Окно, в котором не гаснет солнце

— Сколько до рассвета? — лениво спрашивает Бомгю у Субина, тихо лязгнув цепью старой качели. Любопытствующим взглядом он скользит по окнам собственного дома, раскинувшегося перед ними в ночи величественным спящим зверем, и замечает ещё одно зажёгшееся холодным светом окно, словно беспокойно распахнувшееся от кошмара око. — Без трёх минут час, — отвечает Субин, сверившись со временем на телефоне и на пару секунд задержав взгляд на кусочке фотографии на обоях, где он мягко приобнимает Бомгю за талию, пока кто-то из одноклассников снимает на память их небольшую компанию — тёплый кадр юности с последних школьных дней. Вздохнув, Субин убирает гаджет в карман подальше — слишком хорошая ночь, чтобы портить её бесконечными смс-предупреждениями о возможных воздушных атаках. Где-то вдалеке, за северным горизонтом, где разливается по полупрозрачной пелене облаков алое зарево, слышатся редкие, но леденящие кровь взрывы — война не знает сна. Как, к счастью, частенько и маленьких городов. Таких, как их город. Со скромно смотрящими друг на друга коробками-домами, тонкими улицами с крошечными дворами меж них и старыми полуживыми качелями, давно позабывшими, как звучит детский смех. — Помнишь, как ты в свой день рождения пожелал дожить до рассвета? — улыбается Бомгю. — Кроме как увидеть наконец снова белый снег вместо серого, конечно. — Как будто вчера было, — коротко усмехается Субин и мечтательно поднимает голову к туманному небу. — Вот бы все такие незатейливые, но искренние человеческие желания тихонько сбывались и дарили веру в чудо... Мир стал бы пусть совсем чуточку, но счастливее и светлее. — Определённо, — кивает ему в ответ Бомгю, слегка качнувшись, отчего героически держащая его качель тут же издаёт жалобный скрип. — Даже такой, как наш. В молчании оба устремляют взгляды вдаль, в северный просвет меж домов, и поджимают губы от очередного пламенного всполоха. — Слушай, а если бы... — заговаривает Субин тихим, мягким голосом, медленно поворачиваясь на своей качели с глухим скрипом. — А если бы у тебя была возможность прожить заново один день из прошлого, какой бы ты выбрал? — Один... День? — задумчиво тянет Бомгю и принимается тщательно перебирать исполинскую библиотеку воспоминаний. В доме успевают зажечься ещё два окна, прежде чем он наконец с улыбкой вытаскивает из памяти кадр нужного дня во всех красках.

***

— Бомгю! — в четвёртый раз голосит с улицы рослый парень в безразмерной толстовке, пока другой, на удивление маленький и худенький парнишка, звонко хохоча, не высовывает из окна взлохмаченную голову. — Субин! — улыбается он ему, суетливо приглаживая непослушные пряди. — Что хотел? — Спустишься? — звучит непривычно робко и тихо — Бомгю едва услышал. Без лишних слов он кивает и скрывается в окне, заставив отражение высокого яркого солнца на стекле дрогнуть синхронно с сердцем и подгибающимися ногами Субина. Его, такого обычно спокойного и невозмутимого, Бомгю в этот солнечный весенний день даже немного не узнаёт: то руки трясутся, когда он убирает с его лохматой головы соринку, то румянец со лба до самой шеи растекается, то пульс зашкаливает так, что слышно даже на соседней улице... — Субин, — подняв голову и глядя снизу вверх, тихо говорит Бомгю, когда обнимает его в порыве своей обычной любвеобильности и тактильности во время созерцания ослепительного заката на набережной реки, — У тебя всё хорошо? Ты не заболел? Выглядишь неважно. Лихорадит как будто... С этими словами он порывается губами проверить температуру Субина и уже тянется к его лбу, когда он непривычно резко отшатывается и прячет взгляд за чёлкой, а руки с дрожью сжимают ладонь Бомгю, примостившуюся на его груди. — Нет... — едва слышно отвечает Субин. — Нет, не хорошо. Нет, не заболел. По крайней мере, как обычно болеют. — Тогда что... Договорить Бомгю не успевает: Субин пылко, насколько позволяет ему природная застенчивость и юношеская неловкость, подносит к губам его руку и целует. А затем, пользуясь секундами замешательства, выпаливает всё столь же тихо: «я заболел тобой». — Прости? — непонимающе глядит на него Бомгю, у которого у самого пульс вмиг сбивается до сумасшествия. — Кажется, я в тебя влюбился, — почти неслышно, одними губами бормочет Субин, дрожа уже всем телом. Или он сейчас станет самым счастливым человеком на Земле, или весь мир одномоментно рухнет вместе с многолетней дружбой. — Кажется, это взаимно, — растерянно улыбается Бомгю, не веря в происходящее. Почти два года душевных терзаний из-за, как ему казалось, неправильных, неуместных, непозволительных чувств — и их объект вот так берёт и признаётся ему сам? Больше похоже на сон. Удивительно реалистичный и красочный сон. — Я не сплю? — надломленно хрипит от шквала эмоций Субин, то ли читая его мысли, то ли синхронизируясь в чувствах. — Такой же вопрос, — хихикает Бомгю, не выдерживая и сначала легонько щипая Субина, а затем нежно его обнимая. — Но если мы оба спим, давай не будем спешить просыпаться, ладно?

***

— Почему-то подозревал, что именно этот день ты и выберешь, — довольно улыбается Субин, копая ямку во влажной мартовской земле носком ботинка. Отголоски смущения двенадцатилетней давности покалывают кончики пальцев и греют стремительно розовеющие щёки. — Тогда был, кажется, самый эмоциональный день в моей жизни, — признаётся Бомгю. — А ты, кажется, и не изменился нисколько до сих пор. Такой же застенчивый и нежносердечный, каким бы ни выглядел холодным и отстранённым внешне. — И я такой исключительно из-за тебя, — бормочет Субин в натянутый до носа воротник куртки и весь в комочек сжимается. — Без тебя я бы давно зачерствел и зачах. Как цветок без солнца. — Выходит, я твой спасительный свет? — кокетливо улыбается Бомгю. — Выходит, — нежно шепчет Субин в ответ. — И спасительный, и путеводный. Как яркое весеннее солнце, топящее снег, как самый надёжный фонарик, что никогда не гаснет и не даёт жизненному мраку обглодать меня до костей. Бомгю отводит глупо-влюблённый взгляд в сторону и молчит эмоциональнее и громче любой из своих привычных шумно-игривых выходок. Субин выводит его из оцепенения, придвигаясь вместе со скрипучей цепью качели и мягко беря за руку. — Родной? — зовёт он его, поглаживая костяшки большим пальцем. — Да? — слегка растерянно отзывается Бомгю, поднимая взгляд, и снова улыбается. — Ладно, хватит обо мне. Лучше расскажи, какой бы день выбрал ты.

***

Яркое майское солнце купает в своих лучах сочную зелень, тёплую землю, истоптанные дороги и пестрящие окнами и балконами жилые бетонные коробки. Субин, закинув школьную сумку на плечо, потягивается во весь рост и подставляет лицо солнцу. Бомгю, кажущийся в этот момент рядом с ним практически карликом, выныривает из его тени и тоже спешит понежиться под тёплыми послеполуденными лучами, пока солнце не начало клониться к закату. — По мороженому? — предлагает Субин, бодро зашагав прочь от школы, в которой им остался один-единственный, финальный учебный год. Бомгю радостно соглашается и по привычке берётся за его локоть. Субин по привычке его сгибает, чтобы ему было удобнее. Зубодробительно сладкая парочка на беззаботной послешкольной прогулке — если кто им и не завидовал хотя бы малость, то максимум учителя и другие парочки. Особенно радостные после отличных результатов важной контрольной, Бомгю и Субин сворачивают с обычного маршрута, чтобы прогуляться подольше. Заходят за любимым фруктовым льдом в совершенно другое место, где находят новый вкус с ванильной колой, которого нет в облюбованном ими магазине по пути домой. Неспешно бредут через маленький уютный парк с яблонями, обычно полный людей, но такой непривычно пустой в ничем не примечательную обыкновенную среду, и устраиваются на скамейке под одной из раскидистых цветущих яблонь. И всё вроде бы до смешного обычное, простое, даже банальное — но что-то в этом полотне мелочей ощущается особенное и неуловимое. — Родители до сих пор настаивают на медицинском, — делится Субин, хмуря брови, — но куда мне? Я всё ещё не понимаю, как дожил до своих лет и не убился по случайности, а с людьми разговариваю только из необходимости. Ну какой из меня врач? — Ну, может, из тебя выйдет талантливый хирург или вроде того... — предполагает Бомгю, неожиданно выпрямившись и с улыбкой вспомнив о его мечте. — Слушай, а может, ну его, этот город вообще? Бери выше, Субин! В одном из столичных универов в прошлом году открыли факультет зоотехнии. Там есть ветеринария, о которой ты с детства буквально бредишь. Не хочешь присмотреться? Не всё же в наших краях буксовать и выбирать из той безнадёги, что они могут предложить. — Да там же проходные, поди, заоблачные... — Вовсе нет! — с энтузиазмом возражает Бомгю. — На медицинском куда выше, а тебе даже туда дорога открыта почти безоблачная. Это же твоя мечта, твой путь, — звучит проникновенным и таким вдохновенным голосом, что Субина в дрожь бросает. — Ты думаешь, у меня получится? — тихо спрашивает он, чувствуя неукротимую энергию Бомгю через сплетённые пальцы рук. — Уверен на все сто! — не задумываясь, отвечает тот. — И буду рядом, что бы ты ни выбрал. Мне-то вообще не особо важно, куда поступать — поварское, по сути, оно везде одинаковое. Да, глупое, не престижное, но зато близкое и понятное. А главное — по душе и по плечу. — Я уже говорил, как зажигательны твои пламенные речи и как заразителен твой оптимизм и вера в хорошее? — смеётся Субин, заставляя Бомгю весьма комично вскинуть голову в наигранной гордой позе. — Пожалуй, что да, но я не прочь слышать это повторно.

***

— Надо же, а я бы и не вспомнил про тот день так сразу, — изумляется Бомгю. — Почему именно он? — Тогда во мне было больше всего света и надежды, — вздыхает Субин, случайно выхватывая взглядом ещё одно зажёгшееся окно дома — прямо под их с Бомгю, горящим тёплым оранжевым светом маленького ночника, оставленного на подоконнике. — Столько, сколько вообще способно вместить ещё не избитое жизнью, но уже вовсю этой жизни жаждущее семнадцатилетнее сердце — никогда за мои унылые двадцать восемь лет я не испытывал этих чувств в такой силе. — И ты опять скажешь, что без меня было бы не так? — шутит Бомгю, но Субин с удивительно серьёзным видом кивает ему в ответ. — Знаешь, что я делал в тот день после того, как проводил тебя? — спрашивает он. — Махал мне на прощание? — припоминает Бомгю. — И глядел потом битый час на твоё окно, пока солнце, игравшее в нём тысячей оттенков золотого, медного и бронзового не скрылось за горизонтом, — с улыбкой признаётся Субин, до сих пор об этом ему ни разу не рассказывавший. — И сердце билось так сильно, что на какое-то мгновение и вовсе испугался того, что не доживу до рассвета... А солнце, что всегда по-особенному отражалось и сияло в твоём окне, словно отражало на самом деле самого тебя. По крайней мере, именно так я тогда о тебе думал, глядя, как сменяется оттенок заката — яркое солнце, неудержимая энергия, живой, неугасимый свет. И с каждой минутой всё больше понимал, что пока мы здесь, пока мы вместе, пока есть друг у друга, солнце для наших сердец никогда не погаснет. — И кто бы подумал тогда, что только наша любовь у нас в итоге и останется... — качает головой Бомгю, сморгнув мелкие непрошенные слезинки. Обоим тут же вспоминается день, когда мир окрасился в пепельно-серый: колоссальные разрушения, огненное небо, боевые режимы и режимы ЧС, перебои с ресурсами, погодные аномалии, первая ядерная зима и повсеместный хаос, который один за другим не выдерживали целые города. Бомгю бросил учёбу без сожалений — умелые руки буквально могли кормить его без образования. Субина отчислили в связи с бессрочным закрытием всего университета, лишив его мечты. В конце концов, в медицинском он и оказался, и закончил, как хотели родители, но всего лишь колледж — здесь, в родном городе. Мать бесконечно им гордилась. Отец не дожил — война унесла его раньше. — Знаешь... Вот крутится весь этот бешеный мир, вертится, себя же загоняя до смерти, и меняется бесконечно и непредсказуемо, — тихо, размеренно, словно сказующий старец, говорит Субин своим самым чарующим голосом. — А что-то берёт и упорно остаётся на удивление постоянным, надёжным, светло-тёплым... И греет сердце, и словно держит тебя на плаву, не давая ускользнуть в губительный водоворот невзгод и отчаяния, — вздыхает он с улыбкой, глядя на растроганного Бомгю, сжавшегося в комочек на своей качели и обнимающего старую скрипучую цепь. — Ну, тут тоже не удивлю, но для меня этим «чем-то» стал ты и то самое окно, к которому я приходил с детства и в котором в итоге, обретя новый дом, поселился вместе с тобой, чтобы не погаснуть под гнётом вселенского мрака. Маленький, светлый, немеркнущий образ, напоминающий о беззаботном прошлом и дарящий крошечную, незримую, но всё-таки какую-никакую надежду на пока что туманное будущее. Спасибо тебе за это, родной, — переходит на шёпот Субин, улыбаясь дрожащими губами, в следующее мгновение прижимающимися к губам Бомгю. — Спасибо, что ты есть. Спасибо, что освещаешь этот мир и мою нелёгкую жизнь. Спасибо, что появился на этом свете на заре тринадцатого дня весны ровно двадцать восемь лет назад. С днём рождения, Бомгю. С этими словами он без лишних слов накидывает на него, вечно мёрзнущего, тонкий, но тёплый шарф очевидно собственноручной вязки и приятной солнечной расцветки, разбавляющей предрассветную серость вместе с поднимающимся из-за горизонта светилом. — Спасибо, что дожил со мной до этой весны, до этого дня и до этого рассвета, — сбито шепчет Бомгю Субину в ключицу, бросившись ему на шею с объятиями и не желая отпускать. — Даже самые надёжные фонари не могут гореть без топлива и даже самые яркие звёзды тускнеют, если им не для кого светить. И именно ты — моё топливо. И моя причина гореть во что бы то ни стало. Солнце понемногу вытаскивает из ночного сумрака сизые дома, серую землю и блёклые улицы. Цепляет старые качели, хранящие в памяти улыбки и не достающие до земли ноги двух уже совсем выросших мальчишек. Отражается в окне на предпоследнем, четвёртом этаже, горя всеми оттенками драгоценных металлов, и скользит мимо — соперничать с другим солнцем, живущим здесь, ему, пожалуй, совершенно ни к чему. — Как насчёт фруктового льда с ванильной колой? — предлагает Субин спустя несколько минут уютной тишины. — Только если ты угощаешь, — игриво соглашается Бомгю, где-то глубоко внутри у которого до сих пор сидит маленький задорный школьник. Оба, пусть и давным-давно выросли, на самом деле нисколько не изменились.