуждению ещё совершенно ничего не готово. Македонский улыбнулся только уголками губ и стал раздеваться. Меховые одежды повисли на крючках, подмерзшие валенки сменились согретыми тапочками, но прежде были отправлены к теплу сушиться вместе с рукавицами. Вёдра тихо исчезли на кухне, а вернувшийся жилец тихонько прошёл к креслу-кокону, в котором спал Шакал. Руки сами потянулись укрыть ещё одним пледом, погладить по голове и открыть щель для воздуха пошире.        Лохматые волосы за ночь превратились в ураганное побоище, но под ласковыми поглаживаниями становились послушными и смирными, словно стараясь зацепить побольше внимания к себе. Хотя его и ночью хватало, когда худые ладони успокаивали. Отгоняли от чужой головы кошмары, как настоящие дракона стерегут свои золотые горы.        Во сне лицо Табаки будто даже заулыбалось. Улыбнулся и сам Македонский. Уже шире и довольнее. Но вскоре смущённо прервался, решив, что такие нежности с утра могут спугнуть даже очень хороший сон. Пара ног зашагала по причудливым коврам на кухню. Покоцанные пальцы рефлекторно поправили бусинные шторы в дверном проёме, провели по солнечным ловцам, коснулись ядра в странной придумке Шакала. Сфера внутри оболочки завертелась, залилась красками и стала мелькать картинками, точно большой калейдоскоп выдумывал новые схемы узоров. Дальше рука провела по заниженной перегородке. Голова нырнула под ней, и Македонский оказался посреди кухни. На расписном столе уже лежали вчерашние заготовки к завтраку, у печи расположились ещё дрова: весь вчерашний день Табаки возился в лесу с топором, а под вечер вернулся чуть ли не нагишом, но с охапкой топки. Такой довольный и ужасно болтливый, что до сих пор накрывает смешками от мыслей об этом.        Македонский уже привык хозяйничать на кухне, от того работа закипела в ускоренном темпе. Посуда в раковине намывалась остатками из бочки. Водяные капли брызгали на зелёную плитку у мойки, текли в слив и впитывались в длинные рукава вязаного свитера. Мысли уносили куда-то совсем далеко, заставляли фантазировать и готовить по памяти, бездумно, но очень старательно.        Пока колокольчики на входе в кухню не зазвенели. Македонский успел только растеряться, когда на него уже налетел взбодренный и разгоряченный супруг. Почти напрыгнул, прижался ближе - щекой к щеке и обхватил покрепче, обвивая руками, словно верёвками.       —Ага! Признай-признай, на этот раз мне удалось впечатлить тебя по-настоящему! Только эти звенелки выдали, вот ведь паразиты: куда не повешу, везде пытаются меня выдать, а я может тут стараюсь, из кожи вон лезу, можно сказать, а они, они выдают меня тебе с потрохами, - рассмеявшись, Табаки прижался ближе и закрыл глаза, —Только чего это ты, дружочек мой, такой холодный? Камин потухал небось?       —А ты и не перестаешь меня удивлять, честно, - склонившись для чужого удобства, Македонский спустил руки и одними предплечьями обнял Шакала, —Всё сырое, извини; да так, за водой ходил просто.       —А? Уже вся бочка опустела? Ну, ничего-ничего, солнце, сегодня как раз собирался пересечься с торгашками, заодно и воды для бочек натаскаю, - нагло перехватив поцелуй, Табаки умудрился ещё и со стола урвать кусок хлеба, после чего вывернулся и перебежал за обеденную стойку посреди кухни.        Македонский совершенно не ругался, только неловко кивнул и пододвинул жениху тарелку с сушеными овощами, а затем вернулся к работе, которая заиграла новыми красками.        С Шакалом вообще всегда всё переворачивалось и шло вверх дном. Так и сейчас он стал вертеться вокруг, ошиваться то с одного бока, то с другого, подлезать ко всему разогретому и нарезанному, примагничивать к себе внимание кухни. Македонскому это нравилось: нравилось, когда поблизости появлялся Табаки, спасал от лишних глаз, веселил и давал слушать, не требуя в ответ никаких нескромных монологов.        Жених снова болтал то о планах, то про новые песни и придумки, то вдавался в викторину о подарках, раз уж сегодня есть шанс пересечься с торгующими. Македонский только и успевал: слушать и кивать, иногда отвлекаясь на готовку или одобрительные нежности.       —О, да ты сейчас и вовсе не поверишь...Ты же никому об этом не расскажешь? Думаю, я начинаю всё больше превращаться в могущественного мага, чьи силы охватывают не только обывательский мир смертных, но и это невероятное пространство в наших головах посреди ночи! Мне снилось, будто я лечу со скалы, однако не так, как птицы взмывают в небо, нет, я прямо-таки швырнулся с самого края, видимо, переверив в свои силы. Но затем не расшибся о землю, а метнулся к луне, главное - на большущем красном драконе! А я ведь говорил тебе, дорогой мой, что ты воистину красный и хвостатый, - Табаки снова прильнул, заглядывая на этот раз в сковородку, —А чего ты так весь напружинился, родной? Я тебя и червём, и лисой, и драконом так любить буду, что устанешь ещё, обещаю.       —А что там потом было? - в одно мгновение сделалось совершенно неловко, ведь ночная работа впервые так ярко согнала кошмар, да ещё и Шакал, словно пират, почуявший сокровища, стал копошиться в этом, смущать своими размышлениями.        Украшенные кольцами пальцы полезли выше, задирая чужие рукава, проводя по оголённой коже.       —Иначе ходишь весь замёрзший, а мне грей да грей тебя целый день, вдруг один раз не успеем, м?        Сказать что-то в ответ стало совсем трудным, поэтому Македонский выкрутился единственно, как сумел сейчас: чмокнул чужую макушку и кивнул в сторону стола, мол, скоро всё будет подано, присаживайся. И Табаки присел без задних мыслей, уже развеселенный и трепещущий от такой наступающей ласковости.       —Ой, вот разбалуешь ты меня, конечно, и так уже потерял хватку, плавлюсь, как ледышка над кострищем, а ты ещё сильнее меня тут умасливаешь слушаться!       —Но тебе же нравится, как тут не поуговаривать? - Македонский действительно сдержал сказанное: стал раскладывать омлет по тарелкам, сервировать стол и греть воду в причудливом, фигуристом чайнике.       —И то верно, - на этот раз жених не торопился, всё ждал любимого, чтобы начать вместе, а пока ловил его глазами, —И есть всё же в тебе что-то драконье, знаешь? Поэтому к нам никто сюда не суется: я нас прячу, а ты защищаешь от недругов.       —И много ли у нас недругов? Я, кажется, никого не знаю, - веснушчатое лицо снова слабо заулыбалось.       —Ещё бы! - и затянулась новая песня, в которой любой недобрый, жадный и просто наглый чужак именовался то неким монстром, то коварным чудовищем, пока исполнителя не увлекла еда.        Супруги уселись совсем рядом, почти плечом к плечу и утро началось по-настоящему. С сытным завтраком и болтовнёй под ухом, со сказками и выдумками, с разными приставаниями, от которых совершенно не хотелось уклоняться. Табаки лез обниматься и тискаться совсем не со зла, а от большой любви, которая била ключом из его груди.        Когда тарелки опустели, Македонский хотел уже было вернуться к мойке, но супруг остановил и с ехидным выражением лица потянул в гостиную к камину, где уже скоро завалился на гору подушек вместе с любимым. И снова Шакал затянул свою песню о драконах, пока наконец не дождался кивка. Победа! Ну, наконец действительно правильные мысли было признаны действительно дорогими людьми. Пусть признание и вышло не совсем ясным и совершенно нерешительным, но этого хватало для заправки настроения на весь оставшийся день. Ему ведь хотя бы подыграли.       —Тогда, мой верный, я отчаливаю за водой и покупками, можешь пожелать мне удачи, я уж постараюсь не ходить ни по каким склонам.       —Прихватишь тогда ещё дров? - приподнявшись, Македонский осмотрел заинтригованного супруга, —Сегодня бы баню затопить.       —Уже? Ты что? Хочешь содрать с моей бедной-бедной кожи всю магию? А я ведь только стал привыкать к этим волшебным дарам, да и к тому же, с водой тогда уйдут мои мудрые догадливые мысли, разве ж я тебе буду дурачком нравиться? - Шакал уже говорил глуше, убежав в коридор собираться.       —Всё равно искупаемся, а потом обратно всё умное приклеим, хорошо? - Македонский сам вышел на чужой голос, помогая со сборами: топор, дубленка, обязательно тёплая шапка, носки и рукавицы, хоть Табаки периодически начинал шутливо противиться. Нрав у него был такой.        Проводив мужа, оставшийся хозяин дома вернулся к работе. Старался не исчезнуть в воцарившейся тишине и пустоте. Без болтовни Шакала, без его неугомонного и чуткого присутствия рядом дом становился не таким уж и родным. Однако домашние дела хорошо отвлекали, особенно когда Македонский взялся за баню. Разобрал всё в печи, почистил, натаскал чистого снега с сугробов за домом, чтобы тот растаял к вечернему сбору, вытащил в конце концов новые веники, которые они заготовили вместе ещё с лета.        Когда солнце стало светить в окна слишком ярко, работа сменилась. Кухня снова обрела терпеливого и услужливого труженика, который то забирался в погреб за овощами, то хозяйничал в печи, то снова намывал посуду, пока не пришлось доливать в бочку воды. Так в делах и протянулся незаметно день. О его настоящем сроке стало известно, когда порог дома переступил Табаки. Весь заснеженный и раскрасневшийся он не спешил раздеваться, ждал встречи у дверей.       —Ты чего? Всё хорошо? - Македонский тут же оказался перед глазами, начиная уже с волнением осматривать супруга.        Однако вместо ужасающих происшествий, Шакал выложил большой мешок орехов и ярко заулыбался.       —А ты говорил, что не найдём нигде, если сами не успеем! Нашёл, поэтому вон, провозился столько, зато теперь точно сладкая жизнь у тебя будет, смекаешь? - Табаки передал мешок, после чего поспешил на улицу, —Ты это, давай нос свой не высовывай, морозище такой встал с темнотой, что даже меня пробирает, я тут сам пока всё закачу.        Порешали. Вскоре в дом вкатились две бочки, которые Шакал явно не поскупился заполнить, ведь уже скоро работничек разминал спину, потягивался и ворчал что-то под нос, но супругу улыбался действительно удовлетворённо.       —Болит? Зачем ты две-то таскал, мучился? - Македонский тяжело вздохнул, но поделать уже ничего не мог, потому решил просто утешить.        Он стянул с Табаки дублёнку, помог разуться и за руку отвёл к дивану, куда сразу велел ложиться и ждать, пока баня будет готовиться. От усталости Шакал слушался без возражений, но стоило супругу испариться за дверью, как сам уже задремал, распластавшись по мягким подушкам.        Во сне снова был он. Знакомый. Красный. Совсем ручной, уже свой любимый. Посреди какого-то очень большого и наверняка тёплого водоёма. Табаки буквально плыл по песку, почти не касаясь его ногами. Приближался к дракону, который на сей раз не отмахивался, не отнекивался ни от чего, отвечая на всё, что попросят. Но в это было так сложно поверить, что постепенно глаза стали сами разлепляться. Или может тёплые руки на пояснице случайно вернули в реальность. Как бы то ни было, Македонский снова очутился рядом.       —Пойдёшь спать на кровать? С утра баня ещё тёплая будет, я потом помогу тебе, м?       —А если с утра я уже буду неуправляемый? - повернувшись лицом к лицу, Табаки ехидно захихикал.       —Значит, будем купать тебя таким, какой есть, - послышался смешок. Хороший знак.       —Ну, нет, так совсем не интересно, ты даже чуть-чуть посопротивляться не хочешь, так не пойдёт, лучше уж сейчас искупаемся и потом вместе спать, а то, чего мне там одному лежать, пока ты паришься?        На этот раз Македонский уже полно рассмеялся, прикрывая лицо рукой. Согласился и повёл супруга к уже прогретой бане.        Раздевались в предбаннике вместе, но спиной друг к другу. От чего-то Табаки отказался смущать любимого своими выходками и приставаниями, на что получил удивительно обеспокоенные взгляды. Видимо, Македонский стал понемногу привыкать к таким приливам нежности, может даже ждать их. Успокоить удалось быстро, когда в самой парной Шакал окончательно проснулся и раззадорился так, что полез целоваться. Забрался на чужие колени, вынуждая супруга держать его покрепче. Македонский же подставлялся под все тиски и поцелуи, придерживал и обнимал в ответ. Слушал, как Табаки шепчет:       —Спину так тянет, а дотянуться руки коротки, может, солнце, ты ещё и здесь хороший помощник?       —Продуло? Не ходи больше без дубленки, хорошо? Я тебя очень прошу, - только дождавшись необычно быстрого согласного кивка, Македонский велел вытягиваться вдоль скамьи.        Руки стали водить по спине, продавливать мышцы, то опускаясь к пояснице, то поднимаясь к затылку. Кожа сминалась под чужими ладонями. Поддавалась, как тесто, пока Табаки периодически охал и стонал, если вдруг чувствовал, как застуженная мышца чересчур сильно и болезненно проминалась.        Из бани выбрались только глубокой ночью. Совсем голые, но уже чистые и высушенные. Уставшие от жары в парной рухнули по краям кровати, придвигаясь к центру совсем чуть-чуть, чтобы можно было хотя бы едва дотянуться. И заснули бы даже вместе, но Македонский снова ждал. Не давал себе сна, зная, что Шакал то и дело рассказывает о кошмарах. Всего одно маленькое колдовство и на утро супруг будет бодрым и весёлым, совсем не удрученный ничем. Руки в веснушках долго водили по волосам, но по лицу Табаки не удавалось сказать, работает ли волшебство или нет.       —Мы с тобой потом это ещё обсудим, когда-нибудь потом, когда я буду готов, - прошептал Македонский, —И кошмары, и драконов, обещаю.        На удивление фразе последовал такой же тихий ответ вместе с ослабленными объятиями:       —Тогда я буду ждать столько, сколько потребуется, мой дракон.        Снова вогнал в краску. Поймал с поличным, но лицом даже не шевельнул, словно правда спал. Македонский с испуга попытался переспросить ещё о чём-то, но Шакал больше не отвечал, только сопел. От чего задремал и сам чудотворец. Может завтра и настанет это таинственное «когда-нибудь».