Порог чувствительности

Когда Ло Бинхэ впервые лишился руки, он ничего не почувствовал. Поначалу. Впрочем, ему и некстати было — размениваться на чувства. Не когда тварь — безумная помесь волка и слизняка где-то трёх чжанов в холке — перехватила его атаку, а ци, вложенную в удар, будто бы не заметила! Перехватила — буквально: гигантские челюсти сомкнулись у него на надплечье и моментом — перекусили. Ло Бинхэ ничего не почувствовал. Он почувствовал “ничего”: ци, собранная на самодельном кинжале, развеялась, атака — захлебнулась; последовательность шагов — изящный цингун, которым славился пик Цинцзин, — была прервана. У изгнанного адепта пика Цинзцин сделалось на одну руку меньше. Сухо треснула кость. Морду твари обдало кровью. Ло Бинхэ подбросило вверх и вбок — и он полетел на землю. Едва успел увернуться от серой осклизлой лапы, метнувшейся, чтобы его добить. Когти сверкнули перед глазами… Несуразный облик создания оказался обманчив. Оно было быстрым, очень быстрым; увы, это знание Ло Бинхэ приобрёл задорого. Но в этот раз он — увернулся. Вложил все силы и всё отчаяние, вложил свою ци — мутную, несфокусированную, — рванул резко вбок и разминулся с когтями. Но не с самой лапой. Ло Бинхэ увернулся, в полёте перевернулся и оттолкнулся — легко-легко, на одних плюснах — от слипшейся комьями шерсти. Под ногами чуть слышно чавкнуло. Слизь — через проеденный скорпионьей куницей сапог — захолодила ступню. Ло Бинхэ подлетел вверх, к морде твари, и по локоть вогнал ей в глазницу левую руку. Когти, напитанные ци, будто бы вовсе не встретили сопротивления… Когти, о небо, у него на руках теперь — когти!.. В этот удар он влил всё, что имел; меридианы будто огнём обожгло, и ток его ци — замутнённый, беспорядочно мешанный из заклинательской и демонической — вдруг очистился, заострился, рванул вперёд, вглубь, вглубь, вглубь… Тварь тонко взвыла, и звук этот был — так сладок, так сокрушительно сладок, что Ло Бинхэ, обо всём забыв, и отвращении — тоже, впился зубами ей в морду, впился сквозь шерсть, впился, чувствуя, как клыки — клыки?.. — пропарывают ей шкуру… Что-то тогда отозвалось ему — что, он и сам не понял. Что-то — тёплой волной прокатилось по позвоночнику, наполнило силой, наполнило жаром, жизнью, зажгло и позволило — чувствовать больше, больше, ярче — чувствовать каждый импульс, каждое, даже маленькое движение — бесформенного мохнатого тулова, пары когтистых лап, пасти и всей лобастой волчьей башки — перекосившейся, обожжённой болью… Тварь попыталась достать его, но двигалась уже медленнее, тяжелее. Ло Бинхэ разжал зубы и крутанулся набок, вскинул ноги ей за ухо. Его рука так же прочно сидела в глазнице, но лапа никак не могла до неё достать! “Ты не дотянешься, — думал он. — Не дотянешься. Тяжёлая, медленная… Не дотянешься!..” Тварь не сдавалась — задёргалась всей своей тушей, пытаясь сбросить его, но очень быстро эти движения переросли в конвульсии. Как она сдохла, как жизнь покинула её тело, Ло Бинхэ тоже почувствовал и только тогда позволил себе — расслабить пальцы, высвободиться и соскольнуть вниз, оплёвываясь от шерсти. Тварь, словно бы вторя его движениям, медленно осела на землю. Пасть у неё распахнулась: оттуда выплыла в лужице слизи его рука, по-прежнему сжимающая “кинжал” из скорпионьего жала… Боли Ло Бинхэ не чувствовал. Позже он понял: боли было так много, что она просто… всего его переполнила — и уже перестала восприниматься как что-то отдельное. Потом, ещё позже, когда его раны начали заживать… Но это было потом. А тогда он не знал, что делать. Действовал по наитию, словно кто-то на ухо ему нашептал: поднял её, свою злосчастную руку, и тут же прижал к культе, уже почти не кровившей. Прижал и почувствовал… лёгкий толчок; потом — шевеление, будто внутри его плоти закопошились сотни, тысячи маленьких жуков гу — будто они наполняли её, раздували и хищно втягивали к себе внутрь всё, до чего могли дотянуться… Борясь с тошнотой, Ло Бинхэ — не отпускал и через полторы кэ почувствовал, что шевеление поутихло. Рука пристала обратно. Он попытался встать, опершись о землю, — не заметил даже, когда на неё осел! — и совершил роковую ошибку. Встать-то встал, но рука с влажным хрустом переломилась надвое и не упала лишь потому, что удержалась на лоскутах кожи. Что ж. Тоже опыт! В следующую попытку он вёл себя осторожнее. Когда Ло Бинхэ впервые — после разлуки — увидел учителя, он ничего не почувствовал. Поначалу.