Amaranthine

«Eternal and unfading, like a flower that never withers or a love that transcends time».

***

      Когда перед Хёнджином открывают двери, и он входит в покои короля, то первое, что он замечает — трясущиеся плечи омеги, сидящего на полу. Следом в поле его зрения появляется и король. Бегло мазнув взглядом по его фигуре, Хван склоняется в глубоком поклоне. Если король вызвал его прямо во время встречи с одним из наложников — это означало лишь только то, что молодой омега из гарема в чём-то очень сильно провинился. Причём настолько, что это грозит ему не простым наказанием, а изгнанием из гарема, если не казнью вовсе.       — Скажи мне, Хёнджин, в какой должности ты находишься в моём гареме и чем ты там занимаешься? — твердым голосом спросил император.       — Я санггун, — покорно ответил омега, рассматривая пол, который видел уже десятки раз. — Я выбираю омег в королевский гарем, обучаю их наукам, искусству, правилам поведения во дворе и при Его Величестве.       — Тогда почему омега, которого ты обучаешь, смеет отказывать мне?              Хёнджин прикрывает глаза. «Глупец! — думает он. — Чем только он думал, когда отказывал королю? Сказано же было: выполнять всё, что скажут, молча, не кричать, не рыдать, подчиняться беспрекословно и не поднимать на него глаза». Хван понимает гнев короля и обязательно ещё накажет этого омегу со своей стороны, но чуть позже. Сейчас он стоит перед королём, опустив взгляд в пол и слушая истеричные всхлипы омеги.              — За последний год твоей службы в гареме не было ни одного омеги, который смог бы завоевать моё расположение, — заявляет король. — Может, мне стоит найти нового санггуна, который бы справлялся со своими обязанностями? — Хёнджин в ответ лишь молчит — он не имеет права сейчас выражать своё мнение. — Забирай этого и уходите. Сделай так, чтобы я его больше не увидел.              Хёнджин ещё раз глубоко кланяется и за локоть поднимает омегу с пола, заставляя того сделать более глубокий поклон. Он спешит скрыться из поля зрения короля, но не успевает выйти, как слышит в спину более мягкое:              — Не разочаровывай меня, Хёнджин. Я очень не хочу принимать жестокие меры по отношению к тебе.              После этого омега вылетает, не удосуживаясь никак отреагировать на сказанное. Он знает, что король спустит ему с рук такую незначительную мелочь, как недостаточно глубокий поклон или случайно поднятый взгляд. Это было непозволительно кому-либо, но не Хёнджину, потому что король его когда-то любил. По-настоящему. Во всяком случае Хёнджину так казалось.       

***

             Во дворец Хёнджин попал, когда ему было двенадцать лет. Налоги тогда выплачивались чем только можно было: деньгами, драгоценностями, продовольствием и живыми людьми. Кто-то отдавал прислугу, кто-то — запасы зерна, кто-то — фамильные драгоценности и украшения. Семья Хёнджина предпочла отдать его. Он был младшим ребёнком среди шестерых детей: двух альф и четырёх омег. Его содержание обходилось дороже всего — одежда, образование, еда. Помимо этого омега был немного несуразен для юноши своего пола. Он был высоким и худым, вместо привлекательной фигуры были видны лишь острые кости. Выдать его замуж было бы крайне сложно, а отдать намного проще.              Ему сразу сказали, для чего его взяли в гарем. Он должен был стать первым омегой наследника трона. Нынешний король не жаловал в постели омег-мужчин, а невинных девушек не осталось. Однако даже в роли омеги для принца Хёнджин не должен был остаться в гареме. Он не понравился королю, и тот приказал было отправить его на службу в прачечную или на кухню, но за юного омегу вступился сам наследник. Спустя долгие годы Хван будет помнить слова, сказанные о нём тогда: «Оставьте его для меня. Ваши омеги из гарема приведут его в порядок, обучат правилам поведения во дворе. По-моему он вполне подходит на роль моего первого омеги». Хёнджин не видел в этот момент ничего, кроме пола. Ему строго-настрого запретили поднимать глаза, поэтому он стал полагаться лишь на слух. Он слышал, как кто-то одобрительно хмыкнул (возможно, сам король), слышал одобрительное «Ладно, пусть остаётся в гареме». После этого его увели.              С того дня началась его жизнь в гареме. Его день начинался с рассвета. Его обучали наукам, среди которых было письмо и чтение. Это давалось легко, потому что нужно было лишь запомнить, как выглядят иероглифы и каким правилам они подчиняются. Правила Хёнджин теперь стал запоминать с особой легкостью, как и соблюдать их. После его обучали искусству. Вышивка казалась пыткой. Его длинные неуклюжие пальцы постоянно путали шёлковые нити, он кололся иглой до крови, а на белом шёлке проступали кривые, невразумительные цветы. Санггун, взрослая омега, лишь вздыхала: «Из тебя никогда не выйдет хорошего супруга». Но когда он брал в руки кисть — что-то менялось. На грубоватой рисовой бумаге из-под его кисти возникали идеальные цветы. Совершенно случайно он открыл в себе талант к рисованию и, если ему позволяла санггун, то иногда отвлекался на это. После были занятия по этикету. Санггун заново учила его ходить. Делать это мелкими, скользящими шагами, когда нижняя часть ханбока не колышется, а лишь чуть касается пола. На голову ему ставили фарфоровую чашу с водой. Разлил — стоишь на коленях на горохе до утра. Его учили есть, сохраняя осанку и выражение на лице, даже если еда была ледяной или обжигающе острой. Его учили взгляду. «Глаза в землю на три шага перед собой. Видишь только тень короля, его ступни. Его лицо — это солнце. Смотреть на солнце нельзя: ослепнешь». Его регулярно водили в купальню, омывая чистой горячей водой (для старого дома Хёнджина это было роскошью, а здесь чем-то обычным).       Когда Хёнджину исполнилось пятнадцать, к нему пришла новая королева. Раньше он видел эту девушку в гареме и знал, что она довольно часто бывает в покоях короля, а теперь она сидела перед ним в дорогом расшитом ханбоке и заводила беседы на новые для омеги темы. Она усадила Хёнджина перед тусклым бронзовым зеркалом, взяла в руки резной нефритовый гребень и начала медленно, почти гипнотически расчёсывать его длинные чёрные волосы, говоря о близости между альфой и омегой.       — Ты вырос, Хёнджин-а, — её голос был мягким, наполненным почти материнской мягкостью. — Скажи, тебя уже учили… что значит быть омегой рядом с альфой? Не как служанку или ученика. А по-настоящему?       Хёнджин, глядя на своё отражение в зеркале — на острые скулы и слишком большие глаза, — молча покачал головой. Королева улыбнулась в отражении, но её глаза оставались печальными и знающими.       — Первое, что ты должен понять, — начала она медленно, — это то, что ты — инструмент. Красивый, дорогой, возможно, даже изысканный. Но инструмент. У каждого инструмента есть своё применение. Твоё — давать наслаждение и утешение будущему королю. Не пугайся слова «наслаждение». Тебя, наверное, учили, что это грязно, но это так же естественно, как питьё или сон. И так же требует навыка. Его будут учить брать. Твоя задача — научиться отдавать. Как… сад, который предлагает свои плоды. Ты должен знать, когда раскрыться, а когда остаться бутоном. Когда принять солнечный свет, а когда укрыться в тени. Его прикосновения могут быть грубыми. Он молод, полон гормонов и гнева на весь мир. Он может причинить тебе боль, даже не желая того.       Она посмотрела ему прямо в глаза.       — Твоя боль не будет его волновать. По крайней мере сначала. Поэтому ты должен управлять ею сам. Найди в своей голове тихое место. Вспомни звук дождя по крыше своего старого дома. Повторяй про себя строку из поэзии. Считай удары своего сердца. Уйди туда, пока твоё тело здесь выполняет свою работу.       Хёнджин слушал, не дыша. От её слов не было смрада, но и романтического флёра тоже. Это была суровая, неприкрытая правда.       — Есть технические моменты, — продолжила она, и её голос стал ещё тише, будто она боялась, что стены подслушают. — Расслабляйся, когда он касается тебя. Дыши глубже, через нос, выдыхай медленно. Напряжённое тело рвётся, как плохая ткань. Терпи, но если боль станет невыносимой — не кричи. Просто скажи: «Ваше Высочество». Тихо, но чётко. Иногда этого достаточно, чтобы он опомнился. После… всегда после, — она подчеркнула это слово. — Нужно будет очиститься. Тёплой водой с определёнными травами. Я пришлю тебе мешочек с ними. Это важно не для ритуала, а для здоровья. Чтобы не было лихорадки, воспаления и, — следующую фразу она добавила ещё тише: — Нежелательных последствий.       Её руки ловко управлялись с непослушными прядями Хёнджина, собирая их в незамысловатую причёску.       — И ещё кое-что. Самое сложное. Твоё собственное тело может предать тебя. Инстинкты — сильная штука. Не ненавидь себя, если почувствуешь… отклик. Это не значит, что тебе нравится боль или унижение. Это значит, что ты — омега, а он — твой альфа.       Напоследок она обвязала его волосы белоснежной лентой, заправив за уши совсем короткие пряди около лица.       — Мне этого не объясняли, но тебе я скажу, — сказала она, наклонившись к самому уху. — Нам всем говорят о долге, о наследнике, о союзе двух домов. Никто не говорит, что мы можем дать что-то более важное, нежели наследника престола. Мы — омеги — можем стать для них личной тихой гаванью.       — Тихая гавань… — повторил он беззвучно, как эхо.       Королева кивнула, её отражение было серьёзным.       — Да. Его мир — это шторм. Приказы, заговоры, ожидания предательства. Все хотят что-то от него взять. Даже мы с тобой. Но в твоих руках — дать ему возможность перестать быть сильным. На мгновение. — Она положила гребень на столик. Звук был тихим, но чётким. — Это и есть самая опасная и самая ценная услуга. Потому что, позволив себе слабость возле тебя, он отдаст тебе кусочек своей истинной сути. И тот, кто держит такие кусочки… становится незаменимым. Став его гаванью, ты станешь и его уязвимостью. И враги будут бить по тебе, чтобы ранить его.       Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он думал лишь о том, как выжить, как не опозориться. А она говорила о борьбе.       — Твоя задача сделать так, чтобы никто не увидел в тебе его уязвимость. Покажи всем, что ты — всего лишь омега, наложник, ничего не значащая тень. Пусть думают, что ты слаб и глуп. А внутри расти сталь. И когда он придет к тебе, израненный миром, дай ему не жалость. Дай ему… понимание. Просто будь тем тихим местом, где шторм стихает. Этого они никогда не простят и никогда не смогут отнять.       Она вернулась к зеркалу, положила руки ему на плечи. Её прикосновение было тёплым и твёрдым.       — Запомни, Хёнджин. Они могут отнять у тебя всё. Одежду, еду, даже жизнь. Но они не могут отнять то спокойствие, которое ты ему подарил. Оно останется с ним. И он будет возвращаться к этому воспоминанию, как к источнику в пустыне. И будет защищать этот источник, потому что будет защищать часть самого себя. — Она наклонилась ближе, и её следующая фраза прозвучала как клятва или заговор. — Вот как мы, омеги, правим миром, Хёнджин-а. Не с трона. А из самой глубины, из тишины, из ночи. Не приказывая, а понимая       Хенджин впитывал каждое слово, как губка. Он считал эти слова наиболее значимыми, нежели те, которые ему говорит санггун. Эти слова шли не от бесконечных трактатов и книг, а от личного опыта, которым не каждая девушка по дворце может похвастаться. Этот же разговор успокоил его страхи, касающиеся первой близости с альфой.       После королева снова пришла к нему. До дня рождения наследника престола оставалось меньше недели, и Хенджин решил, что она хочет дать последние наставления, но ошибся. Королева пришла в сопровождении двух придворных дам. Одна из них несла невероятной красоты ханбок, а вторая — шкатулку с украшениями для волос.       — Сегодня днем ты пообедаешь с нами, — сказала она наконец, и её голос в тишине комнаты прозвучал как удар гонга. — С Его Величеством и наследным принцем.       Хёнджин почувствовал, как внутри все похолодело. Мысль о том, чтобы сидеть за одним столом с королем и его сыном, была настолько чудовищной, что не укладывалась в голове.       — Не стоит так переживать, ты прекрасно обучен и все уже знаешь.       Хёнджин кивнул, сглотнув ком в горле. Страх придавил его, но под ним, как тлеющие угли, шевельнулось что-то новое — острая, ясная решимость.       Королева сделала знак придворным дамам, и те приступили к его облачению. Ханбок, который они принесли, был не парадным, но исключительным. Цвета тёмного изумруда, почти чёрного в складках, с тончайшей золотой нитью, вышитой по краям рукавов в виде молодых ростков. Ткань была тяжёлой, дорогой, она ложилась на его вытянутое тело не как одеяние, а как вторая кожа, подчёркивая не богатство, а достоинство.       Королева наблюдала, стоя рядом, и её взгляд был оценивающим.       — Этот цвет… он тебе идёт, — заметила она задумчиво.       Потом она взяла из шкатулки шпильку из чёрного дерева с единственным каплевидным нефритом на конце.       — Волосы я соберу сама.       Её пальцы снова работали в его волосах, теперь быстрее, но не менее уверенно. Она собрала их в низкий, аккуратный пучок у основания шеи, закрепив той самой шпилькой. Повернув его лицом к зеркалу, она встала за его спиной, оглядывая с ног до головы. Аккуратными движениями она снова заправила за уши непослушные прядки у лица и улыбнулась ему через отражение.       — Ты выглядишь достойно, — заметила она. — Главное — не бойся, это всего лишь обед. Король хочет узнать, кого же выбрал в качестве первого омеги его сын. Даже если ты ему не понравишься, просто останешься в роли первого омеги и всё.       — А если понравлюсь? — с любопытством уточнил омега.       — Если понравишься, то получишь шанс стать супругом наследника.       Её слова повисли в тихом комнатном воздухе, густые и сладкие, как мёд, и такие же липкие. Королева увидела загоревшийся интерес в его отражении, и её улыбка стала чуть тоньше, чуть печальнее.       — Не загадывай, — тихо предостерегла она. — Шанс — это не гарантия. Это лотерея, где ставка — твоя жизнь. Стать супругом — значит, оказаться под колпаком у всей империи. Каждый твой шаг, каждый вздох будут разбирать и осуждать. Ты станешь мишенью. Но… — она положила руки ему на плечи, и её прикосновение было твёрдым. — Ты также получишь доступ к власти. Настоящей. Не к трону, а к уху того, кто на нём будет сидеть. Это и есть то, о чём мы говорили — тихая гавань с каменными стенами и железными воротами.       Хёнджин кивнул, всё ещё не в силах отвести взгляд от своего отражения. В дорогом ханбоке, с собранными волосами, он больше не выглядел тощим подкидышем. Он выглядел действительно достойно.       — А как мне… понравиться? — спросил он, и голос его был тише шелеста шёлка.       Королева наклонилась к его уху, её дыхание коснулось кожи.       — Будь лучшей версией себя. Молчи, когда нужно молчать. Говори, когда спрашивают. Если попросят поднять глаза, можешь сделать это, — Хенджин в удивлении раскрывает глаза — так нельзя, но прямо сейчас ему разрешают. — Но смотри на него не как на наследника. Смотри так, как будто видишь за титулом того самого юношу, который устал и зол на весь мир. Они ненавидят лесть и презирают страх, но в то же время им нравится чувствовать интерес к себе.       Она выпрямилась и сделала последний, едва заметный жест, поправив складку у его локтя.       — Нам пора, пошли.       Когда они вышли из гарема, шёпот пробежал по коридорам. Все глаза были прикованы к нему — к омеге в изумрудном ханбоке, которого ведёт сама императрица на обед к императору. Хёнджин шёл, глядя прямо перед собой, но видел всё боковым зрением. Он чувствовал тяжесть этих взглядов на своей коже, как физическое прикосновение. Страх сжал горло, но он вспомнил её слова: «Ты выглядишь достойно». Он выпрямил спину, расправил плечи под тяжелым шёлком.       Завидев приближающуюся королеву, стражники молча отступили, распахнув тяжёлые створки. Двери в личные покои открылись беззвучно.       Комната была не огромной тронной залой, а кабинетом. Солнечный свет лился через высокие окна, падая на низкий столик из чёрного дерева. Воздух пах старыми книгами, сандалом и властью — густым, неспешным, привыкшим к повиновению.       Король и его сын уже сидели на своих местах, ожидая королеву и молодого омегу. Входя в комнату, Хёнджин бегло мазнул взглядом по двум фигурам. Король казался высеченным из скалы — широкие плечи, жёсткое лицо с пронзительными глазами, в которых читался недюжинный ум и вечная усталость от власти. Он изучал Хёнджина взглядом, лишённым всякой теплоты, и омега это чувствовал даже не глядя.       Наследный принц выглядел же совершенно иначе.       Он сидел чуть откинувшись и поджав одну ногу под себя. Он не смотрел на Хёнджина. Он смотрел в окно, будто наблюдая за полётом птицы. Но за крохотное мгновение увиденного омега смог кое-что заметить. В его позе, в лёгком напряжении плеч Хёнджин почувствовал не равнодушие, а сосредоточенное нежелание показывать интерес.       — Вот и наш юный гость, — произнёс король. Его голос был низким, без раскатистости, но наполнил собой комнату. — Подойди ближе.       Хёнджин сделал несколько скользящих шагов вперёд и опустился в глубокий, безупречный поклон.       — Ваше Величество. Ваше Высочество, — его голос не дрогнул.       — Садись, — кивнул король на подушку возле королевы, на почтительном расстоянии от себя и сына.       Хёнджин занял указанное место, сложив руки на коленях, опустив взгляд на край стола. Он дышал ровно и глубоко, как учили, чувствуя на себе две пары изучающих глаз.       — Итак, — начал король, отхлебнув из чашки. — Королева говорит, ты подаешь большие надежды в искусствах. Что именно тебе даётся лучше всего?       Вопрос прозвучал нейтрально, но Хёнджин всё равно насторожился. Он чуть поднял глаза, но не выше подбородка императора.       — Рисование, Ваше Величество.       — Рисование? — переспросил король. — Что именно рисуешь? Цветы? Птиц?       Хёнджин почувствовал, как вспотела спина.       — Цветы, Ваше Величество. Те, что помню.       Боковым зрением он уловил лёгкое движение. Принц Минхо медленно повернул голову и впервые посмотрел прямо на него. Взгляд был таким же острым, но теперь в нём промелькнула искорка… любопытства?       — Цветы, — повторил король, и в его голосе послышалась едва уловимая усмешка. — Неплохой выбор. А что до музыки или вышивания?       Хёнджин неловко опустил взгляд, чувствуя, как редеют щеки от того, что ему буквально нечего ответить.       — С этим у меня небольшие проблемы, Ваше Величество, — осторожно начинает он. — В музыке я не очень искусен, есть омеги, куда лучше меня справляющиеся с инструментами. Вышивание же мне вовсе не дается. После меня вся ткань залита алым, а цветы настолько несуразны, что стыдно показывать.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей в жаровне. Король медленно кивнул, его лицо не выражало одобрения, но и не осуждало.       — Это огорчает, я рассчитывал на то, что ты более способный, — он перевел взгляд на сына. — Что думаешь, Минхо?       Принц оторвал взгляд от Хёнджина, но не сразу. Словно ему потребовалось усилие.       — Может быть, у него есть достижения в других сферах, — предположил альфа. — В каллиграфии, например. Может, он может стать хорошей нянькой для будущих наследников империи. Нужно дать ему шанс попробовать себя во всех сферах, вдруг он еще в чем-то раскроется.       — Мудро, — кивнул император, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Ты как всегда упорно ищешь в нем только хорошее, несмотря на все недостатки.       Воздух в комнате словно сгустился. Даже королева, сидевшая рядом, слегка замерла. Хёнджин почувствовал, как ладони становятся влажными.       — Что ж, давайте приступим к еде, — произнес в тишине король. — Обед остывает.       Разрешение было дано. Напряжение в комнате спало, но не исчезло полностью. Оно витало в воздухе, как запах грозы после дождя.       Слуги начали расставлять основные блюда. Хёнджин ел автоматически, следуя всем правилам: крошечные кусочки, бесшумность, взгляд, прикованный к своей пиале. Но он чувствовал взгляд. Не короля — тот, удовлетворив любопытство, почти перестал замечать его. Взгляд Минхо.       Принц больше не смотрел в окно. Он ел молча, но его глаза постоянно возвращались к Хёнджину.       Когда обед закончился, и король с сыном поднялись, омега так и не смог выдохнуть. Он чувствовал, что не произвел хорошего впечатления, и как только за мужчинами закрылись двери, опустил плечи, разжимая онемевшие пальцы.       — Я… провалился. Я сказал, что не умею ничего из того, что важно, — прошептал он. Горький привкус стыда заполнил рот.       — Ошибаешься, — поправила она резко. — Ты был честен. А честность при дворе — опасная и редкая валюта. Ты не стал приукрашивать, — она кивнула в сторону закрытой двери. — Он это заметил. Он увидел того, кто не боится признать свои неудачи. У тебя еще есть шанс.       Эти слова поселили в Хенджине призрачную надежду на благополучный исход.       Через неделю во дворце был устроен грандиозный прием. Повод был самым что ни на есть важным — день совершеннолетия наследника трона. С самого утра весь дворец гудел этой новостью, а Хёнджин нервно сжимал ладони, зная, что произойдет сегодня ночью.       Его готовили к этому с особой тщательностью. Утром его омыли в воде с лепестками сливы и сандалом, кожу натерли ароматными маслами, чтобы скрыть естественный запах омеги под цветочной дымкой. Санггун лично проверила его знание правил и ещё раз, безжалостно откровенно, напомнила о том, что ждёт его в покоях принца.       — Твоя задача — терпеть и угождать. Не показывать боли. Не проявлять инициативы.       Хёнджин кивал, повторяя про себя её слова, но внутри всё сжималось в холодный, твёрдый ком.       Вечером, когда первые гости начали съезжаться, в его комнату вошла придворная дама, которая обычно составляла свиту королевы. В руках она несла тёмно-синий, почти чёрный, с едва заметной серебряной вышивкой по вороту и манжетам в виде волн ханбок.       — Её Величество просила передать, — тихо сказала дама, помогая ему облачиться, — что волны на вышивке символизируют глубину и спокойствие. Вспоминайте об этом, когда станет трудно.       Королева сама пришла проверить его перед выходом. Она молча обошла его вокруг, поправила складку на плече, прикоснулась к его собранным в низкий пучок волосам, куда была воткнута серебряная шпилька.       — Ты готов? — спросила она просто.       — Нет, — честно ответил Хёнджин.       — Хорошо, — она едва улыбнулась. — Готовых не бывает. Иди. Твоё место — в его свите. Смотри и учись. А потом… делай то, чему научили.       Приём был ослепительным и оглушительным. Зал сиял тысячами свечей, воздух дрожал от музыки и гула голосов. Всё высшее общество Чосона собралось, чтобы засвидетельствовать почтение взрослеющему наследнику. Ли Минхо стоял на небольшом возвышении рядом с отцом-королем. Он был облачён в парадные одежды наследного принца — золотое шитьё по тёмно-красному полю, высокая шапка. Его лицо было непроницаемой маской учтивости и холодного достоинства. Он принимал поклоны, кивал, обменивался церемониальными фразами. Он выглядел идеально. И абсолютно отдалённым от всего этого шума.       Хенджин все это время стоял с опущенным взглядом и идеально ровной осанкой, находясь в каком-то совершенно другом мире. В себя он пришел, только когда его локтя мягко коснулись. Подняв глаза, он встретился взглядом с Минхо. Испугавшись того, что он нарушил правила, он опустил глаза обратно в пол и поджал губы.       Вопреки всем ожиданиям, Минхо никак не отреагировал на это, а лишь потянул за рукав к себе и тихо позвал за собой. Они шли вдвоем по пустым коридорам в сторону личных покоев наследника. Шаги Минхо были твёрдыми и быстрыми, он шёл, не оглядываясь, точно зная путь. Хёнджин едва поспевал за ним, его сердце колотилось в такт их шагам — не от страха теперь, а от смутного, нарастающего предчувствия.       Минхо привёл его в свои покои, и Хенджин удивился, насколько они были простыми. Вопреки всем ожиданиям, здесь не было позолоты и шёлка — только простые деревянные панели, низкая кровать, застеленная тёмным покрывалом, и письменный стол, заваленный свитками. Стоя спиной к альфе, Хенджин позволил себе бегло осмотреть комнату и заметить посередине стол с накрытым на двоих ужином. Он снова опустил глаза, стоило чужой руке коснуться его спины.       — Присаживайся, — Минхо указал рукой в сторону стола и омега поспешил подчиниться, садясь на циновку на восточную сторону .       Едва его колени коснулись пола, он осознал ошибку. Он, слуга, наложник, занял место хозяина. Легкая паника сковала грудь, но прежде чем он смог отодвинуться, Минхо уже сел напротив него — лицом к востоку. На сторону гостя.       — Простите, Ваше Высочество, я… — Хёнджин потянулся, чтобы встать и переместиться.       — Сиди, — коротко остановил его Минхо. — Ешь. Пока не остыло.       Они начали трапезу в почти полной тишине. Минхо ел мало, больше передвигая еду по тарелке. Хёнджин старался есть бесшумно, крошечными порциями, но еда казалась безвкусной, комковалась в горле. Он чувствовал, как взгляд принца время от времени возвращается к нему, но теперь этот взгляд был не оценивающим, а задумчивым.       — Подними глаза и посмотри на меня, — почти приказным тоном произнес альфа.       Хёнджин медленно поднял взгляд. Преодолевая годы упорного обучения, которые кричали в нём, что это — непростительная дерзость. Его глаза встретились с глазами Минхо через стол. При свете масляной лампы они казались тёмными, глубокими, как ночное озеро, в котором тонули все маски и церемонии.       — Лучше, — тихо сказал Минхо и немного улыбнулся. — Я устал сегодня видеть опущенные головы. Устал от поклонов, в которых нет ничего, кроме страха или расчёта, — он откинулся назад, опершись на руки, и его взгляд, не отрываясь, изучал лицо Хёнджина. — А ты чего боишься, когда опускаешь глаза? Меня? Или того, что увидишь, если посмотришь?       Хёнджин сглотнул.       — Я боюсь совершить ошибку, Ваше Высочество. Боюсь увидеть в ваших глазах неодобрение.       Минхо замолчал, услышав эту фразу. Ему было знакомо это чувство. Он тоже боялся ошибиться и стать разочарованием в глазах отца и всего королевства. Эта боязнь висела над ним тяжёлым грузом с тех самых пор, как он понял значение слова «наследник».       Он сгорбился, уставившись в чашку с чаем, как будто ища в тёмной жидкости ответы.       — Неодобрение… — повторил он наконец, и его голос прозвучал неожиданно устало. — Знаешь, что самое ужасное в неодобрении? Оно безмолвно. Его не нужно высказывать. Его можно прочитать во взгляде. В лёгком, едва заметном вздохе. В том, как человек отворачивается, — он поднял глаза на Хёнджина, и в них теперь была лишь усталость. — Мой отец — он мастер такого неодобрения. Он может уничтожить одним молчанием.       Хёнджин слушал, затаив дыхание. Это было не из тех откровений, которых он ожидал. Это была щель в броне, в которую ему вдруг позволили заглянуть.       — Ты боишься совершить ошибку передо мной, — продолжил Минхо, говоря скорее с собой, чем с ним. — А я каждое утро просыпаюсь с этим страхом. Что сегодняшний день будет тем днём, когда я наконец ошибусь неисправимо. Когда все увидят, что я — не тот, кого они ждали. И иногда я думаю, что уже ошибся. Просто родившись не таким, каким должен был стать.       Хенджин почувствовал, как весь его страх растворяется в сказанных словах, Его ладони разжимаются и отпускают ткань ханбока. Теперь ему не страшно поднять взгляд на принца, теперь он хочет заглянуть в его глаза и увидеть в них неприкрытые эмоции.       — Вы не ошиблись, — сказал Хёнджин тихо, но так, чтобы каждое слово было слышно в тишине комнаты. — Вы просто выросли в тени ожиданий. А в тени всё кажется кривым, даже если оно прямое.       Минхо замер, уставившись на него. Его губы слегка приоткрылись от удивления. Никто и никогда не говорил с ним так. Как будто он не принц, а простой человек, которого можно прочитать, как открытую книгу.       — Я хочу попросить тебя, — Минхо сделал паузу, ещё раз обдумывая свою фразу. — Не мог бы ты провести эту ночь со мной, не как с наследным принцем? Я имею в виду без титулов и всех этих долговых обязательств.       — Если вы этого хотите, — отвечает Хенджин.       Минхо нервно поджимает губы и подсказывает, что к нему можно обращаться неформально.       — Если… ты этого хочешь, — исправляется омега.       Воздух словно сгустился, стал теплее, и мягче.       Минхо выдохнул и улыбнулся омеге. Следом он поднялся с циновки и подошёл к Хёнджину, протягивая ему руку. Хёнджин медленно поднял свою и вложил в ладонь альфы. Минхо сжал его пальцы одновременно крепко, словно боясь потерять его, и нежно, давая понять, что бояться нечего.       — Пойдем, — прошептал он, помог подняться и повел к своей кровати.       Они остановились перед низким ложем, застеленным простым тёмным покрывалом, а потом опустились на самый край, все еще держась за руки. Хенджин почувствовал, как от нарастающего беспокойства онемели и похолодели руки, в то время как щеки наоборот разгораются жаром. Ему казалось, что Минхо чувствовал то же самое, потому что его уши предательски краснели, а пальцы немного подрагивали.       — Я не уверен, что знаю, — тихо признался альфа. — Мне стоит сначала раздеть нас или поцеловать тебя?       Вопрос повис в воздухе. Они смотрели друг на друга потерянным взглядом и сильнее сжимали ладони друг друга.       — Я… тоже не знаю, — выдохнул он в ответ. — Но, наверное, можно начать с того, что проще.       Минхо задумался на секунду, его брови слегка сдвинулись. Потом он кивнул, как будто приняв стратегическое решение.       — Тогда… поцелуй.       Раздеваться было страшнее.       Минхо медленно поднял свободную руку. Ладонь сковывала лёгкая, почти невидимая дрожь от кончиков пальцев до запястья. Он прикоснулся к щеке Хёнджина. Кожа под его пальцами была горячей, почти обжигающей, в отличие от его ладоней, которые пустили по всему телу дрожь. Альфа медленно наклонился. Хёнджин видел, как приближается его лицо — тень ресниц на скулах, красивый разрез глаз, тёмные зрачки, в которых отражалось пламя единственной оставшейся свечи. Он закрыл глаза в последний момент, когда их дыхание смешалось.       Первый поцелуй был осторожным, сухим и ощущался довольно странно. Они просто прижались друг к другу губами и застыли, не зная, что делать дальше.       Минхо первый оторвался, всего на сантиметр. Его глаза, широко раскрытые, смотрели прямо в глаза Хёнджина, ища ответа.       — Так… странно, — сказал альфа, ожидая хоть какие-то слова от Хенджина.       — Да, немного, — ответил омега.       Второй поцелуй был немного смелее и длился дольше. Губы уже не просто касались друг друга, а чуть сминали их, ощущая мягкость и сладость.       — В этот раз мне понравилось больше, — оторвавшись, сказал омега.       — А если вот так…       В этот раз альфа целует слегка приоткрытые губы. Приоткрывая рот, он сминает сначала нижнюю губу, а потом верхнюю. Он слегка оттягивает их, а потом проводит кончиком языка, заставляя Хёнджина удовлетворённо простонать.       Омега резко отстраняется, прикрывая рот руками и испуганно смотрит на Минхо.       — Мне жаль! Извини, я буду лучше себя контролировать! — он стал судорожно извиняться, но был прерван осторожным поцелуем в самый уголок губ.       — Я не против, если ты будешь издавать какие-то звуки, наоборот, буду лучше понимать, что ты чувствуешь, — омега немного смутился от мысли, что Минхо важны его ощущения. — Если ты боишься быть слишком громким, то можешь отзываться хотя бы тихо, чтобы слышно было только мне.       — Ладно.       Минхо снова целует, повторяя свои последние действия. Он поочередно сминает то верхнюю, то нижнюю губу, оттягивает их, пробует проходиться по ним языком. Хёнджин сначала никак не реагирует на это, а потом осторожно двигает губами в ответ, пытаясь попасть в один ритм с альфой. Минхо это замечает и замедляется, давая возможность подстроиться под поцелуй. Омега начинает осторожно отвечать. Он медленно двигает губами, раскрывая их навстречу чужим, пробует так же смять и немного оттянуть губу. Он не замечает, как руки поднимаются и ложатся на плечи альфы в поисках опоры, зато это замечает Минхо, который позволяет это сделать и несмело кладёт руку на омежью талию. Хенджин начинает понимать, что делать, и их поцелуй уже не кажется таким неловким.       Хёнджин почувствовал, как мир сузился до тёплого пространства между их телами. Поцелуй, начавшийся как неловкое прикосновение, теперь обрёл собственный ритм — неторопливый, глубокий, затягивающий. Он забыл о том, что ему запрещено проявлять инициативу, забыл о страхе показать отклик. Все его мысли сейчас плыли от поцелуя.       Рука Минхо на его талии притянула его ближе, и ткань ханбока зашелестела.       — Давай, попробуем снять одежду, — оторвавшись, предложил Минхо.       Его глаза искали разрешения, одобрения в глазах Хёнджина. Тот лишь кивнул, не в силах вымолвить слово — его губы горели, а разум был затуманен новой, пугающей и манящей смесью ощущений.       Руки альфы потянулись к завязкам на ханбоке омеги и замерли, не зная, как и за что потянуть. Омега чувствовал, как пальцы Минхо дрожат, касаясь шёлка у его груди. Развязывание занимало чуть больше времени. Кажется, Минхо боялся порвать ткань или сделать что-то не так.       — Как это снять? — руки Минхо замерли окончательно, а сам он снова выглядел потерянным.       Хёнджин самостоятельно потянулся к своему ханбоку, снимая чогори. Слой за слоем он снимал с себя дорогие ткани, откладывая их на угол кровати. Минхо всё это время сидел, затаив дыхание и наблюдая за действиями омеги. Каждый слой шёлка, падавший на тёмное покрывало, обнажал чуть больше бледной кожи. Хёнджин действовал без привычной для омеги гарема стыдливости, как будто он раздевался перед тем, как лечь спать, а не перед будущим королём. Но дрожь в кончиках пальцев, когда он пытался развязать особенно сложный узел, выдавала его.       Когда последняя нижняя одежда осталась единственным барьером, Хёнджин вдруг замер. Его руки опустились.       — Мне всё снимать? — тихо уточнил он. Ему бы не хотелось оказаться в неловком положении.       — Наверное, да, — с сомнением ответил Минхо. — Давай снимем всё, а потом уже поймём.       Минхо потянулся к завязкам своего собственного ханбока. Его пальцы, только что такие уверенные в поцелуе, снова стали немного неуклюжими. Он с трудом развязал сложный узел на поясе, и тёмно-красная парчовая ткань распахнулась, обнажив простой белый нижний ханбок. Хёнджин в это время осторожно потянулся к завязкам на коджени.       Когда они снова подняли друг на друга глаза, то оба уже остались совершенно обнажёнными. Они стояли на расстоянии вытянутой руки, и между ними вибрировал воздух, наполненный стыдом и любопытством. Хёнджин почувствовал, как мурашки пробежали по коже. Не от холода — в комнате было тепло. Это был страх и возбуждение в равной мере. Невольно он опустил взгляд ниже, осматривая тело Минхо. Его крепкую шею, широкие от природы плечи, исполосованные шрамами предплечья. Альфа повторил за ним и тоже прошёл по плавным изгибам омежьего тела. Он прошёлся взглядом по острым плечам, проступающим рёбрам, длинным ногам, изящным запястьям. Он видел и то, как тело Хёнджина реагировало на этот взгляд — лёгкий румянец, разлившийся по груди, мелкая дрожь в коленях.       Пытаясь решить, что делать дальше, Минхо протянул раскрытую ладонь Хёнджину, ожидая, когда тот вложит в неё свою. Хенджин не сразу понимает, что от него хотят, а потом всё-таки протягивает ладонь. Минхо тянет его на себя ближе, а потом помогает себе и второй рукой, которую кладет на омежью талию. Хёнджин теряется и не знает, куда ему деться, когда оказывается прижатым к груди альфы. Минхо ему подсказывает перекинуть ногу через его бёдра и усаживает к себе на колени.       Первое, что почувствовал Хёнджин — это невероятная теплота и твердость бёдер альфы под собой. Второе — как его собственная нагота внезапно стала ещё более уязвимой в этой позе. Он инстинктивно попытался прикрыться руками, но Минхо мягко остановил его, взяв за запястья и уложив руки себе на плечи.       Минхо снова приблизился и поцеловал. На этот раз поцелуй не был нежным или неуверенным. Он был прямым, властным. Теперь они чувствовали себя куда смелее. Последние барьеры, которые их сдерживали, упали вместе с одеждой. Теперь они открыты друг перед другом полностью и перестали бояться сделать что-то не так. Они доверились друг другу и внутренним ощущениям, которые кричали о том, что они делают всё правильно.       На поцелуй Хёнджин отозвался мгновенно, как будто его губы только и ждали этого. Он забыл про неловкость, которую чувствовал несколько минут назад и с силой сжал плечи Минхо. Забыл про всё — про правила, про стыд, про своё положение. Был только вкус Минхо — тёплый, немного терпкий, с оттенком выпитого за ужином вина. Был только жар от их тел, сливающихся воедино.       Пока их рты были заняты, руки Минхо начали медленно двигаться. Он не торопился, как будто у него была вся вечность. Одна ладонь осталась на талии Хёнджина, скользнув поперёк, чтобы обнять и притянуть их друг к другу максимально близко. Другая поднялась по его спине, скользя по позвонкам, пуская дрожь по всему телу. Хёнджин стонал прямо в рот Минхо, когда пальцы альфы впились в его волосы у затылка, слегка оттягивая голову назад, чтобы получить ещё более глубокий доступ к его рту. Это было не больно. Это было властно. И Хёнджину, к его собственному ужасу и восторгу, это нравилось.       Рука с талии поползла выше, скользнула по рёбрам, заставив Хёнджина вздрогнуть и оторваться от поцелуя с тихим всхлипом. Минхо снова оттянул волосы, но на этот раз для того, чтобы открыть себе шею омеги и спуститься поцелуями к ней. Его губы оставили влажный след на челюсти Хёнджина, затем медленно, словно вымеряя каждый сантиметр, спустились к основанию шеи. Там пульс омеги бился с невероятной скоростью. Минхо приостановился и замер губами прямо на том месте, где омегам ставят брачную метку. Оттуда исходил невероятно притягательный запах ёна . Кристально чистый, слабо отдающий цветочной сладостью, больше нежный, нежели густой и вяжущий. Он напоминал тот самый шёлк, который сегодня вечером носил омега.       — Ты так восхитительно пахнешь, — прошептал альфа, поднявшись губами к уху. — Не прячь его от меня, пожалуйста.       В голосе Минхо практически звучит мольба, которая ударила по Хёнджину сильнее любого приказа. Он почувствовал, как всё его тело откликается на эти слова — волной тепла, дрожью, ещё большим раскрытием. Он инстинктивно наклонил голову, подставляя шею ещё больше, в немом согласии, в приглашении. Минхо воспользовался этим. Он снова поцеловал шею омеги, пока руки двинулись вниз, изучая участки кожи и там. Он прошёлся широкими ладонями по пояснице, заставляя омегу на секунду вздрогнуть, а потом спустился еще ниже. Он чуть сжал ягодицы, срывая с губ омеги тихий стон. Хёнджин почувствовал, как его колени подкашиваются. Он держался только за счёт того, что Минхо теперь прижимал его к себе, и не позволял отодвинуться ни на миллиметр.       Двигаясь еще ближе, Хенджин чувствует внизу что-то странное и, опустив взгляд, видит их с Минхо члены, которые увеличились в размерах и поднялись.       — Это ведь… так и должно быть? — неуверенно спрашивает омега. Кажется, ему говорили что-то про то, как выглядит возбуждение альфы, но никто не говорил, что его собственное будет похожим.       — Кажется, да, — Минхо осторожно прикасается к головке своего члена и размазывает большим пальцем выделившуюся смазку.       В тот же момент он чувствует как ему становится хорошо от этого прикосновения. Снизу проходится волна тепла и Минхо неожиданно громко стонет. Хенджин смотрит на него с широко распахнутыми глазами, в то время как внутри него все переворачивается от восторга. Отойдя от недавнего открытия, Минхо чувствует необходимость дать и Хенджину почувствовать то же самое, поэтому тянется к его члену и повторяет свое действие. Омега задыхается в немом стоне и дергается всем телом в руках альфы. Минхо почувствовал, как под его пальцами тело Хёнджина напряглось, а потом обмякло с тихим, сдавленным звуком. Он видел, как глаза омеги затуманились, как губы приоткрылись, но вместо крика вырвался лишь прерывистый выдох. Это было красиво.       — Ладно, если ничего не получится, то я знаю, как тебе доставить удовольствие. — тихо смеется Минхо и ловит смущенную улыбку Хенджина. — Ляжешь на спину?       Хенджин кивает и осторожно слезает с колен альфы. Он садится на край кровати и опускается на спину, когда Минхо просит подняться повыше и лечь на подушки. Омега слушается. Он ложится и смотрит на Минхо, который двигается к нему и садится рядом с его ногами.       — Кажется, тебе нужно согнуть ноги в коленях и развести их, — неуверенно говорит он, пока Хенджин выполняет.       Минхо не уверен, что делает все правильно, но садится между разведенных ног и смотрит на открывшуюся картину. Он вспоминает свитки, которые ему несколько дней назад показывали учителя и ищет сходства в позах.       Сердце Хёнджина забилось чаще. Поза, в которой он оказался, была не просто уязвимой — она была обнажающей, подчиняющей. Шёлковое покрывало холодило кожу спины, а воздух комнаты касался самых интимных мест, заставляя его смущённо сжиматься. Он видел, как Минхо внимательно, почти изучающе смотрит на него, и это внимание жгло сильнее любого прикосновения.       — Здесь, кажется… — Минхо наклонился ближе, его взгляд был сосредоточенным. Он осторожно провел ладонью по внутренней поверхности бедра Хёнджина, от колена вверх. Кожа под его прикосновением вспыхивала мурашками.       Взгляд зацепился за анальное отверстие. Оно слегка блестело, и, когда Минхо прикоснулся к нему, почувствовал выделяющуюся влагу. Хёнджин резко вздрогнул и смущённо попытался свести ноги, но Минхо мягко удержал его за бёдра.       Он снова коснулся пальцем, на этот раз нежно поглаживая периметр. Кожа там была нежной, горячей и влажной от естественной смазки, которую выделяло тело омеги в состоянии возбуждения. Хёнджин зажмурился, чувствуя, как жар разливается по всему его телу от стыда и… чего-то ещё. Никто никогда не говорил ему об этом. Ни санггун, ни даже королева. Он сам догадался, что это значит. Он хотел этого, и его тело отзывалось, готовилось, звало.       — Я могу?       Вопрос Минхо повис в воздухе. Голос альфы чуть дрогнул в неуверенности. Ему было необязательно спрашивать, он мог просто взять, но боялся причинить боль. Боялся переступить ту грань, которую они вместе провели в эту ночь.       Хёнджин медленно поднял руку. Его пальцы, холодные от напряжения, коснулись горячей щеки Минхо. Он провёл по скуле, к уголку дрожащих губ и медленно кивнул, глядя прямо в глаза.       Что альфа делал дальше — он не знал. Видел только, как он поджал губы и опустил взгляд куда-то вниз. Он почувствовал внизу что-то влажное и горячее, а потом неприятное чувство растяжения. Хёнджин зажмурился, стиснув зубы. Всё его тело напряглось, пытаясь отторгнуть вторжение. Он попытался дышать, как учили. Глубокий вдох через нос, медленный выдох через рот. С каждым выдохом напряжение внизу живота чуть ослабевало, мышцы, стиснутые в панике, понемногу поддавались.       Минхо замер над ним, его дыхание стало прерывистым и влажным у самого его уха. Боль не ушла, но превратилась из острой и режущей в глубокую, ноющую, почти терпимую. Минхо сжимал его бёдра, стараясь не причинять боли, но и не отпуская. Он ждал хоть какой-нибудь реакции от омеги.       Хёнджин выдохнул последнюю порцию сопротивления.       — Ты… можешь двигаться, — сказал он, едва дыша.       — Уверен? — переспросил он.       Хёнджин кивнул не в силах говорить. И тогда Минхо осторожно, с бесконечной медлительностью, двинулся. Первый толчок заставил Хёнджина вскрикнуть, но на этот раз в крике было больше изумления, чем боли. Потому что вместе с движением пришло новое ощущение — трение, жар, странное щекотание где-то в самой глубине, которое заставило всё его тело содрогнуться. Минхо уловил это и попытался толкнуться туда же, но уже увереннее. Хенджин неосознанно выгнулся в спине чуть приподнимая таз и глубже насаживаясь на член.       — Я правильно делаю? — обеспокоенно спросил альфа, оставаясь в том же положении.       — Да, — закивал в ответ омега. — Но можешь двигаться чуть глубже? Там было очень хорошо.       Минхо послушно кивает и продолжает двигаться. Вышел почти полностью, а потом снова вошел, но уже на всю длину члена, надавливая там, где находилось самое чувствительное место. Хёнджин, не сдержав голос, застонал громко и удовлетворенно. От этого звука у альфы неожиданно пробежали мурашки по коже. Минхо чувствует, как внутренности омеги сжимаются вокруг него. От этого простого действия по всему его телу распространяются волны тягучего наслаждения. Он и думать забыл, что по всем наставлениям и свиткам удовольствие от близости должен получать в первую очередь он. Все мысли были о Хёнджине, о том, как он прекрасен в этот момент.       Минхо перестал думать о том, как правильно двигаться. Теперь его тело это понимало и все делало самостоятельно. Оно знало угол, глубину, темп, в которых двигаться, чтобы раз за разом срывать с раскрытых губ омеги стоны удовольствия.       — Так… так хорошо, — шептал Хёнджин, когда Минхо особенно точно попадал в цель. — Ещё… не останавливайся…       С каждым толчком альфа начинает чувствовать, как тяжелеет в паху, как нестерпимо напрягаются мышцы. Он видит и реакцию Хёнджина. Как с каждым движением он все больше задыхается в стонах, выгибается в спине и цепляется руками за постель. Минхо отпускает ноги омеги и нависает над ним. Он наклоняется совсем близко к его лицу и снова целует. Альфа вкладывает в это прикосновение губ все возникшие в нем чувства. Всё, что билось внутри Минхо последние часы — и нетерпеливое любопытство, и робкая нежность, и жгучая ярость от собственной неловкости, и восторг открытия, и эта всепоглощающая, животная жажда, — всё это сплавилось в единый вихрь.       Смена позы дала о себе знать. Хёнджин всхлипнул, хватаясь руками за плечи альфы и сцепляя ноги у него за спиной.       — Здесь… т-так хорошо… ещё… пожалуйста! — он судорожно шептал эти слова прямо в губы Минхо, задыхался, хныкал и тянул еще ближе к себе. — Минхо…       Едва слышно он зовет альфу по имени, нарушая все правила, оставляя только их двоих — честных и открытых друг перед другом. Минхо отрывается с хриплым и сдавленным звуком. Он смотрит в глаза Хенджина и видит отражение собственной оголенной души.       Он продолжает двигаться, толкаясь ровно туда, где только что омеге было очень хорошо, и чувствует, как ритм начинает сбиваться. Собственное тело не слушается, то ускоряется, то замедляется. В месте их единения начинает нарастать горячее и тяжелое чувство, а потом он видит, как омега под ним выгибается сильнее и, кажется, кончает. Из члена Хенджина начинает вытекать белая тягучая жидкость, а сам он сжимает Минхо в себе и стонет громко и долго. В Минхо что-то моментально отрывается, и то самое тяжелое чувство разрывается, распространяясь горячей волной по всему телу.       Они оба замирают, тяжело дыша и безотрывно глядя в глаза друг другу. В глазах Хёнджина, широко распахнутых, ещё влажных от слёз, Минхо видит ту самую обжигающую уязвимость, которую они только что разделили.       — Кажется, всё, — тихо говорит Минхо прежде, чем выйти из омеги и лечь рядом.       — Тогда я пойду? — тихо уточнил Хенджин, садясь на кровати.       — Зачем? — недоумевает альфа.       Он поднимается на локте и смотрит на омегу, глаза которого округлились от удивления и смущения. Омега опустил взгляд, нервно облизнув губы.       — По правилам после… — он неловко мнется во время ответа. — Нужно уйти, чтобы не обременять ваш покой, Ваше Высочество.       — Некоторое время назад ты звал меня по имени, а сейчас я снова «Ваше Высочество»? — Хенджин неловко поджал губы, понимая, что альфа заметил его излишне вольное поведение в момент их близости. — За эту ночь ты стал для меня ближе, чем омегой из гарема. Я хочу, чтобы ты остался со мной до утра.       И Хенджин остается. Ложится спиной к альфе, позволяет обнять себя и засыпает, оставаясь в таком положении до утра.       Весь следующий месяц Хёнджин практически не выходил из гарема. Через какое-то время после той ночи санггун сообщил ему, что наследный принц «удовлетворён их ночью» и не выразил нареканий. Хенджин на это никак не отреагировал, но лишь с виду. В глубине души он не мог перестать вспоминать ту ночь, когда они забыли о титулах, о правилах и были друг с другом полностью открыты. От этих воспоминаний внутри растекалось тепло. Каждую ночь, ложась на свою циновку, он закрывал глаза — и комната оживала вокруг него. Он снова чувствовал тепло простого покрывала, грубоватого на ощупь, запах старых свитков и воска, смешанный с тёплым, терпким ароматом кожи Минхо.       Это воспоминание было его личным сокровищем. Украденный у вселенной момент, который не мог отнять никто. Гуляя поздно вечером по саду, он вспоминал о произошедшем, надеялся, что альфа снова позовет его в свои покои, но этого не происходило. Его дни снова наполнились рутиной: уроки, вышивание, которое всё так же не получалось, музыка, в которой он фальшивил, и бесконечные правила. Но теперь эта рутина стала невыносимой.       Вскоре и воздух в собственной комнате ему стал невыносим. Единственное, что помогало ему хоть на несколько часов уснуть — прогулки на свежем воздухе в поздний час. Он брел по пустым аллеям и все глубже уходил в свои мысли. К концу прогулки усталость брала свое, и омега засыпал, но лишь на несколько часов — после он снова не мог уснуть.       Однажды ночью, когда луна была полной и яркой, отбрасывая на землю чёрные, как чернила, тени, он забрёл дальше обычного. Это была заброшенная часть сада, где когда-то цвели пионы для умершей королевы, а теперь дорожки заросли диким виноградом, и каменные фонари стояли, давно погасшие. И почему-то именно здесь, среди этого увядания, ему стало легче дышать.       Он присел на краю полуразрушенной каменной скамьи, вглядываясь в тени, и вдруг заметил движение в глубине беседки, чей купол почти полностью скрыла растительность. Чья-то тёмная фигура отделилась от столба и сделала шаг вперёд, в полосу лунного света. Хёнджин замер, сердце ушло в пятки — нарушать комендантский час в такой глуши было серьезным нарушением.       — Хёнджин? — в тишине прозвучал голос Минхо.       Хёнджин поднялся не в силах вымолвить ни слова. Минхо вышел на свет полностью.       — Что ты здесь делаешь?       — Я… не мог уснуть, — честно выдохнул Хёнджин, опуская взгляд. — Воздух в комнате словно стал тяжёлым. А здесь… здесь тихо.       Минхо подходит к скамейке и садится рядом с омегой. Он оставляет между ними приличное расстояние и смотрит на траву, что пробивается между каменными плитами.       — Этот сад закрыт уже как десять лет, — рассказывает он. — Со дня смерти моей мамы.       — Я слышал о ней, — тихо говорит Хёнджин, не поднимая глаз. — Её хвалили за умение разбираться в лечебных травах и цветах. Говорили, этот сад был её любимым местом.       Минхо кивнул, чувствуя, как неожиданно сжимается горло. Он так редко слышал о ней от кого-то.       — Она сама сажала эти кусты жасмина, — альфа махнул рукой в сторону темной массы у стены, от которой даже сейчас, ночью, исходил едва уловимый, призрачный аромат. — Говорила, что их запах успокаивает ум и лечит головную боль от дворцовых интриг. Она позволяла заходить сюда только мне и отцу.       Хенджин внезапно почувствовал, как ему стало стыдно за своё вторжение на эту территорию. Он вторгся в самое сокровенное, в последнее убежище чужой боли, в место, где даже воздух, казалось, пропитан памятью, не предназначенной для посторонних глаз. Гораздо лучше было бы, если бы его поймали в покоях короля. Это было бы менее личным, менее жестоким по отношению к тому, кто сейчас сидел рядом с ним.       — Простите, — вырвалось у него сдавленным шёпотом, и он мгновенно поднялся со скамьи и склонился в поклоне. — Ваше Высочество, я не знал… я не думал… Я уйду немедленно.       — Не нужно извиняться, — потянув за руку, Минхо усадил его обратно на скамейку, но уже лицом к себе. — Отец перестал приходить сюда почти сразу. Сказал, что воспоминания мешают смотреть вперёд. А я приходил. Каждый день. Пока не понял, что жду, что она выйдет из-за кустов с корзинкой трав. Потом я тоже перестал. Запретил всем. Легче сделать вид, что этого места не существует, чем помнить, что оно есть, а её — нет. — Он опустил глаза, глядя на их с Хенджином руки. — А сегодня почему-то снова захотелось зайти. Я увидел тебя здесь и подумал, что, может, она не стала бы сердиться. Потому что ты пришёл сюда не из любопытства. Ты пришёл за тем же, за чем приходила она. За тишиной. За глотком воздуха, в котором нет дворца.       Он замолчал, и тишину между ними заполнило лишь стрекотание сверчков где-то в глубине зарослей. Хёнджин не двигался, боясь спугнуть хрупкое доверие, которое, казалось, повисло в ночном воздухе. Омега уже успел расслабиться. Его не ругают, не отчитывают — наоборот, одобряют каждое самовольное действие. А потом Минхо неожиданно двигается и ложится головой на его колени, заставляя омегу подавиться воздухом.       — Я скучаю по ней, — тихо прошептал альфа. — Когда она была жива, мы тут часто проводили время. Я ложился головой на ее колени, она гладила меня по волосам, и мы подолгу разговаривали.       Сердце Хёнджина на мгновение сжимается, и он тихо выдыхает. Вот перед ним снова не наследник королевского трона, а молодой мужчина, который нуждается в понимающем, любящем и любимом человеке рядом.       — И по тебе я скучал, — признается Минхо. — С нашей ночи не было ни дня, когда я не думал о тебе. О твоей красоте, честности, открытости. О том, как ты смущённо опускаешь глаза и кусаешь губу, когда думаешь, что сказал что-то лишнее. О том, как ты пытаешься отвлечь себя от волнения, постоянно поправляя ханбок, — его голос становится тише. — Я думал о твоём голосе. О том, как ты назвал меня в ту ночь. Пожалуйста, делай так всегда, когда мы наедине друг с другом.       Хенджин хочет признаться, что он тоже очень скучал, что каждый день он просыпался и засыпал с мыслями о Минхо, что все его прогулки были наполнены надеждой встретить альфу, пересечься с ним взглядом, поймать его улыбку. Вместо этого он поднимает дрожащую ладонь, и его пальцы погружаются в тёмные пряди, осторожно, всё ещё неуверенно. Но когда Минхо выдыхает — долго, облегчённо, будто отпуская груз, который нёс целый месяц, — Хёнджин понимает, что всё делает правильно.       — Тяжёлый был день? — тихо спрашивает омега, и его пальцы продолжают медленное, ритмичное движение в волосах Минхо.       — Невероятно тяжёлый, — устало выдыхает альфа, прикрывая глаза. — С самого рассвета меня потащили на тренировку. Сегодня мучили особенно долго и жестоко, я думал, Богу душу отдам под конец. А после даже поесть не смог. Аппетит совсем пропал. — Он замолкает на мгновение. — Отец говорит, моё поведение похоже на состояние перед гоном. Предложил провести этот период с омегой.       — А ты?       — Отказался, — голос Минхо звучит твёрдо, но в нём проскальзывает что-то похожее на горечь. — Если бы мне нужно было выбрать омегу, чтобы провести с ним гон… я бы хотел выбрать тебя.       Пальцы Хёнджина замирают.       — Так выбери, — говорит он, и в его шёпоте нет ни капли притворной скромности, только тихая, отчаянная готовность. — Тебе достаточно пожелать. Я выполню всё.       Минхо медленно открывает глаза. В лунном свете они кажутся почти чёрными — глубокими.       — Я боюсь, — шепчет он. — Боюсь, что не смогу себя контролировать. И причиню тебе боль.       Он не отводит взгляд. Не пытается смягчить свои слова. Это похоже на настоящий страх, который он раскрывает перед омегой.       — Я видел, каким становится отец, когда его накрывает, — продолжает Минхо, и его голос становится тише, словно каждое слово приходится вытаскивать из самой глубины. — Он сам рассказывал, что никогда не приходил к маме в такие дни. Ни разу. Потому что знал: альфа в гоне — это не муж, не отец — это зверь. А мама была хрупкой. Он боялся сломать её.       Он замолкает. Где-то в темноте стрекочут сверчки, и этот звук кажется оглушительным в повисшей тишине.       — Я не хочу стать для тебя этим зверем, — наконец произносит Минхо. — Я лучше буду задыхаться от этого состояния каждую ночь в одиночестве. Лучше буду пить успокоительные отвары, от которых сводит желудок и мутнеет в голове. Лучше буду срываться на советниках и солдатах, зарабатывая репутацию избалованного принца. Всё что угодно, только не видеть твоего лица, искажённого болью, которую причинил тебе я.       Хёнджин слушает. Его пальцы всё ещё лежат в волосах Минхо, не двигаясь, но и не отстраняясь.       — Ты не станешь зверем, — тихо говорит омега.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что ты сейчас сидишь здесь и боишься причинить мне боль, — Хёнджин смотрит прямо в его тёмные глаза. — Зверь не боится. Зверь не спрашивает. Зверь просто берёт.       Он делает паузу, собираясь с духом.       — Я не боюсь тебя, Минхо. Я боюсь только одного — что ты продолжишь выбирать одиночество, пытаясь меня защитить. А я не хочу быть в безопасности, если эта безопасность значит, что ты страдаешь где-то далеко от меня.       Минхо смотрит на него долго, очень долго. В его взгляде — борьба, которую Хёнджин не может увидеть, но чувствует каждой клеткой кожи.       — Что, если я не смогу остановиться? — шепчет альфа. — Что, если я сделаю тебе больно и не замечу? Что, если после этого ты посмотришь на меня и увидишь не меня, а ту боль?       — Тогда я скажу тебе, — отвечает Хёнджин. — Я скажу: «Минхо, мне больно». И ты остановишься.       Он наклоняется чуть ближе. Между ними — лишь дыхание и ночной воздух, пахнущий жасмином.       — Я верю тебе, — шепчет он.       — Я обещаю подумать над твоими словами, — отвечает Минхо. — Расскажи мне что-нибудь.       — Рассказать что-нибудь… — омега задумывается на мгновение, а потом говорит первое, что приходит в голову. — Представляешь, у меня рядом с кроватью зацвела орхидея. У единственного из всего гарема! Я так долго выхаживал ее, и вот она зацвела!       — Какого она цвета? — неожиданно спрашивает Минхо.       — Бледно-зелёная, — в голосе омеги проступает гордость, которую он даже не пытается скрыть. — Почти прозрачная, если смотреть на просвет. И всего три цветка. Но они такие изящные.       Минхо улыбается, представляя себе эти три цветка и продолжает слушать.       — Санггун ворчала, что я трачу слишком много времени на бесполезное растение. Что омеги должны учиться вышивать и играть на музыкальных инструментах, а не возиться с землёй, как простые крестьяне. А я всё равно каждый день протирал листья и следил, чтобы земля не пересыхала.       «Прямо как мама…» — неожиданно проносится в голове Минхо. Хёнджин замирает. Его пальцы перестают двигаться в волосах альфы, повисая в воздухе, как раненая птица. Минхо понимает, что сказал это вслух и чувствует, как уши слегка редеют, но неожиданно продолжает.       — Она тоже разговаривала с растениями. Шептала им что-то, когда думала, что никто не видит. Я маленьким прятался за дверью и подглядывал. Она брала самый слабый росток, тот, который другие садовники хотели выбросить, и ставила его на свой подоконник. Говорила, что ему просто нужно больше времени. И больше любви.       Голос Минхо становится тише, мягче, будто он сам превращается в того мальчика, что прятался за дверью, боясь спугнуть материнское волшебство.       — У неё была орхидея. Такая же, как ты описываешь. Бледно-зелёная, почти прозрачная. Она цвела только раз в год, всего несколько дней. Мама говорила, что пока цветёт орхидея — во дворце можно выдохнуть. Ничего плохого не случится.       Он проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Хёнджина, очерчивая тонкие кости, выступающие вены.       — После её смерти орхидея не зацвела ни разу, а через год вовсе засохла. А теперь у тебя на подоконнике стоит такая же. И цветёт.       Минхо поднимает глаза. В лунном свете они влажно блестят.       Хёнджин не знает, что сказать. Ему кажется, что любое слово сейчас будет лишним, слишком тяжёлым, слишком лёгким — неправильным. Вместо ответа он просто продолжает гладить Минхо по волосам, позволяя своим пальцам говорить то, что язык выразить не смеет.       — Нам пора возвращаться, — с сожалением в голосе сообщает альфа. — Если пробудем здесь еще, то нас могут хватиться, и тогда у тебя будут проблемы.       Хёнджин кивает, но его пальцы ещё мгновение медлят в волосах Минхо, не желая разрывать эту тишину, это тепло, эту невозможную близость.       — Да, — тихо говорит он.       Минхо медленно садится, убирая голову с колен омеги. Ночной воздух мгновенно врывается в освободившееся пространство, холодный и пустой. Хёнджин почти физически чувствует эту потерю — тяжесть тёплой головы, доверие, которое только что лежало у него на ладонях. Они поднимаются со скамьи почти одновременно. Минхо отряхивает одежду, поправляет воротник, Хёнджин расправляет ткань ханбока.       — Спасибо за эту встречу, — благодарит Минхо, а потом оглядывается и оставляет на щеке омеги быстрый поцелуй. — Надеюсь, мы еще сможем увидеться здесь.       Следующей ночи Хенджин ждал теперь намного сильнее. Он собирался снова пройти в сад покойной королевы, но с самого утра до гарема дошло известие — Его Высочество принц переживает первый гон. Всем омегам было запрещено выходить из гарема, в любой момент кто-нибудь мог быть вызван в покои наследника.       Хёнджин услышал эту новость от одной из младших служанок, когда помогал санггун разбирать утренние поставки благовоний. Его пальцы, только что бережно перебиравшие мешочки с сандалом и мускусом, на мгновение замерли. Потом он кивнул, поблагодарил девочку ровным, безучастным голосом и продолжил работу.       День тянулся бесконечно. Хёнджин посещал положенные уроки, слушал наставления старших омег, молча сидел за вышивкой, которая всё равно не будет годиться ни для чего, кроме как для тренировки пальцев. Когда одна из омег шёпотом спросила, правда ли, что наследный принц сейчас в гоне и что это значит для гарема, Хёнджин уколол палец иглой. Капля крови выступила на белом шёлке, расплываясь алым цветком.       — Это значит, — сказала за него санггун, даже не взглянув в их сторону, — кто-то из вас может быть удостоен чести быть вызванным в его покои. Вы все знаете, что нужно делать. Не поднимать глаз. Не издавать лишних звуков. Терпеть и угождать.       Хёнджин смотрел на расплывающееся алое пятно и молчал. Он думал о том, что Минхо ему сказал. Альфа отказался. Он сказал отцу, что не хочет проводить гон с омегой. А даже если он и захочет, то позовет не кого угодно, а Хенджина.       К вечеру в гареме стало тихо, омеги расходились по своим комнатам. Хёнджин сел на край циновки, обхватил колени руками и уставился в одну точку. Перед глазами повторялось воспоминание о вчерашней встрече с Минхо. Тихие разговоры на скамье в саду, мягкие волосы в руках омеги, легкий, но полный нежных чувств поцелуй на прощание.       Он сидел так долго, а потом дверь без стука распахнулась.       — Очень хорошо, что ты еще не спишь, — в комнату влетела санггун. — Собирайся, — коротко приказала она. — Тебя вызывают в покои наследника.       У Хёнджина перехватило дыхание. Неужели альфа все-таки решился?       — Он назвал конкретно твоё имя. Попросил не просто «омегу», не «кого-нибудь», а тебя.       Она шагнула в комнату и взяла его за локоть, помогая подняться с циновки.       — У нас мало времени. Нужно подготовить тебя.       Дальше всё было как в тумане. Её руки, быстрые и умелые, расстёгивали его ханбок, раздевали догола, омывали тёплой водой с травами и цветами. Она втирала в кожу ароматические масла, что-то ещё, от чего кружилась голова. Одевала в чогори и чхиму, принебрегая нижними юбками. Расчесывала волосы, убирая передние пряди лентой.       Перед самым выходом она взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть ей в глаза.       — Ты знаешь правила, — сказала она тихо. — Не поднимай глаз, не издавай лишних звуков, терпи и угождай.       — Я знаю, — ответил Хёнджин.       — Тогда иди, — отпустила она. — Он ждёт.       Путь до покоев наследника Хёнджин проделал словно во сне. Стражники у дверей молча расступились — приказ уже был отдан. Тяжёлые створки распахнулись, и он шагнул внутрь.       Воздух в комнате был тяжёлым, густым, пропитанным запахом пота, разгорячённой кожи и чем-то ещё — терпким, дурманящим, от чего у Хёнджина закружилась голова. Свечи горели тускло, будто их специально притушили, оставляя комнату в полумраке.       Минхо сидел на краю кровати.       Его волосы растрепались, одежда была в беспорядке, на лбу блестела испарина. Он сжимал руками край покрывала так, что побелели костяшки.       — Ты пришёл, — выдохнул Минхо, и его голос сорвался. — Ты действительно пришёл.       Хёнджин шагнул вперёд. Дверь за его спиной закрылась, оставляя их наедине, и Хенджин позволил себе откинуть лишние церемонии. Омега подошел к принцу и заглянул ему в глаза проводя ладонью по мокрому лбу.       — Ты позвал, поэтому я здесь, — тихо сказал он, улыбаясь. — Как ты себя чувствуешь?       — Крайне паршиво, — ответил он, как кот, подставляясь под ладони омеги. — Все горит изнутри, и ничего не помогает избавиться от этого чувства. Сказали, что если рядом будет омега, то его естественный запах должен помочь.       Хенджин не сопротивлялся. Он позволил своему запаху распространяться по всей комнате, усаживаясь на колени альфы. Омега провёл пальцами по его затылку, погружая их в спутанные влажные волосы.       — Ты так сильно дрожишь, — Хенджин чувствовал, как альфу бьёт дрожь — крупная, заметная, которую невозможно было скрыть. — Тебе не холодно?       — Нет, — Минхо замотал головой. — Просто… я так сильно хочу тебя.       — Тогда возьми, — ответил Хёнджин, глядя прямо в его тёмные глаза. — Я твой.       — А если что-то пойдет не так? Если я сорвусь и сделаю больно, и… — прошептал альфа, утыкаясь носом в изгиб шеи омеги.       — Мы ведь уже делали это, помнишь? — перебил Хёнджин, отрывая от своей шеи и проводя большим пальцем по его скуле. — Тогда ситуация была похуже. Я знаю, что мы справимся. Ты не сорвешься, а если сделаешь больно, то я скажу тебе.       Хенджин не ждет, когда Минхо решится действовать, он сам целует альфу, срывая с его губ громкий стон. Руки Минхо, до этого судорожно сжимавшие край покрывала, вцепились в ханбок Хёнджина, сминая тонкую ткань. Он целовал так, словно пытался выпить омегу до дна — жадно, глубоко, не давая ни секунды на передышку. В каждом движении губ сквозило отчаяние, смешанное с облегчением: наконец-то, наконец-то он здесь, наконец-то можно перестать держать себя в руках.       Хёнджин отвечал на поцелуй с той же жадностью, забыв обо всех правилах, которым его учили годами. Омега не должен быть таким — активным, требующим, отвечающим. Омега должен принимать, уступать, подчиняться. Но здесь, в этой комнате, с этим альфой, правила переставали существовать. Его пальцы скользнули под растрепавшуюся одежду Минхо, касаясь разгорячённой кожи. Альфа вздрогнул, выдыхая ему в рот что-то неразборчивое, похожее на его имя, и прижал к себе ещё крепче.       — Ты даже не представляешь, — прошептал Минхо, отрываясь от его губ всего на мгновение, чтобы тут же припасть снова, — как ты меня сводишь с ума.       — Представляю, — утверждающе шепчет Хенджин. — И мне это очень нравится.       Под действием инстинктов омега смелеет, Минхо сам вложил ему в руки контроль над ситуацией, позволил гнуть под себя и вести. Хёнджин чувствует это каждой клеткой — доверие альфы, его отчаянную потребность в нем. Он мягко, но настойчиво толкает Минхо в грудь, заставляя откинуться на подушки. Альфа бездумно подчиняется. Его глаза, расширенные, тёмные, почти чёрные в полумраке комнаты, неотрывно следят за каждым движением омеги.       Хёнджин медленно, не торопясь, развязывает завязки на собственном ханбоке и снимает его. Ткань соскальзывает с плеч, обнажая бледную кожу, которая в тусклом свете свечей кажется фарфоровой.       — Хёнджин… — выдыхает Минхо, и в этом имени всё: мольба, восхищение, облегчение.       Омега наклоняется, нависая над альфой. Его длинные волосы, не убранные в прическу, падают вниз, касаясь лица Минхо, и тот зажмуривается, вдыхая этот запах — кристально чистый, цветочный, сводящий с ума.       — Я здесь, — шепчет Хёнджин, целуя его закрытые веки, переносицу, скулы, уголок губ. — Я никуда не уйду.       Он сам тянется к одежде Минхо, расстёгивая пуговицы, развязывая тесёмки, освобождая разгорячённое тело от последних преград. Под его пальцами кожа альфы горит, дрожит, отзывается на каждое прикосновение. Он опускается ниже, покрывая поцелуями живот Минхо, чувствуя, как под его губами напрягаются мышцы, как альфа судорожно хватает ртом воздух. Он видит, как член Минхо, уже полностью твёрдый, пульсирует в такт бешеному сердцебиению, и на кончике блестит капля смазки.       — Я могу самостоятельно… — Хенджин пытается подобрать слова, чтобы задать вопрос, но теряется и замолкает, надеясь, что его поняли.       Минхо понимает и кивает, давая согласие на всё.       Хёнджин сам садится сверху, нависая над бёдрами альфы. Он чувствует, как член Минхо упирается ему в промежность, горячий, пульсирующий, и его собственное тело откликается — смазка выделяется обильнее, мышцы расслабляются в предвкушении. Он приподнимается на коленях, одной рукой направляя член альфы, другой опираясь на его грудь.       Он медленно опускается.       Первое ощущение — растяжение, почти болезненное, но знакомое. Хёнджин зажмуривается на мгновение, делая глубокий вдох, а потом открывает глаза и встречается взглядом с Минхо. Альфа смотрит на него так, словно видит чудо. Его руки, до этого судорожно сжимающие простыни, поднимаются и ложатся на бёдра омеги, но не сжимают, не направляют — просто касаются, будто проверяя, реально ли это всё происходит.       Хёнджин начинает двигаться. Медленно, плавно, прислушиваясь к собственным ощущениям и к реакции альфы. Под ним Минхо стонет, не сдерживаясь, запрокинув голову, открывая длинную шею. Его пальцы на бёдрах Хёнджина сжимаются сильнее, но не причиняя боли, скорее ища опору в этом водовороте чувств.       — Все хорошо? — спрашивает Хёнджин, чуть ускоряясь.       Альфа в ответ только судорожно кивает. Его глаза закатываются от удовольствия, когда омега чуть сжимает его в себе. Руки гуляют по бедрам, соскальзывая иногда на ягодицы, но не направляют, не задают свой темп, лишь гладят и чуть сжимают.       Хёнджин наклоняется, целует его в приоткрытые губы, и продолжает двигаться. Он чувствует, как внутри нарастает знакомое тепло, как член Минхо, кажется, становится ещё твёрже, ещё горячее. Альфа под ним дрожит крупной дрожью, его дыхание сбивается, и Хёнджин понимает — ещё немного, и Минхо кончит.       — Не сдерживайся, — шепчет он ему в губы. — Я хочу чувствовать тебя.       И Минхо отпускает себя.       Он кончает с протяжным, почти болезненным стоном, выгибаясь под Хёнджином, сжимая его бёдра до синяков. Хёнджин чувствует, как горячие струи заполняют его изнутри, и от этого ощущения его собственное тело содрогается в оргазме, которого он даже не ждал. Он замирает на мгновение, ловя ртом воздух, а потом обессиленно падает на грудь Минхо.       Они лежат так несколько долгих мгновений, пытаясь отдышаться. Руки Минхо, всё ещё дрожащие, гладят спину Хёнджина — медленно, успокаивающе, — в то время, как сам омега с довольной улыбкой рассматривает лицо альфы.       — Вот видишь, а ты боялся, — говорит Хенджин, вытирая с висков проступившую испарину. — Все было хорошо, как я и обещал.       Все прошло действительно хорошо. И в ту ночь, и в последующие, когда альфа не выпускал омегу из своих рук. Три дня и три ночи слились в один бесконечный поток ощущений, в котором время потеряло всякий смысл. Хёнджин перестал различать, где заканчивается один раз и начинается другой — Минхо был везде, всегда, во всех возможных и невозможных позах, с разной степенью нежности и отчаяния. Иногда альфа накрывал его своим телом и двигался медленно, почти благоговейно, целуя каждый сантиметр кожи, будто пытался запомнить её на вкус. Иногда прижимал к стене, брал жестко и быстро, срывая с губ Хёнджина крики, в которых смешивались боль и наслаждение.       И Хёнджин принимал всё. Потому что это был Минхо. Его Минхо.       — Ты устал, — сказал Минхо на третий день, когда Хёнджин, обессиленный, просто лежал на его груди, не в силах даже пошевелиться.       — Нет, — соврал Хёнджин.       — Я же вижу, — Минхо погладил его по волосам, заставляя закрыть глаза. — Отдыхай.       И Хёнджин засыпал — проваливался в глубокий, чёрный сон без сновидений, чувствуя, как сильные руки альфы обнимают его, защищая от всего мира.       Просыпался он от прикосновений. Минхо не мог долго без него — даже когда омега спал, альфа гладил его, целовал плечи, шею, ключицы, вдыхал запах, будто не мог насытиться. И Хёнджин, не открывая глаз, тянулся к нему навстречу, позволяя будить себя самым приятным из возможных способов.       — Ты меня избалуешь, — прошептал он однажды, когда Минхо вместо того, чтобы взять его сразу, долго и нежно вылизывал его член, доводя до исступления.       — И что? — альфа поднял на него глаза, блестящие, тёмные. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя баловали.       — Минхо…       — Тсс, — он снова наклонился, и Хёнджин забыл, что хотел сказать.       Они позволяли себе в эти дни всё, что запрещено дворцовыми правилами. Были просто влюбленными альфой и омегой. Будь их воля — они навсегда остались бы в этом моменте, но гон закончился, и Хенджину нужно было вернуться в гарем. Коридоры дворца встретили его привычной прохладой и дежурными поклонами прислуги. Хёнджин шёл быстро, стараясь не думать о том, что ждёт его в гареме. Санггун наверняка уже заждалась. Другие омеги будут шептаться за спиной. Слухи расползались по дворцу быстрее лесного пожара.       Санггун пресекала их, отгоняла назойливых и любопытных девиц, что тянулись узнать у Хенджина подробности близости с принцем. Омега и сам молчал. Он знал, что альфа позволял ему слишком много, и это должно было остаться между ними. Но слухов становилось всё больше, когда королева регулярно стала звать омегу на совместный завтрак.       Королева всегда ждала его в малой приёмной — уютной комнате, залитой утренним солнцем. На низком столике дымился чай, стояли пиалы с фруктами и лёгкими закусками. Сама она сидела на подушке, задумчиво глядя в окно.       Обычно они не обсуждали ничего другого, кроме погоды, искусства и того, как у Хенджина прошел день, но однажды разговор перетек в новую тему.       — Я была права, когда говорила, что у тебя есть шанс.       Хёнджин поднял глаза.       — Сегодня утром Минхо говорил с отцом, — Хёнджин замер с чашкой в руках. — Даже не удосужился одеться как следует. Вошёл к отцу в домашнем ханбоке, с растрёпанными волосами и заявил: «Я хочу, чтобы Хёнджин стал моим супругом».       Чашка дрогнула в руках Хёнджина. Он поставил её на стол, боясь расплескать.       — Супругом? — переспросил он севшим голосом. — Но разве я могу? Всегда супругами императора становились девушки, потому что им проще родить здоровых наследников.       — Я знаю. И король тоже знает. Но Минхо это не волнует.       — И что… что ответил король?       Королева помолчала, глядя на него с новым выражением — смесью уважения и сочувствия.       — Он сказал, что подумает.       Хёнджин выдохнул, сам не заметив, что задержал дыхание.       — Это лучше, чем можно было ожидать. Он не отказал сразу, не высмеял, не приказал забыть. Это очень хороший знак.       С того дня прошли недели. Слухи во дворце не утихали, но Хёнджину было настолько все равно, что он продолжал подливать масла в огонь. Он все чаще завтракал с королевой, выполнял все более ответственные задания, которые поручали обычно более приближенным людям во дворце, получал за хорошую работу дорогие подарки и несколько раз снова посещал обед со всей королевской семьей. Все чаще он стал сбегать и на тайные встречи с Минхо. Они говорили обо всём и ни о чем, смеялись, спорили, а иногда просто молчали, пока Хенджин гладил альфу по волосам. Хёнджин был счастлив. Впервые в жизни по-настоящему счастлив.       Но в последние дни что-то изменилось.       Он просыпался по утрам с тошнотой, которая подкатывала к горлу при одном только запахе еды. Привычный утренний чай казался невыносимо горьким, любимые фрукты вызывали отвращение. Хёнджин винил во всем усталость, бессонные ночи, переживания — но тошнота не проходила, а только усиливалась.       Хёнджин старался не думать о плохом. Он продолжал ходить на завтраки к королеве, встречаться с Минхо по ночам, делать вид, что всё как прежде. Но тошнота становилась всё сильнее, а к ней добавилась ещё и странная слабость — ноги подкашивались после нескольких часов работы, в глазах темнело, если он слишком резво вставал.       — Ты точно в порядке? — спросил Минхо однажды ночью, когда Хёнджин, только добравшись до сада, вынужден был сесть на скамью, чтобы перевести дух. — Ты какой-то бледный.       — Всё хорошо, — улыбнулся Хёнджин, но улыбка вышла натянутой. — Просто устал. День был тяжёлый.       Минхо посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Только обнял крепче и поцеловал в макушку.       — Ты плохо выглядишь, — заметила санггун однажды утром, когда Хёнджин едва успел добежать до отхожего места. — Бледный, под глазами тени. Что с тобой?       — Всё хорошо, — соврал Хёнджин, вытирая губы. — Просто не выспался.       Санггун прищурилась и промолчала, но потом неожиданно прислала лекаря.       Лекарь — пожилой омега с умными, спокойными глазами — пришёл вместе с королевой. Осмотр длился недолго. Лекарь слушал пульс, щупал живот, задавал вопросы — когда была последняя течка, как часто и когда в последний раз были близости, какие симптомы. Хёнджин отвечал тихо, краснея, но стараясь не пропустить ни слова.       Наконец лекарь выпрямился и поклонился королеве.       — Ваше Величество, — сказал он. — Я могу утверждать с высокой долей уверенности: омега ожидает ребенка. Срок — около месяца, возможно, чуть больше.       Хёнджин почувствовал, как земля уходит из-под ног.       — Я обязан сообщить об этом Его Величеству и… я же правильно понимаю, что этот омега принадлежит Его Высочеству? — во избежание неловкой ситуации уточнил лекарь. — Ему я тоже обязан сообщить в таком случае.       Лекарь вышел, и в комнате повисла тишина. Хёнджин сидел, не в силах пошевелиться, глядя в одну точку на полу.       — Хёнджин, — голос королевы вырвал его из оцепенения. — Ты слышишь меня?       — Да, — выдохнул он. — Да, Ваше Величество. Я… у меня будет ребёнок. Ребёнок Минхо.       — Ребёнок наследного принца, — поправила королева. — Следующий наследник королевского престола.       Она встала, подошла к нему и положила руки ему на плечи. В этот момент лекарь вернулся, чтобы попросить королеву выйти к королю на беседу. Хенджин снова остался один. Он положил руки на свой плоский живот и посмотрел на него. Ребенок. У них с Минхо будет ребенок. Он закрыл глаза и попытался представить — как это будет. Как округлится его живот, как Минхо будет прижиматься к нему ухом, пытаясь услышать биение маленького сердца. Как они будут выбирать имя, как будут растить этого малыша, как научат его всему, что знают сами. В груди разлилось такое тепло, что у Хёнджина перехватило дыхание.       — Король хочет видеть тебя сегодня за обедом, — сказала королева, когда вернулась в покои Хенджина. — Он хочет обсудить твою дальнейшую судьбу, в которой теперь появился этот ребенок.       Обед проходил в тех же покоях, куда Хёнджина впервые привели в самый первый раз. Тогда он не смел поднять глаз. Сегодня он тоже опускал их в положенном поклоне, но внутри всё дрожало не от страха — от надежды.       Король сидел во главе стола. Рядом с ним — Минхо, а напротив королева.       — Садись, — кивнул король на подушку напротив себя.       Хёнджин повиновался и сел рядом с королевой, сложив руки на коленях, глядя в край стола. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей в жаровне.       — Лекарь доложил мне о твоём положении, — начал король без предисловий. — Ребёнок от наследного принца.       — Да, Ваше Величество, — ответил Хёнджин, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Ты понимаешь, что это значит?       Хёнджин поднял глаза ровно настолько, чтобы видеть руки короля, сложенные на столе. Дальше было нельзя.       — Это значит, что во мне растёт наследник Вашего рода, Ваше Величество.       — Умно, — в голосе императора послышалась усмешка. — Но не совсем точно. Это значит, что вопрос о твоём положении при дворе больше не может откладываться. Ты носишь моего внука. Или внучку. В любом случае — это кровь королевского дома.       Он сделал паузу, и Хёнджин физически ощутил, как воздух в комнате сгустился.       — Минхо просил меня сделать тебя своим супругом.       Хёнджин замер. Краем глаза он видел, как Минхо напрягся, подавшись вперёд.       — Я отказал.       Сердце Хёнджина пропустило удар. В груди что-то оборвалось и рухнуло вниз, в холодную пустоту. Он не смел поднять глаз, не смел посмотреть на Минхо, но слышал, как тот резко выдохнул, будто его ударили.       — Отец… — начал Минхо, но король жестом остановил его.       — Дай мне закончить, — твёрдо сказал он. — Я отказал не потому, что считаю этого омегу недостойным. А потому что официальный супруг наследника — это титул, который привлекает слишком много внимания. Помимо этого, он мужчина, хоть и омега. За всю историю нашего королевства не было ни одного омеги-мужчины, который бы смог родить здорового наследника. Я уже не говорю о том, чтобы хоть один из них выжил после родов.       Король перевёл взгляд на Хёнджина, у которого по спине пробежался холод.       — Ты получишь другой титул. Ты станешь официальным наложником первого ранга. Это даст тебе положение, защиту, доступ ко двору и ко всем благам, которые полагаются матери наследника. Но ты не будешь супругом. Пока нет.       Хёнджин молчал, переваривая услышанное. Это было больше, чем он мог мечтать, когда его, двенадцатилетнего тощего мальчишку, привели во дворец в качестве платы за налоги.       — А после? — голос Минхо прозвучал резко, почти вызывающе. — После того, как ребёнок родится?       Король посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом.       — Если он выживет после родов и докажет, что достоин, если ребёнок родится здоровым, если за это время не случится ничего, что поставит под сомнение его верность или способность быть рядом с тобой, тогда я пересмотрю своё решение.       — Это не ответ, — Минхо поднялся, забыв о всех правилах приличия. — Это условия. Целый список условий, которые он должен выполнить, чтобы получить то, что по праву должно принадлежать ему уже сейчас!       — Минхо! — голос императора хлестнул как плеть. — Сядь.       Минхо не сел. Он стоял, сжимая кулаки, глядя на отца с вызовом, который мог стоить ему очень дорого. Хёнджин чувствовал это каждой клеткой — напряжение между альфами нарастало, готовое взорваться в любой момент.       — Ваше Величество, — тихо сказал он, и его голос прозвучал в повисшей тишине неожиданно громко. — Позвольте мне говорить.       Король перевёл взгляд на него. Минхо тоже замер, глядя на омегу с тревогой.       — Говори, — разрешил король.       Хёнджин медленно поднялся, не поднимая глаз, и опустился в глубокий поклон — такой, каким его учили годами. Идеальный. Безупречный. Полный смирения.       — Ваше Величество, я благодарен за ту честь, которую Вы мне оказываете. Стать наложником первого ранга, носить под сердцем наследника Вашего рода — это больше, чем я смел надеяться, когда ребёнком переступил порог этого дворца.       Он помолчал мгновение, собираясь с духом.       — Я принимаю Ваши условия. Я сделаю всё, чтобы доказать свою преданность Его Высочеству и королевскому дому. Я рожу здорового ребёнка. Я буду беречь себя и его. Я не опозорю Ваше доверие.       — Спасибо за твоё благоразумие, — ответил король. — Я очень надеюсь, что ты родишь здорового ребенка и станешь мужем моему сыну. Приступай к еде, тебе нужно хорошо питаться теперь.       Напряжение, клубившееся под потолком, медленно оседало, но не исчезало полностью — слишком многое было сказано, слишком многое осталось недосказанным.       Минхо опустился на свою подушку, но взгляд его, устремлённый на Хёнджина, оставался напряжённым, полным невысказанной бури. По его взгляду было видно, что он не хотел оставлять это так.       — Это…       Начал альфа, намереваясь всё-таки возразить решению отца, но Хенджин перебил его строгим голосом:       — Ваше Высочество, — его лицо оставалось невозмутимым, но слов хватило, чтобы альфа замолчал и обратил свой взгляд на него. — Не нужно.       Он едва заметно покачал головой, краем глаза наблюдая за тем, как Минхо расслабляется и молча приступает к еде. Король это замечает, но предпочитает сделать вид, что ничего не произошло.       — Ешь, — повторил он, обращаясь к Хёнджину. — Тебе нужно набираться сил. Ребёнок должен получать всё необходимое.       — Да, Ваше Величество, — покорно ответил Хёнджин и взялся за палочки.       Он ел автоматически, почти не чувствуя вкуса, хотя еда была изысканной — лучшие куски мяса, свежайшие овощи, редкие морские деликатесы, которые подавали только к королевскому столу. Каждый укус давался с усилием — тошнота никуда не делась, но Хёнджин упрямо заставлял себя глотать, помня о том, что теперь он ест за двоих.       — Минхо, — король обратился к сыну, и в его голосе впервые за весь разговор появились усталые нотки. — После обеда зайди ко мне. Нам нужно обсудить твои новые обязанности. А пока… проводи омегу в отведённые ему покои. Проследи, чтобы его ни в чём не стесняли.       Минхо резко поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся благодарностью.       — Да, отец. Спасибо.       Король только отмахнулся и поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена. Королева последовала за ним, бросив на прощание Хёнджину ободряющий взгляд.       Минхо помог Хенджину подняться и, не отпуская руки, повел за собой. По длинным коридорам они дошли до той части дворца, где располагались покои Минхо, и, не дойдя до двери в его комнату, остановились перед другой. Высокой дверью, украшенной искусной резьбой.       — Это твои новые покои, — сказал Минхо и толкнул створки.       Хёнджин вошёл внутрь и замер.       Комната была просторной, залитой мягким вечерним светом, льющимся из высоких окон. В центре стояла широкая кровать, застеленная шёлковыми покрывалами цвета тёмной зелени — любимый цвет Хёнджина. У стены расположился изящный столик с принадлежностями для письма и рисования. На подоконнике, в красивой керамической плошке, красовалась орхидея — бледно-зелёная, почти прозрачная, с тремя распустившимися цветками.       — Моя орхидея, — выдохнул Хёнджин, не веря своим глазам.       — Я приказал перенести её из твоей прежней комнаты, — Минхо стоял позади, и его голос звучал мягко, почти виновато. — Я знаю, как много она для тебя значит. И я подумал… пусть она будет здесь.       — Спасибо, — шепчет Хенджин, не решаясь поблагодарить объятиями или поцелуем. — Ты… ничего не сказал по поводу… ребенка. Ты не рад?       — Я рад! Очень сильно! — альфа спохватывается и берет Хенджина за руки, оставляя долгие поцелуи на костяшках. — Но… ты должен родить нашего ребенка в браке, а не на условиях, которые поставил мой отец.       Минхо целовал его костяшки так, будто пытался запечатлеть в них обещание, которое пока не мог произнести вслух. В этот момент Хенджин чувствовал, как внутри разливается странное тепло — смесь благодарности, любви и той тихой, почти забытой радости, которую он испытывал только рядом с этим человеком.       — Минхо, — тихо позвал он. — Я знаю, что ты хочешь для меня большего, — продолжил омега, осторожно высвобождая одну руку и касаясь пальцами щеки Минхо. — И я люблю тебя за это. Но сейчас нужно немного подождать. Я рожу, и мы с тобой обязательно поженимся.       — Ты заслуживаешь всего, — Минхо накрыл его ладонь своей, прижимаясь щекой. — Ты единственный, кто может стать моим супругом и занять место на троне рядом со мной.       Минхо посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались восхищение и отчаяние.       — Я обещаю тебе, я всегда буду выбирать только тебя.       — Я верю тебе.       Эти воспоминания были последними счастливыми моментами, которые Хенджин пережил в роли наложника первого ранга. На следующий день ему сообщили, что король скончался во сне. С самого утра на Минхо рухнуло сразу все. Не успев оправиться от потери, он поспешил на экстренный совет старейшин, которые решали дальнейшую судьбу трона. Как потом Хенджину рассказала овдовевшая королева, они очень долго спорили. Никто не хотел сажать на трон неженатого и совсем юного альфу. Ни на кого не действовали слова учителей о безупречной подготовке Минхо. Ребенок, которого вынашивал Хенджин, тоже не имел для них веса — никто не верил в то, что мужчина-омега родит ребенка и останется жив. Королева на роль правительницы, по их мнению, тоже не подходила — бред, которого не слышал ещё никто. От политического брака, который пытался навязать совет, альфа отказался. Минхо вернулся только под утро. Измученный, с красными глазами, в мятом ханбоке, который явно не менял со вчерашнего дня.       Хенджин остался один на ночь и не мог успокоиться. Он не спал всю ночь. Малыш внутри ворочался, словно тоже чувствовал неладное. Хенджин гладил живот, шептал успокаивающие слова, но сам не верил в них.       Следующие несколько дней превратились в бесконечную череду церемоний, советов и тайных переговоров. Минхо почти не появлялся в покоях Хенджина — забегал на несколько минут, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, поцеловать в лоб и снова исчезнуть.       Хенджин не жаловался. Он понимал — сейчас Минхо нужнее там, в тронном зале, среди этих скользких чиновников, которые только и ждут, чтобы новый король ошибся. Он сам старался не доставлять хлопот — сидел в своих покоях, рисовал, разговаривал с животом, пил горькие отвары, которые прописал лекарь.       На четвертый день после смерти короля, когда траурные церемонии были в самом разгаре, Хенджин остался один. Королева не позволила ему присутствовать на церемонии прощания — слишком много переживаний для омеги на ранних сроках беременности. Хёнджин не спорил. Он понимал — королева права. Слишком много переживаний за последние дни, слишком много стресса. Малыш внутри и так ворочался беспокойно, будто чувствуя вселенскую скорбь, накрывшую дворец.       Сидя у окна, омега гладил свой живот, пытаясь унять тянущее чувство, которое преследовало его со вчерашнего вечера. Но это не помогало. Становилось все больнее. Поднявшись на ноги, он решил пройтись по комнате. Он не ожидал, что пройдя несколько шагов, голова закружится, а ноги перестанут держать.       Хёнджин покачнулся и схватился за спинку кресла, пытаясь удержать равновесие. Перед глазами всё плыло, а комната кружилась. Омега сделал глубокий вдох, как учила когда-то санггун, и постарался успокоиться.       — Всё хорошо, — прошептал он себе, обращаясь и к малышу тоже. — Просто встал слишком резко. Сейчас пройдёт.       Но боль внизу живота не проходила. Она становилась сильнее — тянущая, ноющая.       Хёнджин открыл глаза и медленно, держась за мебель, добрался до кровати. Рухнул на неё, не в силах больше стоять, и прижал ладони к животу. А потом он почувствовал, как по бедрам что-то потекло. Потратив последние силы, он приподнялся на локте, видя как под ним растекалось ярко-красное кровавое пятно.       Минхо нашёл его через час.       Церемония закончилась, и он сразу побежал к Хёнджину — сердце чувствовало беду, выстукивало тревогу где-то под рёбрами. Он ворвался в покои и замер на пороге, не в силах поверить своим глазам. Хёнджин лежал на кровати в луже крови. Белый ханбок пропитался алым, лицо было бледным, почти прозрачным, глаза закрыты.       Еще сутки лекари боролись за жизнь молодого омеги. Ребенка уже не было, поэтому все силы были брошены на спасение Хенджина. Когда же он наконец-то очнулся, то сразу понял что произошло. Лекари пытались успокоить, объяснить, что в этом нет ничьей вины, но омега по-прежнему задыхался в истерике.       Когда в покои вернулся Минхо, Хёнджин уже не плакал. Он сидел на кровати, обхватив себя руками, и смотрел в одну точку на стене. Пустыми, сухими глазами.       — Хёнджин, — выдохнул альфа с порога. В голосе его было столько облегчения, будто он сам только что воскрес из мёртвых. — Слава богам, ты очнулся!       Он рванул к кровати, упал на колени рядом, потянулся обнять — и Хёнджин почувствовал на своих щеках и шее горячие, судорожные поцелуи. Минхо дрожал, гладил его по спине, по волосам, прижимал к себе так, будто боялся, что омега исчезнет, растворится в воздухе, стоит только разжать руки.       — Ты даже представить себе не можешь, как я испугался, — бормотал он между поцелуями. — Я думал, что потеряю тебя. Я не пережил бы этого, слышишь? Ты…       — Не трогай меня, — голос Хёнджина был хриплым, чужим, будто не он это говорил. — Пожалуйста. Мне больно.       Минхо отшатнулся, будто обжёгся.       — Прости! — в его глазах заметался испуг. — Я не знал, что у тебя что-то болит. Ты… может, ты хочешь чего-то? Скажи только слово, я отдам приказ, и всё сделают в ту же секунду. Лекаря? Пить? Еду?       Хёнджин медленно покачал головой.       — Я хочу как можно скорее вернуться в свои старые покои, — сказал он. Голос звучал ровно, безжизненно, как у человека, которому уже всё равно. — И отдохнуть. Распорядись, пожалуйста.       Минхо замер. В глазах его мелькнуло недоумение, быстро сменившееся тревогой.       — Зачем тебе в старые покои? — переспросил он осторожно. — Ты же… здесь твоё место. Рядом со мной.       — Я потерял нашего ребёнка, — тихо сказал Хёнджин, глядя сквозь Минхо, куда-то в пустоту. — У меня больше нет права здесь находиться.       — Хёнджин, это бред! — Минхо схватил его за руки, сжал до боли. — Ты единственный, у кого есть право быть здесь! Неважно, беременный ты или нет. Я люб…       — Хватит! — Хёнджин отдёрнул руки, и в голосе его впервые за всё время прорезалась жизнь — злая, отчаянная, полная боли. — Хватит так наивно верить в то, что любовь может хоть что-то значить в этом мире!       Минхо отшатнулся, будто его ударили.       — Ты теперь король, — продолжил Хёнджин, и слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец покатились по щекам. — Ты должен думать не о том, кого ты любишь, а о том, как обеспечить своей стране счастливое будущее. Для этого тебе нужны жена и наследник. А я… — голос его дрогнул, сорвался. — Я не смогу родить тебе ребёнка. Как бы сильно мы этого ни хотели. Твой отец был прав, когда говорил, что омеги-мужчины ещё никогда не рожали здоровых детей.       — Хёнджин, не смей так говорить…       — Я не готов, — перебил его омега, и в глазах его плескалась такая бездна отчаяния, что у Минхо сердце остановилось. — Я не готов снова рисковать своей жизнью ради призрачной надежды родить тебе наследника. Я не готов снова испытывать эту боль. Эту пустоту внутри. Эту смерть, которая забирает часть меня, оставляя только оболочку.       Он замолчал, вытирая слёзы дрожащей рукой. Минхо сидел напротив, не в силах вымолвить ни слова.       — Отправь меня в Кёнхигун , — тихо закончил Хёнджин. — Или верни в мои старые покои. Но больше никогда… никогда не прикасайся ко мне.       В комнате повисла тишина — тяжёлая, густая, как похоронный саван.       Минхо смотрел на него и не узнавал. Перед ним сидел не тот Хёнджин, что смеялся над его сказками, не тот, что закатывал глаза, когда он заставлял его есть, не тот, что шептал на ухо нежности по ночам. Перед ним сидела тень. Пустая оболочка, в которой погас свет.       — Хорошо, — сказал он наконец. Голос его звучал глухо, будто издалека. — Я распоряжусь. Тебя отведут в старые покои.       Когда за Хёнджином закрылась дверь его старых покоев, он стоял посреди комнаты и смотрел, как оседала пыль, поднятая его собственным шагом. В груди было пусто. Так пусто, что даже боль, кажется, покинула его, устав терзать тело, которое больше не хотело чувствовать ничего.       Он не знал, сколько простоял так. Может, минуту. Может, час. В комнате было холодно — никто не позаботился заранее разжечь огонь в жаровне. На подоконнике, в знакомой керамической плошке, стояла орхидея. Бледно-зелёная, почти прозрачная. Та самая, которую Минхо когда-то приказал перенести в его новые покои, а теперь, видимо, кто-то распорядился вернуть обратно.       Цветов на ней не было. Только листья — уставшие, поникшие, будто они тоже чувствовали, что случилось.       Первые три дня Хёнджин почти не выходил из комнаты. Еду приносила молчаливая служанка, ставила у порога и уходила, не смея потревожить. Он ел мало, только чтобы не умереть, пил воду, смотрел в стену и ждал, когда время начнёт идти быстрее.       На четвёртый день время взбесилось.       Хёнджин проснулся от шума. Крики, топот ног, грохот открываемых дверей — всё это доносилось из коридоров гарема, заглушая даже утренний птичий щебет за окном.       Он сел на циновке, прислушиваясь. Сердце забилось чаще — старый рефлекс, въевшийся в кровь за годы жизни во дворце: шум означал перемены, а перемены редко бывали хорошими.       Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла старшая служанка — та, что когда-то помогала королеве одевать его перед тем самым обедом. Лицо её было бледным, глаза растерянными.       — Господин Хёнджин, простите, что без спроса… там такое…       — Что случилось? — перебил Хёнджин, поднимаясь. Тело слушалось плохо, но он заставил себя встать ровно.       — Приказ из дворца, — выдохнула служанка. — Всех девушек наложниц и омег старше двадцати отправляют в Кёнхигун. Немедленно. Сегодня.       Хёнджин моргнул, пытаясь осознать услышанное.       — Всех?       — Всех, — служанка всхлипнула, прижимая руки к груди. — Старая санггун тоже… ей велели собираться. Говорят, король распорядился.       Она не договорила, разрыдавшись в голос. Хёнджин стоял посреди комнаты, и мир вокруг него будто замер.       — Помоги мне одеться, — сказал он ровно.       Коридоры гарема напоминали растревоженный муравейник. Омеги всех возрастов метались по комнатам, хватая вещи, плача, крича. Служанки бегали с узлами, стражники стояли в каждом проходе, бесстрастные, как каменные изваяния.       Хёнджин шёл сквозь этот хаос, и люди расступались перед ним. Кто-то хватал его за рукав с мольбой, кто-то отворачивался не в силах смотреть в глаза. Хёнджин не знал, что сказать. Какие слова могли утешить тех, кого вышвыривали из единственного дома, который они знали?       В главном зале гарема было не протолкнуться. Старшая санггун стояла в центре, окружённая плачущими омегами, и её лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было серым. Когда Хёнджин вошёл, она подняла на него глаза. В них не было удивления.       — Ты пришёл, — сказала она. Голос её звучал устало, будто она уже смирилась со всем. — Хорошо. Значит, не придётся тебя искать.       — Что происходит? — спросил Хёнджин, подходя ближе. — Почему всех отправляют? Это…       — Приказ короля, — перебила санггун. — Гарем сокращается. Остаются только те, кто может продолжит род и никогда не вступал в связь с почившим королем. А остальных в Кёнхигун.       Она усмехнулась — горько, безрадостно.       — Я думала, что доживу свой век здесь. Глупая старуха.       — А я? — спросил он вдруг. — Меня тоже отправляют?       Санггун посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.       — Нет, — сказала она наконец. — Ты остаёшься.       Хёнджин замер.       — Почему?       — Потому что ты единственный, кого король назвал лично, — тихо ответила санггун, и в голосе её прозвучало что-то странное — не то уважение, не то горечь. — В приказе было написано: «Хван Хёнджин остаётся в гареме. Назначается новым санггуном».       Воздух в комнате будто сгустился. Хёнджин слышал, как позади него всхлипывают омеги, как стражники выкрикивают имена, как гремят колёса повозок за окнами. Но все эти звуки доносились будто издалека, сквозь толщу воды.       — Я… санггун? — переспросил он, не узнавая собственного голоса.       — Ты, — подтвердила старая наставница. — И я, если честно, не знаю, завидовать тебе или соболезновать.       Она шагнула к нему ближе, понизив голос так, чтобы слышал только он один.       — Ты справишься? — спросила санггун. — Гарем остаётся на тебе. Омег будет мало, но обязанностей меньше не станет. Нужно будет принимать новых, когда их пришлют, учить, следить за порядком.       — Я справлюсь, — перебил её Хёнджин, и в голосе его впервые за долгое время прозвучала твёрдость.       Санггун посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула — коротко, одобрительно.       — Верю, — сказала она. — Ты всегда был самым сильным из моих учеников. Даже когда сам этого не знал.       Она отвернулась, собираясь уходить, но на пороге остановилась.       — Хёнджин.       — Да?       — Береги себя.       Она вышла, не дожидаясь ответа.       Хёнджин остался стоять посреди опустевающего зала. Вокруг него собирали вещи, плакали, прощались, а он стоял и смотрел, как рушится мир, который он знал.       К вечеру гарем опустел.       Повозки с наложницами и их скудным скарбом уехали ещё засветло. Старая санггун ушла последней — держа спину прямо, глядя перед собой, не оглядываясь. Хёнджин провожал её взглядом до самых ворот, а когда они закрылись, долго ещё стоял на месте, не в силах пошевелиться.

***

      Со временем гарем изменился до неузнаваемости.       То, что начиналось, как пустые коридоры и заброшенные комнаты, теперь цвело и жило полной жизнью. Хёнджин превзошёл сам себя — и, как шептались во дворце, даже свою знаменитую предшественницу.       Омеги под его началом были безупречны.       Они виртуозно играли на каягыме и комунго, их пальцы порхали по струнам быстрее, чем крылья бабочек. Они вышивали такие сложные узоры, что сами придворные дамы приходили в гарем учиться секретам мастерства. Они танцевали так, что зрители забывали дышать, заворожённые плавностью движений и грацией, которую Хёнджин вбивал в них годами упорных тренировок.       А правила поведения при короле они знали лучше, чем сам король.       Во время проведения уроков его лицо оставалось бесстрастным, но внутри, где-то глубоко, теплилось удовлетворение. Он делал свою работу хорошо. Он делал её лучше, чем кто-либо до него.       Король должен был быть доволен.       Но король не был доволен.       Проблемы начались в первый же год, когда Хёнджин отправил во дворец первого подготовленного омегу.       Тот вернулся на рассвете — разбитый, бледный, с трясущимися руками. Хёнджин встретил его у входа, как встречал всех, подал тёплую воду с травами, усадил на циновку.       — Что случилось? — спросил он тихо, хотя сердце уже знало ответ.       — Я не знаю, — прошептал омега, пряча лицо в ладонях. — Я делал всё, как вы учили. Идеальный поклон. Идеальный взгляд в пол. Идеальные слова. А он… он даже не посмотрел на меня, просто прогнал в соседние покои.       Хёнджин молчал, чувствуя, как внутри затягивается холодный узел.       — Ты ни в чём не виноват, — сказал он наконец. — Отдыхай. Завтра разберём твои ошибки.       Но ошибок не было. Хёнджин перебирал каждое движение, каждое слово, каждый вздох своего подопечного — и не находил ни единой погрешности. Всё было идеально. Всё было так, как учили его самого, как учил он теперь других.       Королю просто не понравился омега.       Так сказали ему из дворца. Сухо, официально, без объяснений.       Второй омега вернулся с тем же результатом. Третий. Четвёртый.       Хёнджин менял подходы, менял омег, менял время отправки, менял даже благовония, которыми омывали тела перед отправкой. Он анализировал каждую мелочь, каждую деталь, которая могла повлиять на исход.       Ничего не помогало.       В постели Минхо по-прежнему оставался лишь Хенджин.       Одним из первых после Хвана в постели Минхо оказался Ян Чонин. Хенджин считал его своим лучшим воспитанником и не зря. Ян безупречно справлялся с вышивкой и музыкой, правила поведения и этикет он воспринимал как обязательство на протяжении всего дня. Он был более гибким и пластичным, что позволяло ему с легкостью запоминать и выполнять танцевальные связки. Отправляя его первый раз в покои короля, он был уверен, что Чонин зацепит альфу, и не прогадал.       — Помни, чему я тебя учил, — напоминает Хенджин, заправляя за уши непослушные пряди у лица. — Расслабляйся, когда он касается тебя. Дыши глубже, через нос, выдыхай медленно. Напряжённое тело рвётся, как плохая ткань. Терпи, но если боль станет невыносимой — не кричи. Попытайся найти тихое место у себя в голове и побыть там, пока твоё тело делает свою работу. И не пугайся, если ты вдруг почувствуешь удовольствие от близости. Это нормально. Это даже очень хорошо.       Чонин кивает и отправляется в королевские покои. Возвращается омега только ближе к полудню следующего дня. Хенджин уже успевает извести себя. И без того не спавши ночь в ожидании возвращения Чонина, он караулит вход в гарем, придумывая самые страшные сценарии.       Хенджин подскочил с насиженного места, как только омега вошел в главную комнату. Он шел медленно, слегка прихрамывая, но на лице его не было того ужаса, который Хёнджин привык видеть у возвращающихся омег.       Чонин выглядел иначе. Уставшим — да. Бледным — возможно. Но не разбитым. Не опустошённым. В его глазах, встретившихся с глазами Хёнджина, плескалось что-то странное — смесь растерянности, непонимания и… облегчения?       — Чонин! — Хёнджин рванул к нему, забыв о всяком достоинстве. Схватил за плечи, вглядываясь в лицо. — Что случилось? Почему так долго?       — Санггун… — голос Чонина сел, он откашлялся. — Можно воды и более уединенное место?       — Конечно, — приобняв, Хенджин повел омегу в свои покои, наказав всем остальным оставаться в главном зале. — Держи, пей и рассказывай.       Чонин пил мелкими глотками, и Хёнджин видел, как дрожат его пальцы, сжимающие пиалу. Ждал. Внутри всё кричало от нетерпения и страха.       — Все прошло хорошо, — начал Чонин. — Мы поужинали. Он попросил поднять на него глаза, и я сделал это. Он спросил меня о том, как я попал во дворец, потом он начал спрашивать меня о жизни в гареме. Доволен ли я ей, не жалею ли я. Не хотел ли вернуться в родной дом. Я уже и не помню, что отвечал, но он, кажется, остался доволен моим ответом. Потом он повел меня к своей кровати. У нас была близость. Было совсем не больно, он был очень осторожен, не оставлял следов, сначала спрашивал, нравится ли мне, а потом стал делать все не спрашивая, — омега наклонился ближе к старшему и говорил почти шепотом, будто стыдясь и опасаясь, что это услышат другие. — Я заметил, что он закрыл глаза, а потом начал что-то шептать. Сначала не мог понять, что именно, но когда разобрал, то предпочел промолчать. Он шептал ваше имя, санггун-ним.       Хенджин замирает. Минхо шептал его имя, пока был в постели с другим? Представлял его, пока брал Чонина? Хёнджин сидел неподвижно, глядя на Чонина, и чувствовал, как мир вокруг теряет очертания.       — Ты уверен? — спросил Хван.       — Да, санггун-ним. Я бы не решился сказать вам, если бы не был уверен.       Слова омеги повисли в тишине тяжёлым, почти осязаемым грузом.       — Он был нежен со мной, — продолжил Чонин тихо. — Очень нежен. Но я чувствовал… я знал, что это не для меня. Что он видит кого-то другого. Я не обижаюсь, — добавил он быстро, заметив, как напряглись плечи Хёнджина. — Я понимаю. Я с самого начала знал, что не смогу заменить того, кого он любит. Я просто хотел, чтобы вы знали.       Хёнджин молчал долго. Так долго, что Чонин уже начал думать, не уйти ли ему, не оставить ли старшего наедине с этой новостью.       — Ты не устал? — вдруг спросил Хёнджин, не оборачиваясь. — После ночи… тебе нужно отдохнуть.       — Я не устал, санггун. Можно я ещё побуду здесь? Если я не мешаю.       Хёнджин наконец обернулся. Взгляд его был усталым, но в глубине глаз горело что-то, чего Чонин не видел в нём никогда раньше. Живое. Настоящее.       — Садись, — кивнул он на циновку. — Расскажи мне ещё. Всё, что помнишь. Как он выглядел. Что говорил. Как смотрел.       Чонин кивнул и начал рассказывать. О том, как Минхо улыбнулся, когда Чонин сказал, что Хёнджин сам заваривает чай по утрам. О том, как на мгновение его взгляд стал тёплым, почти таким же, каким Чонин иногда ловил взгляд самого Хёнджина, когда тот думал, что никто не видит. О том, как после близости Минхо долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и молчал. А потом спросил: «Он счастлив?»       — Я не знал, что ответить, — признался Чонин. — Потому что я не знаю, санггун. Вы счастливы?       Хёнджин долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на орхидею на подоконнике. Она больше не цвела, словно чувствовала пустоту на душе Хенджина.       — Иди отдыхай, Чонин, — сказал он наконец. — Ты заслужил.       Чонин поднялся, поклонился и вышел. А Хёнджин остался сидеть, глядя на пустующую ветку орхидеи и думая об одном и том же.       Через неделю после той ночи Хёнджина вызвали во дворец.       Официально — для доклада о состоянии гарема. Такие вызовы случались раз в месяц, и обычно их проводил кто-то из придворных чиновников, но в этот раз на месте имени распорядителя стояло имя короля. Хёнджин смотрел на иероглифы, и пальцы его дрожали. Он сжал бумагу сильнее, заставляя руки успокоиться. Последний раз он видел короля три месяца назад, когда после потери ребенка бился в истерике и умолял не прикасаться к нему. Он волновался. Если Чонин не ошибся, то Минхо до сих пор не может отпустить его. Он не знал, станет ли пытаться альфа вернуть его, но боялся этого.       Хенджин боялся, что не сможет отказать.       Путь до королевского крыла он прошёл словно в трансе. Ноги сами несли его по знакомым коридорам, мимо стражников, которые молча расступались, мимо слуг, падающих ниц при виде его дорогого ханбока.       У дверей в кабинет короля он остановился. Сердце колотилось где-то в горле.       — Его Величество ждёт вас, санггун-ним, — тихо сказал привратник, распахивая дверь.       Хёнджин вошёл.       В кабинете ничего не изменилось. Те же тёмные деревянные панели, тот же низкий столик у окна, те же свитки, стопками лежащие на полках. И Минхо — сидящий за этим столиком, с чашкой чая в руках, глядящий на него так, будто Хёнджин был призраком.       — Ваше Величество, — Хёнджин опустился в глубокий поклон, глядя в пол. — Вызывали для доклада о состоянии гарема.       Минхо молчал так долго, что Хёнджин успел насчитать двадцать ударов своего сердца.       — Садись.       Хёнджин поднялся, но сел только после того, как Минхо кивнул на подушку напротив. Самый дальний край стола. Максимально допустимое расстояние.       — Докладывай, — сказал Минхо, и Хёнджин начал говорить.       Он говорил ровно, коротко и по делу. Количество омег в гареме, успехи в обучении, новые поступления, проблемы с поставками тканей для вышивания, просьба о дополнительных благовониях. Всё, что положено. Ни слова лишнего.       Минхо слушал, не перебивая. Смотрел на него в упор, не отводя взгляда. Хёнджин чувствовал этот взгляд кожей, но не позволял себе сбиться или поднять взгляд в ответ. Он смотрел исключительно на край стола.       Когда доклад закончился, в комнате повисла тишина.       — Это всё? — спросил Минхо.       — Да, Ваше Величество.       — Хорошо, — Минхо отставил чашку. — Тогда теперь поговорим не как король с санггуном.       Хёнджин замер.       — Я слушаю, Ваше Величество.       — Перестань, — в голосе Минхо прорезалась знакомая усталость. — Здесь нет никого. Не называй меня так.       — Так велит этикет, Ваше Величество.       — К чёрту этикет, Хёнджин.       Минхо подался вперёд, и Хёнджин невольно отшатнулся.       — Хенджин, я не понимаю, что между нами произошло, — начал альфа. — Почему ты оттолкнул меня и закрылся в одиночестве в тот момент, когда я нужен был тебе сильнее всего? Мы ведь могли бы…       — Не могли бы, Ваше Величество, — бесцеремонно перебил омега. — Право быть наложником первого ранга может быть только у тех, кто носит наследника. Я потерял его, поэтому должен был вернуться в гарем. Вы сделали намного больше, чем просто вернули меня в гарем — вы сделали меня санггуном.       — Тебе не нравится твоя должность? — все еще не понимал Минхо.       — Мне нравится моя должность, и я очень благодарен за то, что вы мне доверили такую ответственную работу, — Хенджин отвечал ровно, так же, как несколько минут назад докладывал о состоянии гарема.       — Тогда почему ты не можешь ответить мне взаимностью?       — Если я отвечу, то мои действия сочтут за заговор против вас, Ваше Величество.       Минхо смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли отчаяние.       — Заговор, — повторил он тихо. — Ты правда так думаешь? Что кто-то посмеет обвинить тебя в заговоре?       — Это не вопрос «посмеют», Ваше Величество, — Хёнджин по-прежнему не поднимал глаз. — Это вопрос времени. Я — бывший наложник, потерявший наследника. Я — омега, которого вы приблизили к себе, сделав санггуном. Если я снова окажусь в вашей постели, совет старейшин воспримет это как попытку влиять на вас через близость. А если у меня снова… если я снова понесу, а роды окажутся неудачными — меня обвинят в том, что я намеренно прерываю королевский род.       — Это бред, — Минхо подался вперёд, и Хёнджин физически чувствовал его напряжение. — Никто не посмеет…       — Никто не посмеет вслух, — перебил Хёнджин, и в голосе его впервые прорезалась эмоция. — Но они будут шептаться. Будут точить ножи в тени. Будут ждать момента, когда вы отвернётесь, чтобы нанести удар.       Минхо молчал. Смотрел на него так, будто видел впервые.       — Ты изменился, — сказал он наконец. — Тот Хёнджин, которого я знал, не думал о политике. Он думал о цветах. О рисовании. О том, как успеть полить орхидею до рассвета.       — Мне жаль, что я вас разочаровываю своими словами, Ваше Величество. Разрешите мне идти?       — Иди.       Из кабинета омега выскочил, едва ли не забыв поклониться. Сердце колотилось так, словно еще немного и выпрыгнет из груди. Хенджин поспешил в гарем, пока глупый внутренний зверь не подтолкнул вернуться и броситься в объятия альфы, который по-прежнему был дорог сердцу.       На утро, когда санггун проводил в главном зале занятие по этикету, в зал вошла служанка с объемным свертком в руках.       — Санггун-ним, Его Величество просил передать лично вам в руки. — она робко протягивает сверток Хенджину, пряча глаза в носках собственной обуви.       Омеги в зале начали шептаться. Король отправил подарок санггуну гарема. Сколько омег уже пытались завоевать его расположение, и даже не оказывались в его постели, а старшему омеге даже не пришлось прикладывать усилия. Шепот смешивался в гул, который медленно начинал давить.       — Тишина! — Хенджин пресек все разговоры и взял в руки подарок от короля.       Он не стал разворачивать бумагу при всех, а отнес его в свою комнату, намереваясь открыть после всех занятий. Возвращаясь в зал, он слышал, как омеги снова о чем-то разговаривают, но уже на повышенных тонах. Слышал и голос Чонина, который пытался их успокоить. Стоило зайти санггуну, как все сразу поспешили замолчать, кроме одного, который заговорил, обращаясь к Хенджину.       — Санггун-ним, мы разговаривали с придворными дамами прежней королевы, — издалека начинает один из омег гарема. — Они сказали, что вы когда-то были наложником первого ранга, и что Его Величество, будучи принцем, хотел взять вас в супруги.       Хенджин ловит на себе десятки любопытных глаз, которые ждут подтверждения или опровержения этим словам. Мысленно он уже планирует, куда отправит тех, у кого во дворце язык без костей.       — Вы ведь были в его постели и знаете, чего он хочет, — продолжает омега. — Почему вы не можете и нас обучить так, чтобы он остался доволен?       — Вы правы, — голос Хёнджина звучит ровно, как струна комунго. — Я был в его постели.       Он делает паузу — ровно настолько, чтобы повисшая тишина стала невыносимой. Омеги замирают, побросав вышивание. Даже Чонин, который знает больше других, перестаёт дышать.       — Я был в его постели ровно три дня, — продолжает Хёнджин. — А потом потерял ребёнка и едва не умер сам. И знаете, что я понял за эти три дня?       Никто не отвечает. В комнате слышно только потрескивание масляной лампы.       — Что даже зная альфу, даже любя его, даже чувствуя, как он дрожит над тобой и боится причинить боль — ты никогда не знаешь наверняка, чем закончится ночь.       Он обводит взглядом притихших омег. Их глаза смотрят на него с такой смесью страха и любопытства, что у Хёнджина на мгновение сжимается сердце. Они такие молодые. Такие наивные. Они думают, что постель короля — это привилегия. Гарантия того, что король предложит им брак.       Он встаёт из-за стола, поправляет рукава ханбока. Подходит к окну, за которым уже сгущаются сумерки.       — Дело не в вас, — говорит он, не оборачиваясь. — Никогда не было в вас. И не в том, чему я вас учу.       — А в ком? — тихо спрашивает кто-то сзади.       Хёнджин молчит долгую минуту. Потом всё-таки оборачивается.       — В том, что он — король. У него есть право выбора. И если он до сих пор не выбрал никого — значит, не встретил того, кто был бы ему по-настоящему близок.       Он обводит взглядом притихших омег.       — Ваша задача — быть лучшими. Не для того, чтобы завоевать короля. А для того, чтобы, когда придёт ваш час, вы были готовы. И не важно, с кем вы будете — с королём или с тем, кого пошлёт вам судьба за стенами дворца.       В комнате повисает такая тишина, что слышно, как за стеной капает вода из не до конца закрытого крана. Кто-то опускает глаза, кто-то, наоборот, смотрит на Хёнджина с новым уважением.       — А теперь я хочу напомнить, что в гареме не приветствуются сплетни. Если еще раз услышу, накажу жестче, а сейчас, — Хёнджин осмотрел всех омег и подумал о том, как стоит наказать их сейчас. — Раз вы такие знатоки дворцовых сплетен, — голос Хёнджина звенит от напряжения, — сегодня ночью вы перепишете все правила поведения при короле. Каждый — по сто раз. К утру свитки должны лежать на моём столе. А если я замечу хоть одну кляксу, хоть один криво написанный иероглиф — начнёте заново. В следующий раз, когда захотите поговорить о моей постели, вспомните, как у вас болят пальцы после этой ночи.       — А завтрашние утренние занятия? — осмелился кто-то спросить. — Мы будем на них сидеть после бессонной ночи?        — Ну вы же хотите в постель к королю, — пожал плечами санггун. — Вы же не думаете, что вам позволят после бессонной ночи отсыпаться до полудня? Продолжаем занятие.       Вечером, развернув сверток, Хёнджин обнаруживает новый дорогой ханбок, а сверху записку и завернутую в тонкий шёлк серебряную шпильку. Омега узнаёт её. Это та самая шпилька, которая была в их волосах в их первую ночь. После он обнаружил её пропажу, но окрылённый чувствами от первой близости с альфой, не придал значения пропаже. Сейчас он снова держал её в дрожащих руках. Потом разворачивает записку, вчитываясь в слова: «Тебе идут дорогие ткани и украшения. Они на тебе становятся особенно раскошными. Я помню, как ты выглядел в тот день. Я помню каждый твой образ. Я помню, как ты был прекрасен в нашу первую ночь. Я помню всё. Я буду ждать и любить тебя всю жизнь, даже если ты не ответишь мне взаимностью».       Хёнджин сидел неподвижно, глядя на записку, пока масляная лампа не начала коптить. А потом, когда комната погрузилась в полумрак, он медленно поднялся, подошёл к бронзовому зеркалу и воткнул шпильку в волосы.       Серебро блеснуло в тусклом свете угасающей лампы. Хёнджин смотрел на своё отражение и видел не санггуна гарема. Видел того юного омегу, который когда-то стал первым омегой у наследного принца. Того, кто полюбил принца. Того, кто потерял всё. Того, кто до сих пор не мог забыть.       — Что ты со мной делаешь, Минхо? — прошептал он в пустоту.       Ответа не было. Только тишина и запах нового шёлка, разложенного на столе.       С того дня время, которое шло, стало с каждым разом приносить всё больше боли. Оно ощущалось тяжестью и недосказонностью. Дни тянулись бесконечной чередой занятий, вышивания, музыки и этикета. Хёнджин учил омег, разбирал споры, наказывал провинившихся и поощрял старательных. Делал свою работу идеально, как всегда. Но внутри, где-то глубоко, разрасталась пустота.       По-прежнему большинство омег возвращались в гарем после ночи, проведенной в одиночестве, а не в постели короля. Те, кто всё-таки привлекал внимание альфы, один за другим рассказывали о том, что всю ночь Его Величество представлял другого.       Сначала они просто молчали. Возвращались на рассвете, отводили глаза, торопились в свои комнаты. Хёнджин не спрашивал — он и так знал. Видел по дрожащим пальцам, по искусанным губам, по той особенной пустоте во взгляде, которую уже научился распознавать.       Но потом они начинали говорить. Сами. Не выдерживали тишины. Один за одним они приходили к Хенджину, рыдали, лежа на его плече или коленях и пропитывая слезами его дорогой ханбок. Хван стал позволять им эти минуты слабости, зная, как им больно и как тяжело держать это в себе, особенно когды ты молод и полон надежд.       Со временем все они стали понимать, кому принадлежит сердце короля. Они стали чувствовать разочарование альфы, его тяжелые вздохи. Им не нужно говорить, кого король представляет, когда берет других.       Кто-то пытался повторять поведение санггуна, его повадки, манеру речи и шага, но терпел поражение, не зная, что король полюбил не санггуна, а юного и светящегося юношу, который пропал после смерти своего нерожденного малыша.       С каждым омегой пустота в душе Хенджина становилась все больше. Несмотря на суровость своего характера, ко всем омегам он стал испытывать искренние теплые чувства. И с каждым омегой, который приходил к нему в слезах, он все больше напитывался болью, которая пульсировала глубоко в груди.       Так прошел первый год. Ничего не менялось из месяца в месяц. Теперь ежемесячный отчет о состоянии гарема принимал король. Каждый раз их встречи заканчивались тем, что альфа, которому никто не смел отказывать, едва ли не на колени падал, умоляя Хёнджина вернуться. От этого и без того кровоточащее сердце омеги разрывалось еще сильнее. Он держался. Терпел боль, глотал слезы и подавлял желание наплевать на все страхи и запреты и забыться в руках альфы.       За этот год никто из омег гарема так и не смог добиться больше, чем три ночи, проведенные в постели короля. Единственным, кто до сих пор оставался в милости короля, был Чонин. Он знал, что просто слишком похож на того, кто королю дороже всех, знал, что никогда не сможет заменить его и стать ближе, но именно это король в нем ценил. Чонин был тем, кто не ждал любви и титулов, тем, кто мог рассказать о том, как себя чувствует Хенджин, кто не придавал никакого значения тому факту, что, проводя ночи с ним, король представлял другого. Единственное, что оставалось неизменным, — гоны короля. Их он проводил в одиночестве. Хенджин выражал беспокойство по этому поводу, по несколько раз на дню интересовался, не нужно ли прислать омегу, но альфа был категоричен. Если в обычные дни он мог терпеть других омег и их запах, то в гон, когда обоняние обостряется, это становится невозможным. Внутренний зверь требует Хенджина. Требует его омегу. В такие дни тяжело становилось не только Минхо, но и Хёнджину. Внутри него зарождалось нечто, что заставляло чувствовать, как он необходим альфе. Словно невидимая нить, которая их связывала с их первой ночи, натягивалась и толкала в сторону королевского крыла.       В одну из ночей, когда жар альфы стал особенно сильным, Хенджин не выдержал давления собственной сущности и сбежал в сад покойной королевы. Едва дойдя до него, омега рухнул на колени прямо перед той скамейкой, на которой когда-то они сидели с Минхо. Душу жгло от кричащих инстинктов, которые толкали обратно во дворец, к альфе, который метался в гоне и ждал его.       Он дышал глубже, чувствовал, как легкие наполняются прохладным ночным воздухом, запахами увядающего сада, засыхающего жасмина, гниющих в окружении сорняков цветов. Он оглядел сад, замечая, что он стал медленно умирать. Минхо упоминал, что раньше о растениях в этом саду заботилась лично его мать. Покойная ныне королева не брезговала сама рыться в земле, поливать растения в периоды особой засухи и не боялась запачкать даже самый дорогой ханбок. По её словам, это место требовало не только воды и удобрений, но и любви, которой дворцовые садовники не могли дать. Сейчас же некому было позаботиться об этом месте, и оно стало медленно умирать.       Хёнджин смотрел на пожухлые листья, на сухие ветки, на сорняки, заполонившие дорожки, и вдруг почувствовал успокоение, которое не давало ему покоя несколько дней. Поднявшись на ноги, он осмотрелся и заметил колодец. Омега надеялся, что там всё еще есть вода, поэтому направился к нему, чтобы набрать воды и полить увядающий жасмин.       Каменная кладка держалась крепко. Хёнджин заглянул внутрь — темнота, хоть глаз выколи. Тогда он поднял небольшой камушек и бросил вниз. Через несколько секунд раздался очевидный плеск воды. Он огляделся в поисках ведра. Рядом с колодцем, почти скрытая высокой травой, нашлась старая, рассохшаяся бадейка. Хёнджин поднял её, осмотрел — днище держалось, хотя и выглядело ненадёжно. Он опустил бадейку в колодец, дождался, пока она наполнится, и с трудом вытащил обратно. Вода была холодной, чистой, пахла глубиной и тиной.       Хёнджин поднял тяжёлую бадейку и понёс к первому кусту. Вода расплёскивалась, холодные капли падали на ханбок, на руки, на землю. Но Хёнджин не замечал. Он нёс эту воду как величайшую драгоценность, как единственное, что могло спасти умирающее растение. Опустившись на колени перед жасмином, он начал поливать — осторожно, давая земле пропитаться.       — Пей, — шептал он. — Пей, маленький. Тебе нужно расти. Тебе нужно жить. Ты слишком много значишь для меня и для короля.       Он поливал долго, пока бадейка не опустела. Потом вернулся к колодцу за новой порцией. И снова. И снова. Он не считал, сколько раз ходил туда и обратно. Просто работал, поливая один куст за другим, чувствуя, как с каждым ведром воды, вылитым под корни умирающих растений, внутри него самого что-то оживает.       Так он обнаружил в заботе об этом месте свою собственную отдушину. Он стал приходить сюда ночами, пользуясь тем, что по ночам патрульные ленились заходить так глубоко на территорию дворца. Он поливал жасмин, который стал понемногу оживать, избавлялся от сорняков около цветущих пионов и хризантем.       Так прошла первая неделя, а потом вторая. Пустота в душе затягивалась и заполнялась заботой о вновь оживающих растениях. Хёнджин больше не считал ночи, не ждал рассвета с тоской. Теперь он ждал заката, чтобы снова вернуться в сад, взять в руки тяпку, которую кто-то заботливо оставил у колодца, и продолжить работу.       Жасмин выпустил новые ветки. Пионы, освобождённые от сорняков, потянулись к солнцу. Хризантемы в дальнем углу расправили листья и даже дали несколько робких бутонов.       Он не знал, заметил ли кто его отсутствие по ночам. Омеги в гареме давно привыкли, что санггун может не спать ночами — работа, заботы, вечные проблемы. Через две недели Хенджин успокоился и перестал оглядываться, пробираясь в сад. И это стало его ошибкой. На исходе третьей недели, когда луна спряталась за тучи и сад погрузился в особенно густую темноту, Хёнджин работал у пруда.       Он вычищал от сорняков дорожку к пруду и уже почти закончил. Он так увлекся, что не услышал шагов за спиной.       — Стоять! — грубый окрик разрезал ночную тишину.       Хёнджин вздрогнул, выронив ведро. Вода расплескалась по земле, холодные капли попали на ноги. Он медленно обернулся.       Двое патрульных обнаружили его сидящим у самого края. Они стояли с факелами, с мечами на поясах, с лицами, на которых читалась злость от того, что пришлось тащиться в такую даль из-за какого-то нарушителя.       — Ты что здесь делаешь? — рявкнул старший, подходя ближе. — Это запретная территория!       Хёнджин медленно выпрямился, поправляя ханбок. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя сохранить спокойное лицо. Он собирался ответить, надеясь, что его отпустят, но альфы и слова не дали сказать. Хенджина грубо взяли за руку и поволокли в сторону дворца.       — Придётся задержать вас до выяснения, — сказал старший. — Утром разберутся, кто вы и что здесь забыли. А пока — прошу следовать за нами.       Хенджин еще какое-то время сопротивлялся, пытался вырваться и объяснить, но все было тщетно, поэтому он сдался, позволив отвести себя в темницу. Он решил, что утром наверняка прибудет кто-нибудь, кто его узнает, и его отпустят, поэтому сел в углу на солому и стал ждать. До утра еще было долго и стоило поспать это время, но сон не шел. Вместо него в голову лезли дурные мысли. Он думал о Минхо. Думал, дойдёт ли его арест до короля или стража сама решит его судьбу. Хёнджину хотелось, чтобы это дошло до Минхо. Кто, как не он, поверит Хёнджину и простит его ночные прогулки по закрытой территории?       Спасаясь от собственных мыслей, Хёнджин взял в руки солому, начиная плести из неё венок. Сухая трава поддавалась с трудом, больше ломалась и трескалась, впиваясь в нежные ладони, но это буквально было единственное, чем омега мог себя занять.       Так он и провёл ночь. На утро послышались шаги и несколько голосов. Сначала голос патрульного, который обнаружил его ночью в саду, дальше голос главного охранника из внутренней дворцовой стражи, которая охраняла лично короля. Потом раздался голос Минхо. Услышав его, омега подскочил на ноги, отряхивая ханбок от соломы и приглаживая волосы.       Когда трое альф дошли до камеры, и темноту озарил свет от масляной лампы, Хёнджин сделал шаг вперед, склоняясь в поклоне, который требовал этикет при встрече с королём.       — Это и есть ваш нарушитель? — удивлённо спросил охранник короля.       — Так точно! — без промедлений ответил патрульный. — Был задержан ночью на закрытой территории дворцового сада.       С каждым словом лицо короля всё больше вытягивалось в возмущении, а патрульный даже не понимал почему.       — Вы, вояки бестолковые, — начал король, не пытаясь сдержать свой гнев. — Вы хоть знаете, кого задержали?! Это санггун! Хочешь оставить дворец без правителя женской половиной? Или, может, хочешь устроить переворот и прервать королевский род?!       — Ваше Величество, да я даже не думал об этом, — патрульный падает перед королем на колени, припадая лбом к пыльному каменному полу и едва ли не бьётся о него, каясь в своём поступке. — Да откуда ж мне знать, что санггун по ночам в садах шастает? Запретная территория, приказ самого короля!       — Выпускай немедленно!       Патрульный бросился к решётке, едва попадая дрожащим ключом в замочную скважину. Руки его тряслись так сильно, что ключ противно скрежетал по металлу, отказываясь поддаваться.       — Да что ж ты возишься! — рявкнул главный охранник, отталкивая его плечом. — Дай сюда!        Он ловко повернул ключ, и дверь с лязгом распахнулась.       Хёнджин шагнул вперёд, переступая порог камеры. Солома противно захрустела под ногами. В нос ударил запах сырости и плесени, смешанный с ароматом сандала.       Как только омега вышел на свет, король оглядел его с ног до головы. Он видел грязный, перепачканный землёй ханбок, растрёпанные волосы с застрявшими в них сухими травинками, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, искусанные в кровь губы. С каждой секундой лицо его становилось всё мрачнее.       — Ваше Величество, — начал патрульный, всё ещё стоя на коленях, — я не хотел, я не знал, я…       — Замолчи, — оборвал Минхо, даже не взглянув на него.       Он шагнул к Хёнджину и остановился в шаге. Поднял руку и осторожно, едва касаясь, вытащил соломинку из его волос. Потом ещё одну. Ещё...       — Ты в порядке? — спросил он тихо, так, чтобы слышал только Хёнджин.       — Да, — ответил тот, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Спасибо за беспокойство и за… освобождение, Ваше Величество.       — Тебя не трогали?       Омега отрицательно покачал головой, и альфа выдохнул. Коротко и облегчённо.       — Чан, проведи с этим беседу и накажи по заслугам, — отдал приказ король. — А ты, — уже более мягко обратился к санггуну. — Пойдём со мной в мой кабинет.       Хёнджин шёл за Минхо по длинным коридорам, чувствуя на себе взгляды стражников и прислуги. Он знал, как они выглядят со стороны — растрёпанный санггун в перепачканном землёй ханбоке и король, который лично явился в темницу, чтобы его вызволить. Сплетен теперь не избежать. Но внутри было так пусто, что даже эта мысль не вызвала обычной тревоги.       Минхо молчал. Шёл быстро, почти не оглядываясь, но Хёнджин видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки.       Они вошли в королевский кабинет. Минхо жестом приказал страже остаться снаружи и сам закрыл дверь. Звук задвигаемого засова прозвучал в тишине, как приговор.       — Садись, — сказал Минхо, не оборачиваясь.       Хёнджин опустился на подушку у низкого столика. Руки сами сложились на коленях, взгляд упёрся в полированное дерево. Идеальная поза санггуна. Несмотря на грязный ханбок, несмотря на солому в волосах, несмотря на ночь, проведённую в темнице.       Минхо стоял у окна, спиной к нему, и молчал так долго, что Хёнджин начал считать удары своего сердца.       — Ты можешь мне объяснить, — голос Минхо прозвучал глухо, будто он говорил сквозь стиснутые зубы, — что ты делал в саду посреди ночи?       Хёнджин молчал.       — Я жду, Хёнджин.       — Поливал цветы, Ваше Величество.       Минхо резко обернулся. В глазах его полыхнуло такое, что Хёнджин невольно сжался.       — Цветы? — переспросил Минхо, и в голосе его послышались опасные нотки. — Ты рисковал своей репутацией, своим положением, своей жизнью ради цветов?       — Это был сад вашей матери, — тихо ответил Хёнджин, не поднимая глаз. — Он умирал. Я не мог смотреть, как он умирает.       Минхо замер. Весь гнев, всё напряжение, копившееся в нём, вдруг схлынуло, оставив лишь пустоту и растерянность.       — Мамин сад, — повторил он тихо, будто пробуя слова на вкус. — Ты ухаживал за садом моей мамы?       — Да.       — Сколько?       — Третью неделю.       Минхо сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Опустился на подушку напротив Хёнджина — не на своё место во главе стола, а прямо напротив, так близко, что их колени почти соприкасались.       — Посмотри на меня, — попросил он тихо. Не приказал. Попросил.       Хёнджин поднял глаза.       Минхо смотрел на него так, будто видел впервые. Будто за эти несколько месяцев разлуки Хёнджин превратился в кого-то другого, и теперь альфа пытался разглядеть в нём черты прежнего.       — Ты похудел, — сказал Минхо. — Ты всегда был худым, но сейчас… под глазами тени, губы искусанные в кровь. Ты спишь вообще?       — Ваше Величество, это не имеет отношения к делу…       — Имеет, — перебил Минхо. — Для меня имеет. Отвечай.       — Сплю, — солгал Хёнджин.       Минхо усмехнулся — горько, безрадостно.       — Ты всегда плохо врал. Даже когда учился скрывать эмоции. У тебя уголки губ дёргаются, когда говоришь неправду.       Хёнджин непроизвольно прикусил губу и тут же пожалел об этом — Минхо проследил за движением взглядом и вздохнул.       — Чонин говорит, ты совсем перестал есть. Говорит, носишь еду в комнату, а потом отдаёшь служанкам нетронутой.       — Чонин слишком много болтает, — холодно ответил Хёнджин.       — Чонин беспокоится о тебе, — поправил Минхо. — Как и я. Как и все, кто тебя знает.       Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, провёл пальцем по щеке Хёнджина. Тот вздрогнул, но не отстранился. Не смог.       — Зачем тебе это? — тихо поинтересовался альфа. — Ради чего ты готов не спать ночами, отдавая последние силы этому месту?       — Ваше Величество…       — Не надо, — оборвал Минхо, и голос его дрогнул. — Не надо этих формальностей. Здесь нет короля и санггуна. Здесь только мы. Как тогда, в саду. Как в моих покоях. Как во все те ночи, которые я помню до сих пор.       Он убрал руку, сжал её в кулак, будто боялся, что не сможет остановиться.       — Я каждую ночь просыпаюсь и слышу твой голос, — сказал он тихо. — Тот самый, когда ты впервые назвал меня по имени. Я помню, как ты дрожал в моих руках. Как улыбался, когда думал, что я не вижу. Как гладил меня по волосам в саду и говорил, что всё будет хорошо.       Он замолчал. В комнате было тихо, только масляная лампа потрескивала, догорая.       — А потом ты ушёл, — продолжил Минхо. — Просто ушёл. И оставил меня одного с этой пустотой. И я пытался её заполнить. Другими омегами, работой, бесконечными советами. Но пустота только росла. Потому что мне нужен был только ты.       Хёнджин сидел неподвижно, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Он запрещал себе плакать столько лет, что сейчас это казалось невозможным — позволить себе эту слабость. Но тело не слушалось. Глаза защипало, и первая слеза скатилась по щеке, оставляя мокрый след.       — Мне тоже больно и невыносимо терпеть нашу разлуку, — едва слышно ответил омега. — Но страх снова почувствовать ту боль сильнее. Если я вернусь, если я снова стану твоим, они уничтожат нас обоих. Совет старейшин, придворные, все эти лицемерные чиновники — они только и ждут, чтобы обвинить тебя в слабости, а меня — в заговоре. Я не переживу ещё одной потери. Я не переживу, если с тобой что-то случится из-за меня.       Минхо слушал, и с каждым словом лицо его становилось всё мрачнее.       — Этот сад стал единственным моим способом заглушить ту боль.       Минхо смотрел на него мгновение, а потом сделал то, что должен был сделать давно. Он просто обнял его. Прижал к себе, уткнулся носом в макушку, вдыхая знакомый запах, который за год ничуть не изменился. Тот самый, кристально чистый, с цветочными нотками. Запах его омеги.       — Я запрещаю приходить тебе в сад после полуночи, — сказал он, отпуская омегу.       Хёнджин поднял голову, посмотрел на него красными, опухшими глазами.       — Я подпишу указ, и с этого дня сад будет принадлежать тебе, — ровным тоном пояснил альфа. — Ты сможешь приходить туда, заботиться о растениях, проводить занятия, просто отдыхать от гаремного шума, но ночью… пожалуйста, уделяй время сну. Отдыхай, набирайся сил и продолжай цвести так же прекрасно, как и все цветы в саду.       — Спасибо, — тихо благодарит омега, позволяя себе вольность и оставляя на щеке альфы легкий поцелуй благодарности.       Минхо замер. Весь воздух в комнате, кажется, закончился в одно мгновение. Лёгкое прикосновение губ Хёнджина к его щеке — такое мимолётное, что можно было принять за случайность, — обожгло кожу, разлилось жаром по всему телу, заставило сердце пропустить удар.       Он не двигался. Боялся спугнуть. Боялся, что если пошевелится, Хёнджин отпрянет, спрячется обратно в свою скорлупу, и все эти годы разлуки повторятся снова.       — Хёнджин… — выдохнул он, и в этом единственном слове поместилось всё: удивление, надежда, мольба.       Хёнджин уже отстранился, сидел с опущенными глазами, и кончики его ушей предательски краснели. Тот самый жест, который Минхо помнил так отчётливо — в первую их ночь, когда Хёнджин смущался, он всегда краснел именно ушами.       — Простите, Ваше Величество, — тихо сказал омега, и голос его дрогнул. — Я позволил себе лишнего. Это больше не повторится.       — Не смей извиняться, — Минхо осторожно взял его за подбородок, заставляя поднять глаза. — Никогда не смей извиняться за то, что даришь мне.       Он смотрел в эти глаза — всё ещё влажные от слёз, красные, уставшие, но такие родные, такие любимые. И впервые за долгое время в них не было той ледяной пустоты, которая разрывала ему сердце все эти месяцы.       — Один поцелуй, — прошептал Минхо. — Всего один. Ты даже не представляешь, что ты со мной сделал этим поцелуем. Иди в свои покои, пока у меня есть силы отпустить тебя. И, я прошу тебя, поспи сегодня. Гарем без тебя справится.       Хёнджин поднял глаза и встретился с взглядом Минхо. В этом взгляде было столько боли, столько сдерживаемой страсти и столько нежности, что у него перехватило дыхание. Он видел, как трудно альфе отпустить его сейчас, когда между ними только что растаяла четырёхлетняя ледяная стена.       — Ты правда отпустишь меня? — тихо спросил Хёнджин, и в голосе его прозвучало что-то похожее на разочарование.       Минхо горько усмехнулся, убирая руку с его подбородка.       — Не испытывай мою выдержку, — сказал он хрипло. — Я король или уже нет? Я должен уметь принимать правильные решения. Даже если они разрывают мне сердце.       Он отвернулся к окну, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.       — Ты не спал ночь. Ты голоден. Ты только что плакал у меня на груди. Последнее, что тебе сейчас нужно — это чтобы я набросился на тебя как голодный зверь.       — Ты не зверь, — возразил Хёнджин, поднимаясь.       — В данный момент — очень даже, — Минхо не оборачивался. — Иди. Пожалуйста. Пока я ещё могу мыслить здраво.       Хёнджин стоял за его спиной и смотрел на напряжённые плечи, на то, как альфа буквально дрожит от усилия сдержать себя. И вдруг понял: Минхо прав. Не потому что не хочет — потому что хочет слишком сильно. Потому что боится спугнуть то хрупкое доверие, которое только начало возрождаться.       — Я пойду, — тихо сказал он и вышел из кабинета.       И вот всё стало медленно налаживаться. Хенджин все лучше спал, просыпался полным сил и на протяжении всего дня ходил в хорошем настроении. Первые недели после той ночи в кабинете Хёнджин просыпался со странным, почти забытым чувством. Ему требовалось несколько мгновений, чтобы понять, что это — лёгкость. Та самая, которая исчезла год назад и теперь возвращалась робкими, осторожными шагами.       Он больше не вскакивал среди ночи с колотящимся сердцем. Не всматривался в темноту, выискивая призраков прошлого. Не просыпался от собственных сдавленных криков. Он просто спал, а утром открывал глаза и первым делом смотрел на орхидею.       Она снова зацвела. Не так буйно, как в самые счастливые времена, но один бутон все-таки распустился. Омега поливал её, протирал листья мягкой тканью. И в этих простых действиях находил то умиротворение, которого так долго был лишён.       Гарем тоже продолжал жить своей жизнью. Занятия начинались с рассветом. Младшие омеги учились вышивать, и их неуклюжие пальцы то и дело кололись иголками, оставляя на белом шёлке алые капли. Хёнджин проходил между ними, поправлял, подсказывал, изредка хмурился, но чаще — молчал, позволяя им учиться на собственных ошибках, а Чонин, который доказал, что он действительно лучший из учеников Хенджина, ходил и помогал.       Прошло три месяца.       Хёнджин поймал себя на том, что улыбается всё чаще. Омеги в гареме перестали бояться его ледяного взгляда и начали подходить с вопросами не только по учёбе, но и по личным делам. Кто-то спрашивал совета о любви, кто-то жаловался на тоску по дому, кто-то просто хотел поговорить.       Шестой месяц принёс новые перемены.       Хёнджин заметил это не сразу — изменения происходили постепенно, день за днём. Омеги в гареме стали увереннее. Их вышивка больше не напоминала кривые попытки, их игра на музыкальных инструментах звучала чище, их танцы завораживали даже самых придирчивых зрителей. С тех пор, как внутри санггуна заросла дыра боли, весь гарем стал преображаться и омеги внутри него тоже.       И Хенджин действительно затянул ту дыру заботой о цветах. Сад, который ему подарил Минхо, стал его гордостью.       Он приходил туда каждый день, но уже не по ночам, а днём, когда позволяли дела. Брал с собой омег, учил их ухаживать за растениями, рассказывал, какой цветок что любит, какая земля нужна пионам, а какая — хризантемам.       — Смотрите, — говорил он, показывая на жасминовый куст. — Видите эти новые ветки? Это мы посадили их месяц назад. А теперь они уже зацвели.       Омеги ахали, разглядывая нежные белые цветы. Кто-то тянулся понюхать, кто-то осторожно касался лепестков.       — Растения чувствуют заботу, — продолжал Хёнджин. — Они отзываются на любовь. Точно так же, как люди.       Вместе с омегами он посадил там новые цветы, среди которых были не только привычные пионы и хризантемы, но и совершенно новые, привлекающие внимание ирисы, гвоздики и гортензии.       Гортензии стали любимицами всего гарема. Их высадили вдоль дорожки, ведущей к пруду — целая аллея пышных шапок.       Хенджин и сам удивлялся, сколько радости приносит ему и другим омегам это занятие. Раньше, в прошлой жизни, он и подумать не мог, что будет с таким упоением копаться в земле, смешивать удобрения, пересаживать кусты, искать идеальное место для каждого нового растения. Но теперь это было его спасением. Его медитацией. Его способом разговаривать с миром, когда слов не хватало.       Через полгода после того, как сад официально стал принадлежать Хёнджину, в нём не осталось ни одного заросшего уголка. Каждая дорожка была вычищена, каждый куст подрезан, каждая клумба продумана до мелочей. Омеги приходили сюда не только по распоряжению санггуна, но и сами — посидеть на скамье, почитать, помечтать, поговорить по душам.       — Здесь так хорошо, — вздыхали они. — Как будто мы не во дворце, а где-то далеко-далеко. Где нет правил, нет этикета, нет вечного страха ошибиться.       — Сад не терпит правил, — отвечал Хёнджин. — Он терпит только любовь.       Через полгода Хёнджин внезапно поймал себя на мысли, что давно не считал дни. Ни с того момента, как они говорили в кабинете, ни с того, как Минхо в последний раз отпустил его. Время текло иначе теперь: медленно, спокойно, почти счастливо.       Минхо больше не приходил.       В первые недели после того разговора Хёнджин ждал. Каждый вечер, сидя в саду, он ловил себя на том, что прислушивается к шагам, всматривается в тени, ожидая увидеть знакомый силуэт. Ему казалось, что альфа не выдержит разлуки, что однажды ночью он появится на пороге сада, как тогда, четыре года назад. Но Минхо не появлялся.       Потом Хёнджин перестал ждать.       Минхо стал всё чаще приглашать к себе омег. Они возвращались разными — кто-то счастливым, кто-то задумчивым, кто-то с лёгкой грустью в глазах. Но в их рассказах больше не было той боли, что раньше. Король был внимателен, нежен, заботлив. Он спрашивал об их успехах, интересовался их жизнью, угощал чаем и рассказывал о книгах. Он стал идеальным правителем и идеальным альфой для тех, кто разделял с ним ложе.       И ни один из них больше не приходил к Хёнджину с рыданиями.       Они снова встретились в саду ночью, когда Хёнджин уже решил, что альфа разлюбил его, что он перешагнул через всё, что они пережили, но понял, что ошибся.       — Нарушаешь мой приказ? — Хёнджин подскочил на месте от неожиданности, когда из беседки раздался голос альфы. — Раньше ты был куда более послушным.       Омега смутился, встречаясь взглядом с королём и поспешил склониться перед ним в поклоне.       — Я не нарушаю ваш приказ, Ваше Величество, — ответил он останавливаясь перед Минхо. — Я больше не работаю в саду по ночам, а сейчас пришёл лишь потому, что не могу уснуть.       Луна светила ярко, заливая сад серебристым светом. Хёнджин не мог уснуть — бывало такое иногда, хотя в последние месяцы всё реже. Встал, накинул лёгкий ханбок и отправился в сад. Он любил сад по ночам. В темноте цветы пахли иначе — глубже, таинственнее, словно раскрывая свои самые сокровенные секреты. Жасмин источал пьянящий аромат, гортензии казались призрачными облаками, а ирисы вытягивались стражами вдоль дорожек.       Хёнджин шёл медленно, вдыхая ночной воздух, слушая стрекот сверчков и далёкое уханье совы. Дошёл до пруда, остановился, глядя на отражение луны в тёмной воде. Он не ожидал, что спустя полгода они снова встретятся вот так неожиданно в саду, но вот Минхо сидел на скамье, той самой, где они проводили столько вечеров, и просто смотрел на воду. Где альфа любил лечь на колени Хёнджина и прикрыть глаза, пока омега перебирает пряди его волос.       — Так и будешь стоять? — спросил альфа, глядя на омегу и приглашающе указывая на пустое место рядом с собой.       Омега присел, отворачиваясь и всматриваясь в водную гладь. Они сидели молча, глядя на воду. Луна отражалась в пруду, где-то вдалеке перекликались ночные птицы. Тишина снова повисла между ними. Но теперь она была другой — не тяжёлой, не напряжённой. Просто тишиной двух людей, которые слишком долго были в разлуке и теперь заново учились быть рядом.       — Сад прекрасен, — сказал Минхо, глядя на гортензии. — Ты сотворил чудо.       — Мы сотворили, — поправил Хёнджин. — Ты подарил мне это место. Омеги помогали ухаживать. А я просто направлял.       — Ты всегда был хорош в этом. В том, чтобы направлять.       Минхо помолчал, потом добавил тише:       — Ты направил и меня. Когда-то. Направил к тому, чтобы стать лучше.       Хёнджин смотрел на него и видел того самого юношу, который когда-то не знал, с чего начать первую близость. Который боялся причинить боль. Который спрашивал разрешения на каждый шаг. Который любил так сильно, что готов был ждать годами.       — Ты похудел, — сказал Хёнджин.       — Ты тоже.       — Чонин говорит, ты почти не ешь, когда совет заседает допоздна.       — Чонин слишком много болтает, — усмехнулся Минхо той же фразой, которой когда-то пользовался сам Хёнджин.       Оба замерли, осознав это совпадение. А потом Хёнджин рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но искренне.       — Ты повторяешь за мной.       Они сидели на скамье, глядя на луну, и разговаривали. Обо всём и ни о чём. О цветах, о советниках, о новых омегах, о дворцовых сплетнях. Просто разговаривали, как раньше, когда между ними не было стены.       — Я скучал по этому, — признался Минхо, когда ночь уже начала отступать перед рассветом. — По нашим разговорам. По тому, как ты смотришь на цветы. По тому, как молчишь, когда тебе нечего сказать.       — Я тоже скучал.       — Может, попьём чай? — предложил альфа.       — Ночью? — удивился Хёнджин. — Кухня давно закрыта и вся прислуга спит. Да и если кто-то узнает, что король распивает чаи с санггуном, это плохо закончится.              — Чонин говорил, что ты сам завариваешь очень вкусный чай, — не теряется Минхо. — Так, может, и мне его заваришь?       Хёнджин замер, всматриваясь в лицо альфы. В полумраке было трудно разглядеть выражение его глаз, но голос звучал почти умоляюще. Почти по-детски. Так, как когда-то давно, в их самую первую ночь, когда Минхо спросил, с чего начать — с поцелуя или с одежды.       — Тогда не здесь.       Минхо кивнул, и они поднялись со скамьи почти одновременно. Шли через сад молча, но это молчание было наполнено чем-то тёплым, почти забытым. Луна освещала дорожку, гортензии шелестели листвой, провожая их взглядом.       Они дошли до королевских покоев. Оставаясь замеченными лишь Чаном, который понимал, что это стоит сохранить в тайне. Омегу пропускают в комнату, а потом закрывают дверь, оставляя их с королём наедине.       — Садитесь, — Хёнджин по-хозяйски указал на подушку у низкого столика и принялся заваривать чай. — Я быстро.       Всё необходимое он осторожно вынес из гарема по пути сюда, поэтому сейчас ловко справлялся со всеми этапами. Он разжёг маленькую жаровню, поставил чайник, достал из шкатулки листья — те самые, что собирал сам в саду, смешивая по собственному рецепту. Движения его были спокойными, выверенными, но внутри всё дрожало.       Минхо сидел молча, наблюдая за ним. Смотрел, как пальцы омеги перебирают чайные листья, как ловко он управляется с чайником, как аккуратно разливает кипяток по пиалам.       — Ты стал ещё красивее, — тихо сказал он, когда Хёнджин поставил перед ним дымящуюся пиалу.       Хёнджин поднял глаза. Встретился с ним взглядом и не смог отвести. В них плескалась такая тоска, что у Хёнджина сжалось сердце.       — Я научился жить без тебя, — сказал альфа тихо. — Но так и не научился не любить.       Хёнджин молчал. Он знал, что должен что-то ответить, должен остановить это, пока они снова не провалились в ту бездну, из которой так долго выбирались. Но слова застряли в горле. Хёнджин смотрел на него и видел не короля, не альфу, не правителя целой страны. Он видел человека. Уставшего, одинокого, который всю жизнь любил только одного омегу и готов был довольствоваться даже крохами его внимания, лишь бы не терять совсем.       — Ты просто невозможен, — ответил Хёнджин тихо.       Омега закрыл глаза. В голове билась одна мысль: это безумие. Это снова приведёт к боли. Это снова разорвёт их обоих. Но другая, та самая, что годами молчала в глубине души, кричала: он здесь. Он пришёл. Он всё ещё любит тебя.       — Я боюсь, — признался Хёнджин, открывая глаза. — Я так боюсь, Минхо. Не тебя. Не нас. А того, что может случиться снова. Я не переживу ещё одной потери.       Минхо протянул руку через стол, но остановился в миллиметре от его пальцев.       — Я тоже боюсь, — сказал он. — Но я понял за эти годы одну вещь. Жизнь без тебя — это тоже потеря. Каждый день. Каждую минуту. И эта потеря убивает меня медленно, но верно.       Он убрал руку, сжал её в кулак. В комнате повисла тишина. Минхо смотрит прямо в глаза омеги, пытается увидеть в них хоть малейшую каплю дозволения. Время словно замедляется, когда король поднимается с места и пересаживается прямо напротив шокированного омеги.              — Прошу, дай нам ещё один шанс, — умоляюще шепчет альфа.              — Минхо, мы… — фраза обрывается, и её остатки утопают в губах Минхо.       Поцелуй был неожиданным. Таким, от которого перехватывает дыхание и земля уходит из-под ног. Хёнджин замер на мгновение, чувствуя знакомый вкус, забытый, но такой родной. А потом — сдался. Руки сами поднялись, пальцы вплелись в волосы Минхо, притягивая ближе, глубже, отчаяннее. Он забыл, что только что собирался сказать, что им нельзя быть вместе, что это принесёт большие проблемы. В мыслях был только Минхо. Без его тепла. Без его губ. Без его рук, которые сейчас сжимали плечи Хёнджина так, будто боялись, что он исчезнет.       Они боялись оторваться, словно, случись это, и они потеряют друг друга навсегда. Мысли уплывают и Хенджин позволяет Минхо уложить себя прямо на пол и нависнуть над ним. Они целовались так отчаянно и глубоко, разделяя годы разлуки, боль, надежду и эту бесконечную, никуда не девшуюся любовь.       Они переворачиваются, меняясь местами, и омега оказывается сидящим на бедрах альфы. Хёнджин замер на мгновение, осознавая новое положение. Сверху, глядя в лицо Минхо, он видел его таким, каким не видел никогда прежде — распахнутым, беззащитным, полностью открытым. Глаза альфы блестели, губы припухли от поцелуев, грудь тяжело вздымалась. И под ним, сквозь тонкую ткань нижнего ханбока, которая ещё оставалась на них обоих, он чувствовал жар чужого тела. Твердость, которая не оставляла сомнений в том, чего хочет альфа.       Именно это отрезвило Хёнджина. Он испуганно отскочил от альфы, прикрывая рот руками и поспешил подняться. Хёнджин смотрел на него и чувствовал, как разрывается сердце. Минхо сидел на полу — растрёпанный, с припухшими губами, с влажными глазами, в которых он только что видел столько любви и надежды. А теперь в них поселилась та самая пустота, которую он сам носил в себе все эти годы.       — Я не могу, — прошептал Хёнджин, и голос его сорвался. — Не сейчас. Я… мне нужно время.       — У нас было время, — тихо ответил Минхо. И в этой фразе не было упрёка. Только усталость. Только горечь.       Хёнджин закрыл глаза, прислоняясь затылком к двери. Он слышал, как за ней, в коридоре, перекликаются первые утренние слуги. Скоро начнётся день. Скоро весь дворец проснётся. А он стоит здесь, полуголый, в покоях короля, и не знает, что делать.       — Я боюсь, — прошептал он. — Я так сильно боюсь, Минхо.       — Знаю.       Хёнджин открыл глаза и увидел, что Минхо поднялся и теперь стоял посреди комнаты, накинув халат. Он не приближался. Просто стоял и смотрел.       — Я знаю, что ты боишься, — повторил он. — Я знаю, через что ты прошёл. Я знаю, что потеря нашего ребёнка сломала тебя. Я знаю, что ты годы не мог смотреть на себя в зеркало, потому что видел там того, который не смог.       Хёнджин вздрогнул. Откуда он знает? Он никому не говорил.       — Я не могу снова пройти через это, — прошептал он. — Если я снова потеряю… если снова…       — Не потеряешь, — перебил Минхо твёрдо. — Я не позволю.       — Ты не сможешь это контролировать!       — Смогу, — Минхо шагнул ближе, ещё один шаг. Теперь между ними было не больше метра. — Сейчас всё по другому. Я — король. У меня есть власть, есть деньги, есть лучшие лекари. Я построю для тебя отдельный дворец, если надо. Я окружу тебя такой заботой, что ни одна болезнь, ни одна беда не посмеет к тебе приблизиться.       Он протянул руку, но не коснулся. Замер в сантиметре от щеки Хёнджина.       — Но всё это не имеет значения, если ты не хочешь, — сказал он тихо. — Если ты не готов, — он отступил на шаг назад. — Если тебе нужно ещё время — я подожду. Я уже ждал. Подожду и всю жизнь, если будет нужно.       Хёнджин смотрел на него, и сердце разрывалось от любви и боли. Этот человек готов был ждать его всю жизнь. Готов был терпеть отказы, терпеть боль, лишь бы Хёнджин был счастлив.       — А если я никогда не буду готов? — спросил он едва слышно.       Минхо улыбнулся. Грустно, но светло.       — Значит, буду просто любить тебя на расстоянии. Буду смотреть, как ты цветёшь в своём саду. Буду слушать рассказы о том, как у тебя дела. Буду радоваться твоим успехам и переживать твои неудачи. Издалека. Если это единственный способ быть с тобой — я приму и это.       Омега не находит слов, чтобы ответить. Он трусливо сбегает из покоев короля и боится оборачиваться, боится не найти в себе силы снова беззаботно провалиться в любовь.       Он даёт себе несколько часов, чтобы прийти в себя, а потом выходит из своей комнаты и идёт будить омег.       Утро в гареме начинается рано. Хёнджин всегда будит своих подопечных сам — так было заведено с самого первого дня, как он стал санггуном. Это его ритуал, его способ чувствовать контроль над жизнью, когда всё остальное рассыпается в прах.       Он проходит по ещё пустым коридорам, заглядывает в каждую комнату, касается плеча каждой омеги, тихо произносит:       — Пора вставать. День начинается.       Голос его звучит ровно, как всегда. Никто не замечает, что внутри у него всё дрожит. Никто не видит, что глаза красные — он думал, слёзы уже высохли, но нет, стоит моргнуть, и веки снова щиплет.       Омеги потягиваются, зевают, начинают свой утренний туалет. Кто-то просит помочь с причёской, кто-то жалуется на невыспанность, кто-то просто улыбается сонно и благодарит. Обычное утро. Привычная рутина.       Кроме одного.       Чонин перехватывает его в коридоре, когда Хёнджин уже заканчивает обход. Молча берёт за локоть, уводит в пустующую комнату для занятий музыкой, закрывает дверь и смотрит в упор.       — Вы плакали, — говорит он, не спрашивая.       — С чего ты взял?       — У вас носогубные складки покраснели. Бывает только от слёз.       Хёнджин трогает пальцами лицо. Действительно, кожа немного саднит. Он и не заметил.       — Ничего страшного, — отвечает он, отводя взгляд. — Просто… не выспался.       — Санггун-ним, — Чонин вздыхает. — Я, может, и младше вас, но не глуп. Я знаю, где вы были ночью. И знаю, что вернулись оттуда не с улыбкой.       Хёнджин молчит. Что он может сказать? Что он снова сбежал? Что он трус? Что он разбил сердце человеку, который любит его больше жизни?       — Я не хочу сейчас об этом говорить, у нас сегодня много дел.       Он сбегает и от Чонина, и от его вопросов. Возвращается к своим обязанностям, к рутине, к тому, что займёт все его мысли, не даст снова разрыдаться. Утренние занятия проходят, как обычно. Вышивание, музыка, этикет. Хёнджин ходит между учениками, поправляет, подсказывает, хмурится на нерадивых, хвалит старательных. Всё как всегда.       Так прошёл ещё год, а потом и второй.       Минхо действительно ждал.       Он ждал тихо, без напора, без требований. Иногда присылал цветы — не слишком много, не слишком мало, ровно столько, чтобы Хёнджин знал: он помнит. Иногда в саду появлялись новые саженцы — редкие сорта, которые невозможно было достать без королевского указа. Иногда Чонин приносил записки — короткие, без подписи, но Хёнджин узнавал этот почерк. Хёнджин хранил эти записки в шкатулке, рядом с той самой серебряной шпилькой. Иногда перечитывал. Иногда просто держал в руках, чувствуя тепло бумаги, которой касались пальцы Минхо.       Но не отвечал.       Не потому что не хотел — потому что всё ещё боялся. Страх въелся в него так глубоко, что стал частью костей. Каждый раз, когда он думал о том, чтобы сделать шаг навстречу, перед глазами вставала та ночь. Кровь. Пустота. Лицо Минхо, искажённое ужасом.       И он отступал, всё больше отдаваясь делам и обязанностям. Гарем процветал. Омеги под его началом становились всё искуснее, всё увереннее.       — У меня для вас новость, — собравшись с силами, привлек к себе внимание Хёнджин. — Через месяц во дворце будет большой приём. В честь дня рождения Его Величества. И вы все будете на нём выступать.       Тишина взорвалась радостными возгласами. Омеги повскакивали с мест, обнимались, смеялись, кто-то даже заплакал от счастья.       — Одного из вас король чуть позже выберет для его сопровождения, — прервал возникший шум. — До тех пор у вас есть время подготовиться и показать себя с лучшей стороны. Даже если вас не выберут для сопровождения, вы должны стараться. Это ваш шанс быть замеченными.       Возбуждение в зале не утихало до самого вечера. Омеги обсуждали предстоящее событие, строили планы, советовались друг с другом, какие танцы лучше показать, какие песни исполнить. Хёнджин наблюдал за ними со стороны, и на губах его играла лёгкая улыбка.       Они были такими молодыми. Такими полными надежд. Такими наивными в своём стремлении понравиться королю. Хёнджин смотрел на них и знал, кого выберет Минхо. После санггуна в гареме был лишь один омега, который по-прежнему был королю ближе всех, поэтому, получив официальное письмо с именем Чонина, он не удивился.       Он надеялся, что Минхо действительно отпустит его. Найдет омегу, который не будет заставлять себя ждать, который будет рядом несмотря на страхи. И он надеялся, что этим омегой станет кто-то из гарема, потому что он знал, что они все прекрасно воспитаны и обучены. Но вопреки всем ожиданиям, альфу заинтересовал не омега из гарема, а сын одного из чиновников. Пак Кёнхи смог за один вечер зацепить альфу и в ту же ночь оказаться в его постели. Хенджин видел соблазняющий взгляд прямо на официальном приеме, а потом едва сдерживал слезы, когда стоял за стеной покоев альфы и слышал стоны Минхо, смешивающиеся с громкими шлепками плоти о плоть.       Тогда, четыре года назад, Минхо боялся причинить ему боль. Сдерживал себя. Контролировал каждое движение. Шептал: «Я не хочу стать для тебя зверем». А сейчас он не сдерживался. Сейчас он позволял себе быть тем, кем боялся стать тогда.       Хёнджин стоял под дверью и слушал, как мужчина, которого он любил, берёт другого. Грубо, жёстко, не сдерживаясь. Глаза защипало. Он закусил губу до крови, чтобы не закричать. В самый раз было сбежать, чтобы не слышать всего этого, но он стоял. Стоял и слушал, пока его собственное сердце разрывалось.       В себя его привел громкий, протяжный стон Минхо — тот самый, который Хёнджин помнил так хорошо. И вслед за ним — довольный смех омеги.       — Ваше Величество такой сильный и горячий, — донеслось сквозь дверь.       Омега произнес что-то еще, но Хёнджин не расслышал. Он уже не слышал ничего, кроме гула крови в ушах.Только в этот момент он развернулся и пошёл прочь.       На следующее утро Кёнхи был направлен в гарем. Хенджина поставили перед фактом, что его необходимо принять и обеспечить всем самым лучшим.       — Приготовьте комнату в западном крыле. У нас новый омега.       Чонин удивлённо поднял брови.       — В западном? Но обычно новых размещают в восточном, пока…       — В западном, — твёрдо повторил Хёнджин. — Восточное крыло для тех, кто доказал свою ценность. Этот пока ничего не доказал.       Чонин помолчал, внимательно глядя на него, потом кивнул и вышел.       Хёнджин остался один.       Западное крыло было самым дальним, самым скромным, самым неудобным. Туда селили тех, кто только начинал свой путь в гареме. Тех, кто ещё не заслужил права на лучшие комнаты, лучшую еду, лучшее отношение.       Хёнджин знал, что это нарушало приказ короля, но не мог позволить кому-то так нагло врываться в его идеальный мир, который он построил собственными руками В этот момент в руди горело что-то тёмное, что он не мог и не хотел гасить.       Первые дни Кёнхи вёл себя слишком нагло для нового омеги в гареме.       Он опаздывал на уроки. На музыке играл не то, что задавали, а то, что хотел сам, и делал вид, что не понимает замечаний. На вышивании демонстративно колол пальцы и бросал работу со словами: «Это для служанок, а не для таких, как я». На этикете сидел с таким видом, будто учителя даже не существовало в природе.       — Кёнхи, — говорил Хёнджин ровно после очередного нарушения. — В гареме существуют правила, и ты обязан их соблюдать.       — Оставь эти правила себе, — отвечал Кёнхи с наглой улыбкой, нарушая все правила поведения и общения с санггуном. — Я единственный омега, который смог заинтересовать короля, поэтому куда лучше знаю, как себя вести. Скоро я стану наложником первого ранга, а после и его супругом. Так что лучше бы тебе не становиться моим врагом.       Хёнджин едва ли мог сдержать свой собственный гнев. Никто не смел разговаривать с ним в таком тоне, все знали о его важности в гареме, о том, что он лично знаком с королём и знает его лучше, чем он сам. Кёнхи же решил, что он лучше.       — Ты провел с королём одну ночь, — сказал он тихо, но так, что в комнате вдруг стало холодно. — Всего лишь одну ночь.       Кёнхи моргнул, сбитый с толку этим прямым взглядом.       — И после одной ночи ты уже строишь планы на супружеский титул? — продолжил Хёнджин, и в голосе его зазвенела сталь. — Ты знаешь, сколько омег до тебя побывало в его постели за эти четыре года? Сорок семь. Сорок семь идеально обученных, прекрасных, достойных омег. И ни один не продержался дольше трёх ночей.       Кёнхи открыл рот, чтобы возразить, но Хёнджин не дал.       — Ты думаешь, ты особенный? Думаешь, твоя наглость — это то, чего он ждал все эти годы? — он шагнул ближе, и Кёнхи, к своему удивлению, отступил. — Я знаю его лучше, чем ты. Я знаю, что ему нужно. И поверь мне, это не пустая самоуверенность мальчишки, который решил, что одна ночь в постели короля делает его властелином мира.       Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе.       — В гареме свои правила, Кёнхи. И ты будешь их соблюдать. Будешь вставать затемно, будешь ходить на уроки, будешь учиться вышивать, даже если ненавидишь это всей душой. Будешь молчать, когда старшие говорят, и кланяться, когда положено. А если посмеешь нарушить ещё раз — я лично прослежу, чтобы следующие три месяца ты провел в самой дальней комнате западного крыла, без права выходить даже в сад.       Кёнхи побледнел.       — Ты не посмеешь. Я скажу королю…       — Скажи, — перебил Хёнджин с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Скажи ему, что санггун заставляет тебя учиться этикету. Скажи, что он требует соблюдать правила, которые существуют в гареме сотни лет. Посмотрим, что он ответит. — Хенджин знал, на что давить, знал, что даже сейчас, после всего, что между ними произошло, Минхо встанет на его сторону. — Запомни одну вещь: в этом гареме я — закон. Я старше тебя по положению, по опыту и по праву. И если ты думаешь, что одна твоя ночь с королём даёт тебе право смотреть на меня свысока — ты очень, очень ошибаешься.       Он вышел, оставляя Кёнхи стоять посреди комнаты с открытым ртом.       После этого разговора Кёнхи притих.       Он по-прежнему смотрел на Хёнджина с вызовом, по-прежнему позволял себе мелкие пакости, но открыто нарушать правила перестал. Приходил на уроки вовремя, делал вид, что слушает, даже вышивал — плохо, с недовольным лицом, но вышивал. Хёнджина это напрягало, но не особо сильно. Больше всего его напрягало то, как через несколько недель стал выглядеть омега. Хёнджин заметил это не сразу. Сначала просто показалось, что омега стал бледнее обычного, потом — что он чаще обычного прикладывается к чаю с имбирём, а потом, на третьей неделе, во время завтрака, Кёнхи побледнел, схватился за рот и выбежал из общей столовой.       Хёнджин замер с чашкой чая в руках. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле.       — Чонин, — позвал он ровно, хотя внутри всё кричало. — Проследи, чтобы никто не ходил в ту сторону. Я сам разберусь.       Он нашёл Кёнхи в уборной. Тот стоял, согнувшись над раковиной, и его трясло. Лицо было бледным, лоб покрылся испариной. Хёнджин узнавал эти симптомы, и от осознания в его жилах стыла кровь.       — Сколько дней? — спросил Хёнджин, останавливаясь на пороге.       Кёнхи поднял на него мутные глаза. И вдруг, сквозь бледность и испарину, в них мелькнуло торжество.       — А ты догадливый, санггун, — усмехнулся Кёнхи, выпрямляясь и вытирая рот тыльной стороной ладони. Вся его болезненность исчезла в одно мгновение, сменившись прежней наглой уверенностью. — Но ты опоздал. Я уже послал служанку за лекарем.       — Зачем? — выдохнул Хёнджин, хотя уже знал ответ.       — Затем что через час весь дворец будет знать, что я ношу наследника, — Кёнхи шагнул к нему, оказавшись совсем близко. — А через день я буду жить в покоях рядом с королём. А через месяц… кто знает? Может, я стану супругом.       Он улыбнулся — широко, хищно, победно.       Лекарь подтвердил беременность. Услышав срок в три недели и проведя достаточно простые расчёты, Хёнджин понял, что это ребёнок короля. Ребёнок Кёнхи и Минхо. К горлу подкатил ком, и санггун едва смог сдержать накатившие слёзы. Через час весь дворец знал о беремености наложника из гарема. Минхо донесли первому, и тот сразу же распорядился назначить Кёнхи наложником первого ранга и выделить ему личные покои в королевском крыле.       Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота — такая глубокая, что, казалось, в ней можно утонуть. А потом глаза защипало, и горячие дорожки покатились по щекам, падая на дорогую ткань ханбока.       Масла в огонь подлил Минхо, который в один из дней поймал его в коридоре и затащит в темный угол, отчаянно целуя санггуна. В тот день омега впервые позволил себе дерзость и со всей силой оттолкнул короля.       — Не хватает омежьей ласки? Иди к Кёнхи, ему ты сейчас очень сильно нужен, — глотая ком в горле сказал Хенджин. — И сделай так, чтобы хотя бы он не потерял ребенка.       В тот день он впервые за многие годы снова плакал несколько часов подряд. Он плакал, зажимая рот ладонью, чтобы его никто не услышал, и чувствовал, как внутри него разрывается что-то очень важное, последнее, что ещё держало его на плаву все эти годы. Кёнхи получил то, что когда-то Минхо клятвенно обещал лишь Хёнджину. Он понимал, что сам отказался от Минхо. Он сам четыре года назад оттолкнул его от себя и умолял сделать с ним что угодно, но не прикасаться к нему. Тогда он даже не мог подумать, что как только появится кто-то, кто сможет стать так близок Минхо, Хёнджин почувствует как его душу разрывает от боли.       Первые недели после объявления беременности Кёнхи превратились для Хёнджина в бесконечную череду серых, одинаковых дней.       Он делал свою работу: вставал затемно, проверял омег, проводил уроки, следил за порядком, решал бесконечные проблемы. Он делал всё так же хорошо, как делал последние четыре года. Может быть, даже лучше — потому что если он останавливался хотя бы на мгновение, мысли начинали съедать его заживо.       Кёнхи переехал в новые покои. Теперь он появлялся в гареме редко — только когда приходил за новыми нарядами или когда Хёнджин сам вызывал его для обязательных занятий. Выглядел он прекрасно. Цветущим, довольным, с каждым днём всё более округлым в животе.       И с каждым днём Хёнджин замечал всё больше странностей. Невольно санггун вспоминал свою собственную беременность, и ему не давало покоя то, что живот Кёнхи, который должен был лишь слегка увеличиться к концу второго месяца, уже сейчас выглядел подозрительно округлым. Хёнджин помнил каждую деталь тех нескольких недель, когда носил под сердцем ребёнка. Помнил, как медленно, почти незаметно менялось его тело. Как тошнота мучила по утрам, а слабость не проходила до самого вечера. Как лекари говорили, что на таком маленьком сроке живот почти не виден — особенно у омег с его худощавым телосложением.       — Ты не находишь это странным? — спросил Хёнджин как-то у Чонина, своего самого доверенного помощника. Они сидели в его комнате после заката, разбирая свитки с отчётами.       — Что именно? — Чонин поднял глаза.       — Живот Кёнхи. Он слишком большой для такого срока.       Чонин помолчал, обдумывая. Потом пожал плечами.       — Я не разбираюсь в этом, санггун. Может, у него просто такая особенность? Или он носит близнецов?       — Может быть, — согласился Хёнджин, но внутри заскреблись сомнения.       Близнецы. Это могло бы объяснить. Но лекари, осматривавшие Кёнхи, ничего не говорили о близнецах. А они бы заметили — опытный лекарь чувствует два сердцебиения уже на втором месяце. Помимо этого, он не чувствовал больше ни тошноты, ни слабости. Хёнджин вспомнил, как сам едва доползал до отхожего места по утрам. Как кружилась голова, если он вставал слишком резко. Как лекари поили его горькими отварами, чтобы унять рвоту. Кёнхи не пил никаких отваров. Он порхал по гарему как бабочка, ни на минуту не задерживаясь.       Все сомнения стали острее в тот день, когда Хёнджин случайно заметил отца Кёнхи. Старый чиновник, которого Хёнджин видел всего пару раз на официальных приёмах, стоял в тени у входа в крыло, где жили дворцовые лекари. Он оглядывался по сторонам с таким видом, будто боялся, что его увидят. А потом, когда из дверей вышел главный лекарь, наблюдавший за беременностью Кёнхи, старик быстро шагнул к нему и сунул в руку явно звенящий мешочек. Он видел, как лекарь быстро спрятал мешочек в рукав, как они обменялись быстрыми, многозначительными взглядами и разошлись в разные стороны.       Хёнджин замер за колонной, прижимаясь к холодному камню. Сердце колотилось где-то в горле. Лекарь получил деньги, но вопрос был только в том — за что? За особое внимание к Кёнхи? Но за это должен был платить Минхо — человек, который в первую очередь заинтересован в здоровье беременного омеги. Минхо, у которого достаточно казны, чтобы оплатить лучших лекарей, не прибегая к тайным передачам кошельков в тёмных углах. За какие-то дорогостоящие лекарства? Но тогда почему тайком? Почему не через официальные дворцовые каналы? Вариантов много не оставалось. Хёнджин сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Мысль, уже давно зревшая где-то в глубине сознания, наконец прорвалась наружу, чёткая и неумолимая, как приговор. Это была плата за сокрытие правды. За то, чтобы лекарь молчал о настоящем сроке Кёнхи.       Если ребёнок был зачат не три недели назад, а раньше — намного раньше — тогда всё вставало на свои места. И слишком большой живот, и отсутствие тошноты (которая мучает только в первые месяцы), и слишком хорошее самочувствие, и тайные встречи, и этот звенящий кошель, переданный в тени.       Кёнхи врал. Его беременность была не от Минхо.       Хёнджин прислонился спиной к колонне, чувствуя, как дрожат колени. Внутри всё смешалось — облегчение от того, что он не сходил с ума, что его подозрения имели под собой основу, и ужас от того, что это значило. Хёнджин выдохнул — долго, прерывисто, пытаясь унять дрожь в руках. Потом выпрямился, поправил ханбок и зашагал прочь от того места, где только что скрывался.       Не имея в себе ни сил, ни желания больше терпеть, санггун поспешил в королевские покои. Ноги несли его сами — по длинным коридорам, мимо спящих стражников, мимо тусклых фонарей, мимо дверей, за которыми тихо дышали обитатели дворца. Время давно перевалило за полночь, и Хёнджин знал, что король вправе прогнать его. Вправе разгневаться, обвинить в нарушении этикета, в неуважении к его сну и покою, но разговор не ждал, и омега внутри него — та часть, которая когда-то лежала в объятиях Минхо и верила, что они будут вместе всегда, — эта часть гнала его вперёд быстрее ветра.       Охраны в королевском крыле не было. Хёнджин на мгновение замер, оглядывая пустой коридор, где обычно дежурили двое стражников. Подойдя к покоям короля, Хёнджин толкнул дверь — она открылась без звука. Внутри было темно, только лунный свет пробивался сквозь бумажные окна, рисуя на полу бледные прямоугольники. Постель была не тронута, подушки лежали ровно, ни одной смятой складки. Минхо не приходил сюда сегодня.       Сердце Хёнджина пропустило удар. Мысль, горячая и липкая, поползла по сознанию: альфа решил остаться на ночь в постели наложника. Конечно, почему бы и нет? Кёнхи носит его ребёнка, и ему необходимо внимание отца ребёнка. Хёнджин закусил губу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — злые, бессильные, полные горечи.       Но тут же, словно луч света в этой темноте, пробежала другая мысль. То место, куда Минхо уходил, когда ему было плохо. Когда он не мог спать. Когда воспоминания становились невыносимыми. То место, где они встречались тайно четыре года назад. Сад покойной королевы.       Хёнджин развернулся и побежал. Сад встретил его запахом сырости и цветов. Дорожки, заботливо вычищенные омегами, освещались светом масляных ламп. В беседке, почти полностью скрытой диким виноградом, горел свет. Огонёк маленькой масляной лампы, такой слабый, что его почти не было видно издалека.       Хёнджин замедлил шаг, подходя ближе. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём саду. Минхо сидел на той самой скамье, где когда-то лежал головой на его коленях. Сгорбившись, обхватив себя руками, глядя в пустоту. Рядом с ним на каменном полу стояла лампа, отбрасывая дрожащие тени на его лицо.       — Минхо, — выдохнул Хёнджин, забыв о титулах, о правилах, о расстоянии, которое они выстроили за четыре года.       Альфа вздрогнул, поднял голову. В его глазах, тёмных и глубоких, плескалась такая усталость, что у Хёнджина сердце сжалось.       — Хёнджин? — голос сорвался. — Ты… что ты здесь делаешь? Так поздно…       — Мне нужно поговорить с тобой, — перебил Хёнджин, делая шаг вперёд. — Это не может ждать до утра. Это о Кёнхи. О его беременности.       Минхо замер. Надежда, мелькнувшая в его глазах при виде Хёнджина, погасла, сменившись настороженностью.       — Что-то случилось? — спросил он осторожно. — С ребёнком всё хорошо?       — Я не знаю, — Хёнджин подошёл ближе, опустился рядом с ним на скамью, заглядывая в глаза Минхо. — Я не знаю, всё ли хорошо с ребёнком. Потому что я не уверен, что этот ребёнок — твой.       Минхо нахмурился, не понимая откуда у омеги взялись эти мысли. Он выпрямился и сел ровно, ожидая объяснений.              — Объясни, — сказал он тихо, но в этом тихом голосе слышалась сталь. — С чего ты взял?              Хёнджин глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.              — Ещё несколько дней назад я стал подозревать обман, — начал он, глядя Минхо прямо в глаза. — Лекарь уверяет, что у него срок около шести недель. Но его живот слишком большой для этого срока. Да, возможно, из-за особенностей его тела, но не настолько. Мой…              Он моментально осекся. Слова застряли в горле, перекрытые спазмом. Четыре года прошло, а говорить об этом всё ещё было невыносимо больно. Говорить о том, что он носил под сердцем ребёнка Минхо. Говорить о том, как тот ребёнок покинул его в луже крови. Говорить о пустоте, которая осталась после.              — Мой живот тогда едва ли был виден на таком сроке, — продолжил Хёнджин, справившись с голосом. — У Кёнхи он уже достаточно большой. Я помню, как лекари говорили, что у худощавых омег живот проявляется позже всех. Кёнхи нельзя назвать полным, но живот у него словно на четвёртом месяце.              Он помолчал, собираясь с духом.              — Помимо этого, я видел его отца только что, — чуть тише продолжил он. — У входа в крыло лекарей. Старик оглядывался, будто боялся, что его увидят. А потом передал главному лекарю, наблюдающему за Кёнхи, мешочек с деньгами. Я видел, как оттянулась ткань. Слышал звон.              — За что? — выдохнул Минхо, хотя в его глазах уже читалось понимание.              — За обман, — жёстко сказал Хёнджин. — За то, чтобы лекарь молчал. За то, чтобы скрывал настоящий срок. За то, чтобы все думали, что ребёнок зачат в ту ночь, когда Кёнхи впервые был у тебя.              Он перевёл дыхание. Голос его дрожал, но не от страха — от напряжения.              — Я не могу это доказать. У меня нет бумаг, нет свидетелей, кроме служанки, которая вряд ли заговорит под пытками. Но и продолжать молчать я тоже не могу. Если это действительно не твой ребёнок…              — А если мой? — перебил альфа, и в голосе его прозвучала такая мука, что у Хёнджина сердце разрывалось. — Если мы ошибаемся, Хёнджин? Если это мой ребёнок? Мы не можем просто взять и выкинуть их двоих из дворца. Не можем обвинить без доказательств. Если мы ошибёмся… ты можешь представить, что тогда будет? Пусть Кёнхи не имеет для меня значения, но если это мой ребёнок. Я не могу рисковать, не зная точно. Я потом просто не найду в себе силы простить себе то, что я бросил собственного ребёнка.              Последние слова он почти выкрикнул — и сразу же замер, будто испугавшись собственной громкости. В саду было тихо, только сверчки стрекотали где-то в зарослях дикого винограда.              Хёнджин смотрел на него и видел не короля. Видел того самого мальчика, который когда-то боялся причинить ему боль. Который предпочитал пить горькие отвары и сходить с ума от гона в одиночестве, лишь бы не видеть страданий любимого. Который до сих пор носил в себе ту же рану, что и он сам.              — Тогда будем ждать родов, — тихо сказал Хёнджин. Он протянул руку и накрыл ладонь Минхо, холодную и дрожащую, своей. — Не показывая, что мы что-то знаем. Будем наблюдать, слушать, собирать доказательства и думать о том, что можно сделать, если наши подозрения подтвердятся.              Минхо сжал его пальцы — крепко, до боли, будто боялся, что Хёнджин исчезнет, растворится в ночном воздухе, стоит только разжать руку.              — И будем молиться, — добавил Хёнджин, глядя ему в глаза. — Будем молиться, чтобы родилась девочка. Или омега. Кто угодно, кто в любом случае не будет иметь шансов на трон.              Минхо слушал, и с каждым словом лицо его становилось всё мрачнее.              — Ты думаешь как политик, — сказал он наконец. — Когда ты стал так думать?              — Когда понял, что во дворце по-другому нельзя, — грустно улыбнулся Хёнджин. — Ты сам меня этому научил. Точнее, твой мир.              Минхо молчал долгую минуту. Потом поднял руку и осторожно, едва касаясь, провёл пальцами по щеке Хёнджина. Тот замер, не смея дышать.              — Ты пришёл, — прошептал Минхо. — После всего. После того, как я предал всё, что между нами было. После того, как позволил тебе уйти. Ты всё равно пришёл, чтобы предупредить меня.              — Я всегда буду приходить, — ответил Хёнджин, и в голосе его дрожали слёзы. — Потому что я… потому что не могу иначе.              — Прости меня, — Минхо прижался лбом к его лбу, закрывая глаза. — За всё. За ту ночь, когда не смог тебя защитить. За четыре года молчания. За Кёнхи. За то, что заставил тебя страдать.              — И ты меня прости, — Хёнджин приложил палец к его губам. — За тот день, когда я прогнал тебя, когда позволил думать, что ненавижу, за то, что обвинил в смерти нашего ребёнка. Я испугался, что мы будем напоминать друг другу о той боли и никогда не сможем быть счастливы вместе.              — Глупый, глупый омега, — выдохнул Минхо, и в этом слове было столько любви, что у Хёнджина перехватило дыхание. — Ты правда думал, что я смогу быть счастливым с кем-то другим?              — Я надеялся, — всхлипнул Хёнджин. — Я очень на это надеялся.              — Не надо было, — Минхо обхватил его лицо ладонями, вытирая слёзы большими пальцами. — Для меня нет никого, кроме тебя. Не было все эти четыре года. И не будет никогда.              Хёнджин закрыл глаза, позволяя этим словам впитаться в израненную душу. Это не заживляло раны, не стирало четыре года одиночества, не возвращало потерянного ребёнка. Но это было началом. Началом чего-то нового.              Хенджин сделал шаг навстречу Минхо. Они снова стали тайно встречаться по ночам в саду. Король, как в молодости, позволял себе лечь головой на колени омеги и долго говорить о том, что так выматывало его за день. Он признался, что Кёнхи был лишь очередной попыткой забыть Хёнджина, но ничего не вышло. У них все складывалось куда хуже, чем когда-то с Хваном, и это давило на альфу, и ему через силу приходилось делать вид, что он счастлив. На самом деле он был счастлив лишь ночью, когда Хёнджин перебирал его волосы и наполнял его жизнь своим светом.              Доказать обман Кёнхи до его родов им так и не удалось. Уже через четыре месяца средь бела дня в гарем влетела служанка с донесением, что наложник первого ранга рожает. Хёнджин, как санггун, имел право присутствовать в это время в покоях наложника и помогать лекарю, поэтому, как только ему сообщили, он поспешил в королевское крыло.              Лекари суетились вокруг кровати, служанки бегали с тазами горячей воды и чистыми тряпками. Воздух пах кровью и потом, а по всему крылу раздавались пронзительные крики. Хёнджин пересёк комнату быстрыми шагами, подходя к главному лекарю.              — Почему он так кричит? — спросил Хёнджин, хватая его за рукав. — Что-то не так?              — Ребёнок идёт неправильно, — выдохнул лекарь. — Ножками вперёд. Мы пытались перевернуть, но сил у омеги уже нет. Он теряет сознание от кровопотери. Если так продолжится, мы потеряем обоих.              Хёнджин посмотрел на кровать. Кёнхи лежал в луже собственной крови, вцепившись в простыни, его лицо было белым как мел, а тело изворачивалось в немыслимых изгибах. Его мокрая чёлка прилипла ко лбу, губы были искусаны в кровь.              — Можно что-то сделать? — спросил Хёнджин, вспоминая древние тексты, которые когда-то читал в библиотеке гарема.              — Только если резать, но это слишком рискованно, — покачал головой лекарь. — Мы не знаем точно, как это делать, и омега может умереть.              — А если не резать, он точно умрёт, и ребёнок умрёт вместе с ним, — жёстко сказал Хёнджин. — Спасайте. Если не обоих, так ребёнка — королевству нужен здоровый наследник.              Лекарь колебался лишь мгновение. Потом кивнул и бросился отдавать распоряжения.              Все роды Хёнджин простоял в углу, сжимая руки так, что ногти впивались в ладони. Он смотрел, как лекари режут живое тело, как кровь заливает простыни, как Кёнхи то приходит в себя, то снова теряет сознание. В какой-то момент дверь распахнулась, и в комнату ворвался Минхо. Он был бледен, взлохмачен, в домашнем ханбоке, накинутом наспех. Видимо, ему донесли не сразу, как только началось.              — Что здесь происходит? — выдохнул он, подбегая к Хёнджину.              — Роды тяжёлые, — коротко ответил тот, не отрывая взгляда от кровати. — Ребёнок идёт неправильно. Лекари делают всё, что могут.              Минхо посмотрел на кровавую сцену, и лицо его стало ещё белее. Он схватил Хёнджина за руку — так крепко, что, наверное, останутся синяки.              — Выживет? — спросил он тихо. — Кто-нибудь из них выживет?              — Я не знаю, — честно ответил Хёнджин.              Они стояли рядом, вцепившись друг в друга, и ждали.              Глубокой ночью лекарям всё-таки удалось достать ребёнка из омеги. Услышав плачь малыша, которого тут же отдали в руки бледному и едва стоящему на ногах Хёнджину, Кёнхи из последних сил открыл глаза, хватаясь за ханбок санггуна.              — Девочка? — прошептал он едва слышно.              Хёнджин подошёл ближе, опустился на край кровати и взял его холодную, влажную руку в свою.              — Девочка, — сказал он тихо. — Здоровая. Красивая.              Кёнхи улыбнулся. Впервые за всё время, что Хёнджин его знал, улыбка была настоящей — не наглой, не хищной, не победоносной. Просто улыбка родителя, который знает, что его ребёнок будет жить.              — Хорошо, — выдохнул он. — Я хотел, чтобы ты знал… я не хотел, чтобы так вышло. Правда. Просто выбора не было. Её отец отказался от неё и меня, поэтому пришлось искать способы обеспечить счастливую жизнь хотя бы ей.              — Я знаю, — ответил Хёнджин, и голос его дрогнул. — Ты можешь отдохнуть теперь.              — Позаботься о ней, — прошептал Кёнхи, и его пальцы слабо сжали ладонь санггуна. — Она не виновата. Ни в чём не виновата.              — Обещаю.              После этого Кёнхи закрыл глаза, а его рука в ладони Хёнджина обмякла.              Девочку забрали в гарем. Хёнджин сдержал своё обещание. Он заботился о ней с первого дня. Она росла в гареме, окружённая заботой омег, которые нянчились с ней как с собственной. Они называли её «маленькая принцесса» и наперебой учили всему, что знали сами. К двум годам она уже бойко лепетала на двух языках, знала все церемониальные поклоны и могла просидеть смирно целый час, слушая игру на каягыме.              Минхо видел её редко. Слишком редко, по мнению Хёнджина, но он понимал — королю не пристало часто нянчиться с таким маленьким ребёнком, тем более учитывая, что это была девочка, чьё происхождение было таким сомнительным. Официально она считалась дочерью покойного наложника первого ранга, зачатой от короля. Никто не смел оспаривать это вслух, но и Хёнджин, и Минхо знали правду.       

***

             Из воспоминаний омегу выдернул голос Минхо, который казался слишком громким в ночной тишине.              — Вернись в мои покои, я хочу обсудить с тобой кое-что наедине, — приказал он, не ожидая, когда омега обернётся на него.              Хёнджин останавливается посреди коридора. Омега, которого он вёл под локоть, вздрогнул, испугавшись.              — Перестань, — сказал он тихо, когда омега всхлипнул особенно громко. — Слезами горю не поможешь. Лучше расскажи, что произошло на самом деле. Без прикрас.              Омега — совсем юный, почти мальчишка, с круглым от слёз лицом — поднял на него заплаканные глаза.              — Я… я просто испугался, санггун-ним. Он вошёл так внезапно, а я… я не был готов. И когда он приблизился, я отшатнулся. Сам не понимаю, как это вышло. Я не хотел его оскорбить, правда не хотел!              Хёнджин вздохнул. Сколько таких уже было за эти годы? Испуганные, растерянные, не понимающие, что во дворце любое движение — даже самое невинное — может быть истолковано превратно.              — Я знаю, — сказал он мягче. — Но ты должен был помнить правила. Император для тебя не просто альфа. Он — солнце. А на солнце не смотрят, от него не отворачиваются. Его просто принимают.              — Я знаю, — всхлипнул омега. — Я всё знаю. Вы учили нас. Но когда он вошёл… я забыл всё. В голове было пусто.              Хёнджин развернул омегу к себе лицом и взял его за подбородок, заставляя поднять глаза.              — Мы завтра это обсудим, — сказал он. — Иди в свои покои, у меня ещё здесь дела.              Омега кивнул и поспешил скрыться с глаз санггуна — он и так принес ему слишком много проблем. Хёнджин проводил его взглядом, чувствуя, как за спиной нарастает напряжение. Минхо стоял там, в нескольких шагах, и ждал. Ждал, когда Хёнджин обернётся. Ждал, когда подчинится приказу.              — Я жду, — напомнил Минхо, и в голосе его не было императорской стали — только усталость и что-то ещё, что Хёнджин боялся распознать.              Он медленно обернулся. Минхо стоял, прислонившись плечом к дверному косяку своих покоев, и смотрел на него в упор. Взгляд был тяжёлым, тёмным, изучающим.              — Ваше Величество, уже поздно, — Хёнджин опустил глаза в положенном поклоне. — Завтра у меня много дел в гареме. Может быть, перенесём разговор на утро?              — Не перенесём, — отрезал Минхо. — Заходи.              Он развернулся и скрылся в покоях, даже не взглянув, последует ли за ним Хёнджин. Знал, что последует. Санггун постоял ещё мгновение, собираясь с духом, а потом шагнул за ним. В покоях было темно, оставляя единственным источником света пару масляных ламп у кровати. Минхо стоял у окна, спиной к нему, ожидая омегу.              — Закрой дверь и подойди, — сказал он, не оборачиваясь.              Хёнджин повиновался. Деревянные створки с тихим стуком закрылись, отрезая их от остального мира, а потом омега сделал несколько шагов вперёд и остановился на почтительном расстоянии. Хёнджин знал, почему его попросили вернуться, но очень хотел ошибаться. Он медленно поднял взгляд, встречая глаза Минхо, который уже развернулся к нему лицом. Минхо смотрел на него так, как не смотрел уже много лет. Так, как смотрел когда-то в саду покойной королевы, когда они были молоды и глупы и верили, что любовь может всё.              — Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — спросил Минхо тихо.              — Нет, Ваше Величество.              — Не лги, — в голосе альфы прорезалась горечь. — Ты всегда знаешь. Ты всегда всё знаешь, Хёнджин. Ты единственный, кто меня понимает без слов. Единственный, кому я могу доверять.              Хёнджин молчал. В горле застрял ком, который невозможно было проглотить. Это было правдой. От этого осознания в душе омеги одновременно с теплом разливалась и кровь. Наряду с полным доверием короля стояли и собственные принципы, которые тисками сжимали его и не пускали к альфе. Это разжигало внутри него нешуточную борьбу, которая выматывала.              — Я устал, — сказал Минхо, и в этом слове было столько боли, что у Хёнджина сердце разрывалось. — Устал притворяться. Устал делать вид, что мне нужны эти омеги. Устал просыпаться по утрам и понимать, что тебя нет рядом.              — Ваше Величество…              — Не смей, — перебил Минхо, делая шаг к нему и грубо притягивая его тело вплотную к себе. — Не смей называть меня так, когда мы одни. Не после всего, что было.              — Пожалуйста , — выдохнул Хёнджин, упираясь ладонями в грудь альфы и не позволяя подойти ближе. — Не надо.              — Надо, — альфа оказался сильнее и, удерживая омегу одной рукой, второй закинул бессильные руки себе на плечи и прижал его ещё ближе. — Я четыре года молчал. Четыре года смотрел на тебя и соблюдал правила. Я не хочу больше молчать, я хочу чтобы ты был рядом каждую секунду. Не как санггун, а как мой супруг. И плевать я хотел на всё. Для меня важен только ты и твоё мнение.              — Не говори так, — Хёнджин пытается отступить хотя бы на шаг, но ему это не удаётся. — Нам нельзя! Я санггун. Совет не позволит нашему браку состояться.              — Я знаю, — прошептал он в самые губы, притягивая его за шею. — Но я готов бороться с ними за наше совместное будущее. Они хотят, чтобы я вступил в брак? Я не позволю никому занять это место. Оно твое. Всегда было и будет.              Альфа впивается в мягкие губы омеги поцелуем, а Хёнджин теряет последние силы на сопротивление и сдается под чужим напором. Руки сами соскальзывают с груди и обхватывают шею Минхо. Пальцы зарываются в волосы и оттягивают их, а губы продолжают отвечать на поцелуй.              Хёнджин не помнит, целовались ли они когда-нибудь так отчаянно и жадно. Даже в их первую ночь, когда оба были неуклюжими и неопытными, даже в те безумные дни гона, когда Минхо не мог насытиться им — даже тогда губы, которые целовали, не были настолько желанными и сладкими. Они целуются, как в последний раз, цепляются руками друг за друга с такой силой, словно стоит им отпустить друг друга, они больше никогда не увидятся.              — Я с ума сходил без тебя, — выдыхает альфа ему в губы, и поцелуями спускается к шее, чтобы оставить на ней укусы, которые к утру станут алыми и будут напоминать о ночи еще долго. — Каждый день я просыпался с мыслями о тебе, я засыпал с мыслями о тебе. Даже когда в моей постели другие омеги, в мыслях только ты.              Минхо подхватывает его под бёдрами, и Хёнджин послушно обхватывает ногами его талию, позволяя оторвать себя от пола. Альфа несёт его к кровати, не разрывая поцелуя, и Хёнджин чувствует, как бьётся его сердце — бешено, испуганно, отчаянно.              — Знаю, — шепчет в ответ омега.              Он знал это из рассказов Чонина, который смог стать первым и единственным, кто побывал в постели короля больше пяти раз. И после каждого раза он рассказывал о том, как отчаянно альфа в момент страсти шептал имя Хёнджина. По словам Минхо, Чонин был очень похож на Хвана. Возможно, именно из-за этого молодой омега так привлек короля.              — Я же говорю, — Минхо отрывается от кожи омеги и смотрит в его глаза. — Ты всегда всё знаешь.              Они падают на шёлковые покрывала, и Минхо нависает сверху, тяжело дыша. Альфа вжимает Хёнджина в мягкий матрас, придавливая своим весом, и это ощущение — такое знакомое и такое забытое — заставляет омегу выдохнуть с хриплым стоном. Минхо не даёт ему опомниться. Снова впивается в губы поцелуем, жадным, собственническим, и одновременно тянется к завязкам на ханбоке. Пальцы с первого раза ловко справляются с чогори и отбрасывают его в сторону. Следом летит чима и все юбки, которые омега надевал под неё.              — Научился раздевать омег за все эти шесть лет, да? — тихо смеётся Хёнджин, оставаясь абсолютно обнажённым перед альфой.              — Я учился раздевать только тебя, — отвечает он тихо. — Просто репетировал на других.              Хёнджин фыркает, но смех выходит сдавленным — потому что рука Минхо опускается на живот, и мысли разбегаются.              — Репетировал, значит?              — Ага, — Минхо наклоняется и кусает его за мочку уха. — Но с тобой всё по-другому. С тобой я забываю, как дышать. Не то что завязки развязывать.              — Льстец.              Альфа игриво лижет за ухом и снова вжимает Хёнджина в кровать, начиная покрывать поцелуями шею и острые ключицы. Омега выгибался на постели, цеплялся за дорогую одежду альфы и тихо стонал, пока поцелуи на его теле становились всё кусачее. Губы Минхо спускались всё ниже, сменяясь зубами и новыми укусами. Хёнджин глубоко дышит, вдыхая запах Минхо, который остался в его памяти с их последней ночи. Альфа изменился: стал шире в плечах, обрел силу в руках, которой не было прежде. Омега чувствовал, какими крепкими ощущались теперь ладони на его разведенных бедрах, какой широкой тенью он теперь накрывал хрупкое тело.              — Минхо… — выдохнул он, цепляясь пальцами за его волосы.              Альфа немного ослабляет давление, и Хёнджин пользуется этим, переворачивая их и усаживаясь на крепкие бедра. Он действует быстро, опускаясь к лицу Минхо и целуя снова жадно и глубоко. Его ладони скользят по груди короля, справляясь с одеждой и оголяя грудь. Вслед за руками спускаются и губы.              — Ты стал шире, — прошептал Хёнджин между поцелуями, проводя языком по выступающей ключице. — Сильнее.              — Это плохо? — спрашивает Минхо, пальцами зарываясь в длинные волосы омеги.              — Мне нравится.              Он продолжает исследовать торс альфы, то целуя его, то проходясь по не нему языком. Он чувствует солоноватый вкус от пота, который выделялся в течение дня, терпкий природный запах и сходит с ума от того, как сильно он скучал по этому ощущению на языке. Омега сползает все ниже, доходя до дорожки темных волос и целует её. Он стягивает при этом последние одежды и обнажает налившийся кровью член альфы.              — Ты ведь не собираешься… — фраза обрывается на середине, потому что Хёнджин всё-таки целует влажную головку и мажет по ней языком, заставляя Минхо громкро простонать.              — Собираюсь, — шепчет Хёнджин, поднимая глаза. В них плещется что-то тёмное, голодное, то, чего Минхо никогда не видел в нём раньше.              Он опускает голову, и горячий рот накрывает головку целиком. Минхо выгибается на постели, вцепляясь одной рукой в простыни так, что ткань жалобно трещит, а второй сильнее сжимая в кулак темные пряди волос омеги.              — Хёнджин… — выдохнул он, когда язык прошёлся по чувствительной уздечке.              Омега не остановился. Наоборот — он взял глубже, почти до самого горла, и Минхо почувствовал, как реальность начинает плыть. Все внутренние органы сжались от накатившего удовольствия и Минхо едва смог сдержаться, чтобы не кончить в этот момент. Он видел, как Хёнджин двигается на нём, как его щёки втягиваются, как с губ срываются влажные, неприличные звуки, и это зрелище было самым эротичным из всего, что он когда-либо видел.              — Хватит, — выдохнул он, с трудом выговаривая слова.              Он оттягивает Хёнджина от своего члена и заставляет подняться, чтобы в следующий момент снова перевернуть их, прижимая омегу к кровати. Его рука спускается к анальному отверстию, находит его и уверенно начинает ласкать вход, надавливая и проталкиваясь внутрь сразу двумя пальцами. С губ Хёнджина срывается первый несдержанный стон. Естественная смазка громко хлюпает, а омега хнычет, от прикосновений к чувствительной железе внутри.              — Минхо… — загнанно шепчет Хенджин, когда пальцы продолжают двигаться в нем. — Не медли…пожалуйста! Я так долго ждал… не могу уже терпеть.              — Ты представлял, как снова окажешься в моей постели?              — Да, — выдохнул Хёнджин, вцепившись в подушку. — Каждую ночь. Я думал о тебе. О том, как ты входишь в меня. О том, как кончаешь внутрь. О том, как…              Он не договорил — Минхо добавил третий палец, растягивая шире, глубже, и слова застряли в горле, превратившись в бессвязный стон.              — Как? — переспросил Минхо, наклоняясь к самому уху. Его голос был хриплым, низким, пробирающим до дрожи. — Что ты представлял? Расскажи.              — Я… — Хёнджин зажмурился, чувствуя, как пальцы двигаются внутри, как другая рука сжимает его бедро, как дыхание Минхо обжигает шею. — Я представлял, что ты целуешь меня очень долго… до и во время… и после. Что ты…              Минхо убрал пальцы, и Хёнджин всхлипнул от потери, но тут же почувствовал, как головка члена упирается во влажный, раскрытый вход.              — Что я? — спросил Минхо, медленно входя — мучительно медленно, давая прочувствовать каждый миллиметр.              — Что ты трогаешь меня везде, и на утро я весь в твоих укусах, — выдохнул Хёнджин, когда член вошёл до конца. — Что ты делаешь меня только своим, отказываясь от всех остальных.              — Так и было всегда, — Минхо начал двигаться — глубоко, ритмично, находя тот самый темп, который сводил с ума обоих. — Мы всегда принадлежали только друг другу. С первой нашей ночи. Ты это знаешь.              — Знаю, — Хёнджин выгибался навстречу каждому толчку, чувствуя, как внутри нарастает знакомое, почти забытое напряжение. — Минхо… ещё…              Минхо ускорился. Он толкался теперь быстрее, глубже, почти теряя контроль, и это было именно то, чего Хёнджин хотел — этой дикой, почти животной страсти, от которой мир сужался до точки их соприкосновения.              — Сильнее… — альфа слушается.              Он закидывает ноги омеги на свои плечи и входит еще глубже, еще сильнее, попадая в самое чувствительное место.              — Я близко, — выдохнул Минхо, чувствуя, как сжимается вокруг него тело омеги. — Хёнджин, я…              — Внутрь, — перебил Хёнджин, сжимая его бёдра. — Не выходи, пожалуйста. Хочу чувствовать. Хочу, чтобы ты наполнил меня. Хочу, чтобы это осталось во мне.              Минхо кончил с протяжным стоном, вжимаясь в него так глубоко, как только мог. Он чувствовал, как пульсирует внутри, как горячие струи заливают Хёнджина, и этого оказалось достаточно — омега кончил следом, с криком, выгибаясь, разбрызгивая семя по их животам.              Они лежат еще совсем немного, потому что потом Хенджин поднимает руку и упирается в грудь альфы, чуть отталкивая его от себя.              — Любимый, ты меня сейчас сломаешь, — мысли в голове плывут и срываются с губ совершенно бесконтрольно.              Минхо поддается, а когда ложится рядом, то внезапно осознает, что ему сказали.              — Как ты меня сейчас назвал?              — Что? — Хенджин в этом момент жадно хватает воздух, совершенно не понимая, о чем речь. — Я не помню, как меня зовут, а ты спрашиваешь о том, как я тебя только что назвал.              Минхо приподнялся на локте, всматриваясь в лицо Хёнджина с таким выражением, будто тот только что совершил чудо.              — Ты назвал меня любимым, — сказал он тихо, и в голосе его было столько благоговения, что у Хёнджина, несмотря на всё ещё плывущее сознание, ёкнуло сердце. — Это просто так вырвалось или что-то значило?              — Я… — Хёнджин моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Щёки предательски заалели. — Значило. Я люблю тебя, Минхо.              Хёнджин поднял руку — медленно, потому что силы всё ещё не вернулись до конца — и коснулся пальцами щеки Минхо. Провёл по скуле, по линии челюсти, остановился на подбородке, чуть приподнимая его лицо, чтобы видеть глаза.              — Я люблю тебя, — повторил он отчётливо, глядя прямо в эти тёмные, бездонные глаза. — Я любил тебя тогда, шесть лет назад. Я любил тебя все эти годы, когда мы были врозь. И я люблю тебя сейчас. Сильнее, чем когда-либо.              Минхо смотрел на него так, будто видел впервые. Будто Хёнджин был не просто омегой, лежащим в его постели, а целым миром, который вдруг открылся ему заново.              — Ты — самый лучший омега во всем королевстве. Завтра же утром я собираю совет и объявляю им, что у них есть ровно месяц, чтобы принять моего избранника, или я распущу их всех к чёртовой матери.              — Минхо!              — Что? — альфа улыбался совершенно беззаботно, будто только что не пообещал устроить государственный переворот. — Я король. Мне можно.              Хёнджин рассмеялся — впервые за долгое время так искренне, так легко. Рассмеялся и прижался к Минхо, пряча лицо у него на груди, чувствуя, как слёзы счастья текут по щекам.              — Я люблю тебя, — произнес Минхо, оставляя нежный поцелуй на лбу омеги. — Очень-очень люблю.              — И я тебя.