В темпе твоего дыхания

Репетиция началась с тишины. Такой, которая давит сильнее шума. Зал был пуст — только световые ленты прожекторов, пыль в воздухе и эхом разбегающиеся шаги по сцене. Тишина обманчива: забываешь дышать, пока не осознаешь, что в лёгких пусто. Умути стоял в центре, с каменным лицом, отслеживая каждое движение остальных. Он не говорил — взгляд сам давал указания. Жёсткий.  Собранный.  Слишком правильный, слишком прямой. Руи нервно вертел микрофон, будто он был не инструментом, а ключом от какой-то двери, которую он никак не мог найти и открыть. Не сегодня. Не с этим настроением. Не с этим человеком, который стоял в центре, будто всё вокруг держалось только на его контроле. — Ещё раз, — коротко бросил Умути, пальцами отмечая темп. — Да мы уже… — Руи начал, но наткнулся на спокойный, почти ледяной взгляд. — Понял. Ещё раз. Репетиция тянулась вязкой нитью. Всё слишком строго. Слишком правильно. Слишком… Умути. У Руи внутри эта правильность жгла, раздражала. Он хотел чего-то другого — реакции, эмоций, хотя бы взгляда, который задержится на нём чуть дольше, чем на остальных, но Умути скользил по нему глазами как по объекту, как по звену в системе, как по рабочему механизму в общем потоке частиц.  И тогда рождается первая и последняя искра. Она догорит до конца.  « Раз ты не смотришь на меня — я заставлю тебя повернуть голову ко мне. » На самом концерте зал ревел ещё до выхода. Не шумел — ревел, как буря, которая заранее знает, что ей сорвёт крышу. Свет резал глаза, воздух был горячим, тяжёлым, влажным от дыхания тысячи людей. Музыка била в пол сквозь ноги. Хару сиял, Хён улыбался уголками губ, будто сохранял спокойствие для всех четверых. А Руи… Руи играл. Он подходил к Хару ближе, чем нужно для синхрона. Проводил пальцами по спине Хёна, когда тот подходил к краю сцены. Смеялся, склоняясь к ним так, чтобы фанаты взрывались от восторга. Фан-сервис. Открытый, демонстративный. Вязкий, как сироп. Яркий, как вспышка камеры. И каждый раз — уголок глаза. На Умути. Ждёт. Ждёт той самой реакции. Но Умути был спокоен. Даже слишком. Он двигался чётко, уверенно, без тени раздражения. Не улыбался, но и не хмурился. Он видел всё — но будто видел сквозь мутное стекло. И только один раз, когда Руи обвил рукой Хару за талию и потянулся к нему слишком близко, — Умути посмотрел на него прямым, почти ничего не значащим взглядом, лишь уголки его губ скользнули выше.  « Ты действительно думаешь, что твоя игра такая профессиональная, Руи? » И этого оказалось достаточно. Потому что в этом взгляде не было ревности. Совсем. А это — рушило весь план. От злости и отчаяния сердце сжалось, дыхание сбилось, а улыбка стала хищнее, натянутее. Он продолжил — ярче, сильнее, почти вызывающе, но Умути только подыгрывал. На фоне. Мимоходом. Так, чтобы фанаты пищали, но чтобы Руи это било по нервам. В итоге, когда номер закончился, ревновал уже не Умути — ревновал Руи. Когда дверь гримёрки за ними закрылась, тишина упала резко — почти физически, словно гул арены преследовал их до самого порога, а потом просто исчез. Хён ушёл первым. Молча. Хару — следом, задержав взгляд на Руи, будто хотел сказать что-то, но передумал. Комната опустела, оставив двух человек, которым давно стоило поговорить. Умути снял украшения с шеи и бросил на стол. Руи стоял у стены, напряжённый, с опущенной головой, но взгляд у него был острый. — Ты сегодня… — Умути начал спокойно, — много на себя брал. — Я? — Руи дерзко вскинул голову. — Ты видел, что я делал? — Видел, — буднично ответил Умути. — Но не понял, зачем. Руи нервно рассмеялся. Слишком громко для маленькой комнаты. Слишком отчаянно. — Конечно, не понял, — он шагнул ближе. — Ты никогда ничего не понимаешь, если это не вписывается в твои планы. — Руи… — Я пытался… хотя бы как-то… — он тяжело выдохнул. — Хоть на секунду вытащить из тебя эмоцию. Ты хоть на одну секунду можешь скинуть с себя эту маску идеальности? Умути медленно повернулся. Спокойный. Уставший. Но уже не холодный. — Эмоцию? — повторил он тихо. — Ты хотел, чтобы я ревновал? Щёки Руи вспыхнули предательски. Он отвернулся, кусая внутреннюю часть щеки.  Умути подошёл ближе — почти вплотную. Тихо, осторожно. Не давя, но заставляя почувствовать его присутствие. — Я видел, что ты делал. — Отлично, — бросил Руи, — значит, эффект был. — Нет, — спокойно сказал Умути. — Эффекта не было. Потому что я доверяю тебе. И знаю, что всё это было не для них. Он наклонил голову. — А для меня. Руи резко вдохнул, словно его ударили словом. — Ты… ты издеваешься? — Нет, — ответил Умути. — Я просто говорю то, что ты хотел услышать. Руи сжал кулаки. — Знаешь, что я хотел услышать? Что тебе не всё равно, Умути.  — Мне не всё равно, — ровно сказал Умути. — И именно поэтому я не танцую под твои игры. Руи сорвался. Злость — горячая, почти жгучая. Обиды — накопленные слоями. Страха — где-то глубоко внутри. Он шагнул вперёд, пальцами ухватил Умути за ворот, потянул на себя и… поцеловал. Резко. Неровно. Не умея держать себя в руках. Поцелуй был не о нежности — о крике. О том, что он устал ждать, устал угадывать, устал играть. Умути не оттолкнул. Он просто принял. Спокойно. Глубоко. Так, как будто именно этого ждал весь вечер. Это сломало Руи куда сильнее, чем его собственный порыв. Руи дрожал — от усталости, от злости, от чувства, которое давно переросло в нечто неудобное и слишком большое. Умути держал его за затылок и плечо, удерживая ровно настолько, чтобы не дать упасть. — Всё это время… — прошептал Руи у его губ. — Ты просто играл свою партию, не сказав мне об этом.  Умути коснулся его лба своим. — Я наблюдал, — сказал он тихо. — Просто ты хотел большего, чем я мог тебе позволить.  Пальцы Руи цеплялись в его одежду — отчаянно, будто он боялся, что стоит отпустить, и всё исчезнет. — Скажи мне… — голос дрогнул. — Теперь игру закончить можно? Умути мягко усмехнулся — едва заметно, почти устало. — Нет, Руи. Сейчас — нет. Поцелуй был резким. Столкновением, а не соприкосновением — будто Руи всё это время держал себя на цепи и наконец сорвался. Он вцепился в Умути жёстче: пальцы на вороте, под ним на ключицах, будто пытался удержать его ближе, чем это физически возможно. Никакой осторожности. Никакой просьбы. Только голая, открытая потребность почувствовать его, наконец-то. Умути не сопротивлялся — принимал.  Руи целовал глубже, будто хотел стереть ту грань, за которую Умути никогда не заходил. Губы давили сильнее, чем следовало; дыхание было горячим, сбивчивым, почти болезненным. Он держал его за затылок, заставляя наклонить голову, освобождая доступ — линии шеи, челюсти, чувствительной кожи за ухом. Он воспользовался этим. Его губы проходили по шее короткими, резкими касаниями, каждый — как требование. Не нежность. Не ласка. Вызов. « Смотри. Чувствуй. Реагируй. » Умути реагировал — не словами, а дыханием, которое стало глубже, редко срывалось, коротко останавливалось в те моменты, когда Руи прижимался сильнее, чем стоило, а он ловил каждую такую паузу. Каждый едва слышный вдох. Каждую крошечную дрожь в мышцах плеч. Он будто выучивал его по отдельным точкам. Руи провёл ладонью по его груди — не мягко, а так, будто проверял, насколько крепко держится человек, который всегда держал всех остальных. Растянул ткань, сжал пальцами. Пальцы у него дрожали — не от страха, а от накопленного, подавленного желания наконец-то разорвать этот образ недоступного, спокойного, нерушимого. — Посмотри на меня… — прошептал он, и это было не просьбой, а командой. Умути поднял взгляд — и в этот момент что-то сорвалось в обоих. По выражению глаз. По тому, как резко Руи снова поцеловал — уже иначе, глубже, тише, но намного горячее. Он толкнул Умути к столу — не грубо, но решительно.  Пальцы на его талии, на боку, на ремне; движения уверенные, направленные, будто Руи впервые в жизни знал точно, чего хочет и как это взять. Он прижимался всем телом. Брал пространство. Темп задавал он, не Умути. И Умути поддавался. Полностью. Только пальцы на спине Руи выдавали, что спокойствие — это уже маска, которую он держит наполовину из привычки. Штаны скользнули с бёдер обоих, обнажая тело для холодного языка пространства вокруг, пока Руи целовал его так, будто боялся потерять контроль над собой, если остановится хоть на секунду. На губах — жар, на шее — требовательные следы, на ключицах — дрожащие короткие касания. Он скользил ладонями по телу — изучающе, ищуще, как человек, который наконец получил доступ к тому, что слишком долго было закрыто. Его ладони дошли к низу живота, царапая нежную кожу. Пальцы аккуратно поддели бельё и ладонь медленно нырнула в запретную часть.  — Руи.., — Умути прошептал его имя — тихо, почти сдавленно, будто это имя вырвали из него. Руи сразу поднял голову, посмотрел ему в глаза. Резко. Прямо. Слишком близко. — Вот так.., — он словно успокаивал загнанное животное. — Вот… так, хорошо.. Хороший мальчик.. Не игра. Не равнодушие. Не спокойствие. Он хотел видеть, как Умути живой. Как он реагирует на него. Только на него. Руи провёл носом по линии его щеки, опускаясь к шее — медленнее, чем прежде. Не потерянный, не сорвавшийся. А осознанный. Горячий. Целеустремлённый. Ниже — по ключице, по плечу. Губами. Касаниями, которые знали, куда ложиться. Руи весь был в этом движении — в желании почувствовать, что Умути тоже хочет. И когда Умути обхватил его затылок, притянув к себе, — впервые не позволяя Руи вести полностью — тот только рассмеялся тихим, срывающимся, рычащим звуком. В потоке действий вёл лишь в одном направлении. В направлении руки на его члене. Вверх — и до основания.  Потому что это означало, что всё получилось. Что он достал то чувство, которое Умути так тщательно прятал. Что он нужен. И он снова поцеловал — уже без резкости, но с той же глубиной, тем же напряжением, тем же вздохом, который шёл не из лёгких, а из самой сердцевины. Это был не хаос. Не неопытная страсть. Не игра. Это была близость, в которой Руи наконец перестал бояться быть активным. Умути — перестал бояться быть уязвимым. В какой-то момент что-то в Руи ломается. Не тихо — а отчётливо, внутренним щелчком, как струна, которая лопнула от характерного напряжения. Он смотрит на Умути так, как не смотрел никогда: не ищет одобрения, не ждёт реакции — требует. Того, чего ему не давали месяцами. В этой требовательности — вся суть его боли. Он хватает Умути за запястье и резким движением тянет на себя, после разворачивая так, будто тот ничего не весит. В глазах Руи нет ни тени извинения. Только накопившееся. Накопившиеся чувства, которые сейчас будут выплеснуты.  — Ты даже не представляешь, — рычит он почти беззвучно, — как я устал ждать, когда ты посмотришь хотя бы на меня. И этот день наконец-то настал? Он прижимает Умути к столу сильнее, чем нужно. Не причиняя боль — но напоминая о ней. Его пальцы впиваются в талию, оставляя следы тепла и давления. Дыхание горячим поцелуем касается шеи, потом — ключицы. Его ладонь скользит к подбородку, вздёргивает его вверх. Никакой нежности. Только резкие, требовательные, быстрые касания губ, которые скорее оставляют отметки, чем ласкают. — Посмотри на себя и запомни, кто сейчас смотрит на тебя из зеркала.  Умути дёргает плечом — не сопротивление, а внезапный вдох, как будто не ожидал такой прямоты. И именно этот звук сводит Руи с ума. Он усмехается — низко, опасно, почти зло. — Наконец-то, — выдыхает он. — Хоть что-то настоящее. Пальцы Руи проходят по спине Умути — не гладят, а проверяют, насколько тот напряжён, идут вниз. Они скользят к ложбинке между ягодиц, преждевременно смазаны кремом, словно изучает его тело не ради удовольствия, а чтобы убедиться, что он чувствует каждое прикосновение. — Ты… сейчас слишком… — пытается сказать Умути, но голос слишком хриплый. Руи вновь ловит его за подбородок, поднимает лицо, заставляя смотреть прямо ему в глаза. — Тебе можно быть строгим? Значит мне тоже. Он снова целует — не глубоко, а жадно, будто пытаясь стереть с губ Умути его собственное спокойствие. Этим поцелуем он заглушает дискомфорт, с которым сразу два пальца проникают в тело Лидера, сгибая фаланги. Поцелуй рвётся на куски: то резкий, то короткий, то сжатый до боли.  Каждое движение Руи — это обвинение, крик, который он не сказал словами: «Ты не видел меня. Ты не чувствовал. Ты заставлял меня молчать. Теперь — почувствуй всё.» Умути не пытается подавить его — он принимает эту бурю, пропуская через себя, позволяя Руи вылить всё, что копилось. Именно это отсутствие сопротивления делает Руи ещё более свирепым. Пальцы покидают тело, так и не успев подготовить должным образом. На член опускается ладонь, проходится по всей длине, в смазке скупиться он не стал. Следует толчок. Один. Точный. Режущий грань пополам.   Руи проводит ладонью по шее Умути — от подбородка вниз, слишком медленно, слишком уверенно, будто утверждая территории, которые ему давно принадлежали, но которые он так и не смел признать своими. Он сжимает руку на шее, второй придерживая за бедро.  — Ты сделал вид, что тебе всё равно, — шепчет он сквозь зубы, склоняя голову к пространству между лопаток. — Вот я и решил… что плевать. Он снова толкает в спину, прижимая к столу, ближе, чем раньше.Сильнее. И Умути неожиданно резко выдыхает — звук сорвавшийся, глубокий, такой, который он точно не планировал выпустить. Он прижимается щекой к холодной поверхности стола, находит рукой край и сжимает до белизны в  костяшках.  Руи цепляется за него ещё яростнее. — Вот, — говорит он почти торжествующе. — Это то, что я хотел услышать. Его пальцы блуждают по спине Умути не ласково, а требовательно, будто он ищет те точки, где спокойствие ломается быстрее всего. Он царапает ногтями тело, бедрами бьется о чужие бёдра, выбивая из старшего характерные звуки. Звуки, от которых сердце заходится в бешенном темпе.  Он целует его затылок, потом плечо, затем кусает загривок — в каждом движении смесь злости, жадности и того самого..  « Я тебя ненавижу за то, что ты мне так нужен. » Умути наконец поддаётся — не пытаясь удерживать маску, не пытаясь выглядеть невозмутимым. Его бёдра подмахивают на движения.  Он отвечает на действия, но Руи всё равно ведёт. Ведёт так, как будто вырывает у него право на эмоцию. И когда Умути хватает Руи за бедро, пытаясь хоть немного замедлить этот безумный темп, Руи только смеётся — тихо, низко, опасно. — Не сейчас, — шепчет он ему в губы. — Сейчас — я. И он снова прижимает его сильнее, резче, глубже — так, что у Умути перехватывает дыхание. Это не нежность. Не секс. Не страсть ради удовольствия. Это месть. За молчание. За игнор. За отсутствие взглядов. За все те ночи, когда Руи сходил с ума, касаясь своего тела сам, а Умути даже не замечал. Либо делал вид, что не замечает этих тихих стонов за стеной.  Но в этой мести — любовь, которую Руи так отчаянно скрывает. Умути чувствует её в каждом резком движении, в каждом хриплом вдохе, в каждом пальце, впивающемся в кожу. Он принимает. Потому что знает — иначе Руи никогда не выпустит то, что держал внутри слишком долго.