испорченная игрушка

1

Выключив фонарь и притаившись, Арсений сжимал в руке небольшой кусок бетона. Сердце колотится от страха, отдавая пульсацией в уши, тело трясёт. Что-то липкое, неприятное, из глубин подсознания, накатывает на него, заставляя погрязнуть в ужасе. Он хочет побеждать, сбить с ног, что бы там ни приближалось, но тело будто оцепенело. Яркий свет всё ближе и ближе. Арс думает, что потеряет сознание, настолько поднялось давление в его организме, настолько силён страх за собственную жизнь. Зачем он вообще сюда поехал? Кому и что он хотел доказать? По полу слышится тихое шарканье и неторопливые шаги, эхом отражающиеся от стен. Человек? Тем хуже, какой адекватный человек станет ходить в таком месте? Ничего хорошего Арс не ждёт. Его могут убить тут из-за его ёбаной тупости. Ему нельзя умирать, он только жить начал, ещё столько всего не сделано, столько ролей не сыграно. Почему он не может сдвинуться с места, чёрт возьми? Шаги всё ближе, свет становится ярче. Мышцы напрягаются и он боится, что так и не сможет пошевелиться, что не сможет убежать, в конце-концов. Рука сама дёргается, задевая стену, в которую Попов вжался. Кто-то замирает и не слышно ни звука. Трясёт. Как же его трясёт. У него инфаркт будет, он умрёт даже прежде, чем успеет себя как-либо защитить. Слеза скатывается по щеке, в носу щекочет и огромных усилий стоит не втянуть носом воздух. Человек возобновляет движение и подходит совсем близко. Так близко, что Арсений чувствует, ещё шагов пять и он будет здесь. Здесь, где он прячется, и разделять их будет только короткая стена. Паника накрывает с головой. Он делает огромное усилие и рывком выходит из-за прохода, замахивается, и чувствует, что нога за что-то цепляется. Он летит вниз, неловко выставив перед собой руки. Он умрёт. Из-за того, что не смотрел под ноги. Какой идиот.

***

— Ну и чё ты ссышь? — Никто не ссыт! — Арс гордо вскидывает подбородок. — Просто это может быть опасно. — Что опасно? Придти и походить по первому этажу полчаса? — А если что-то сверху упадёт? — Да там люди толпами ходили. Ничё не упадёт, внимательнее будешь и всё. Попов своих друзей нежно любит. Но иногда, в моменты их абсолютной и непроходимой тупости, а также упрямства, он их ненавидел. Вбить бы в их глупые головы, которым, между-прочим, уже по двадцать пять лет, что некоторые затеи никогда не должны быть озвучены и предложены проигравшим в дурака. Никогда. — Это может быть опасно, — делает последнюю попытку настоять на своём. — Вы не можете ничего больше придумать? Могу голым по улице пройти, ну! — Не интересно – это для тебя будет как выигрыш, — Серёжа, трезвый, вообще-то, ставит стакан с соком и откидывается на диване. — А нам нужно, чтобы ты сделал что-то, что для тебя несвойственно. И страшно. Арс мученически вздыхает и трёт переносицу. За что ему это? — Может ну его, правда? Ещё случится чего, — Олеся, его милая Олеся, которая всегда поддерживает, в отличие от лучшего друга. — Херня. Пусть пиздует, — Журавлёв гогочет, делая глоток виски. — Дело чести, Арс. Дело чести. Вот так значит. Посылать друга на верную гибель всегда весело. Он стонет, понимая, что не хочет дальше спорить и закапывать себя. Он не слабак какой-то. Ну походит там полчаса, ничего страшного случиться не должно. Дурацкие карточные игры. Ну не умеешь – не берись, чёрт его дёрнул опять сесть за стол с этими тремя. Он уже и Серого в засос целовал, в образе женщины к богатой даме подкатывал, и с разрисованным лицом весь день ходил. Самое жестокое, что он может вспомнить – это день рабства у Журавлёва. Тот приказывал готовить пять раз за тот отвратительный и унизительный день. Он так заебался, что блины почти швырнул другу в лицо, когда время подходило к двенадцати ночи. Он не любит вспоминать тот день, обрывая на этом моменте. Так что пройтись в тишине по какому-то заброшенному зданию? Что ж, не хуже Журавлёва. — Вы будете снаружи. Прямо у двери. Он выдвигает единственное условие и все активно кивают.

***

Серёжа протестующе мычит и объясняет, что никуда они не двинутся с места и Арсу придётся идти к зданию в одного, как часть наказания. Какой в этом замысел? Хотят его напугать? Они ехали сюда чёрт знает сколько, вокруг сплошной лес и машин почти не проезжает, даже помочь некому, если что-то случится. Арсений нервничает, кусает губу. На дворе тёмная ночь и они в каких-то ебенях на окраине дороги. Будь они прокляты, если никто с ним не пойдёт через этот долбаный лес. — Да всё хорошо будет, мы следом пойдём через пятнадцать минут. Тут идти-то пять минут, ну, — Серёга гладит по спине. — Ты – предатель, — он пихает его в плечо, поворачивается к девушке. — Олесь? Лесь, пошли, ну пожалуйста. Ладони в молитвенном жесте, в голос побольше жалобности и брови поднять, свести к переносице. Это работает и Иванченко обхватывает его руки своими маленькими тёплыми пальцами, смотрит сочувственно. — Не могу, Арсений. Я там со страху умру одна. Арсений стонет, опуская голову, и понимает, что никто из его друзей с ним не пойдёт. Может, сдаться? Повернуть назад, прослыть пуськой и до конца жизни получать насмешки и тычки об этом моменте. Нет уж. Идти пять минут. Он поднимает голову, смотрит на Серёгу решительно. Тот кивает. Ехать в заброшенный пионерский лагерь решил его величество Дима Журавлёв и спорить почему-то никто не стал. Наоборот, появилось какое-то воодушевление и даже у Олеси загорелись голубые глазки (ей-богу, он иногда забывает, что Леся, при всей её ангельской внешности, та ещё чертяка). Арсений бы поспорил, предложил бы что-то поближе и покомпактнее, что-то, что не связано с детьми, но его голос тут не учитывался. Они ехали вечером и приезжали как раз к одиннадцати. «Чтобы страшнее было. Атмосфернее, то есть», — говорил Серёга-предатель, когда Арс ныл и просил выехать пораньше. И ему не сразу стало очевидно, что никто не поехал бы в такую даль ради одного его наказания. Только в машине Серёга поведал о том, что у этих гиен уже давно была на уме подобная авантюра и вот теперь: «Ну наконец-то есть повод». Есть повод умереть, очевидно. Арс громко и недовольно вздохнул, когда они остановились. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, а из-за деревьев света совсем не было видно. Сначала всё было неплохо. Он шёл по тонкой тропинке и слышал мотор машины и громкие разговоры друзей. Светил фонарём туда-сюда и выезжал только на внушённой самому себе смелости. Но, уходя от дороги всё дальше и повернув, что не видно стало света фар, его мнимая храбрость начинала отходить на последний план. Деревья казались всё выше, плотнее, а тропинка, такое чувство, становилась у́же. Он ненавидит оставаться один. Страшно. Просто чертовски страшно. От каждой скрипнувшей ветки, от каждого шороха, от каждой мелькнувшей в крае глаза тени. Арсений не глупый и мозгом понимает, что ничего тут опасного нет и быть не может, пространство всегда издаёт звуки, идеальная тишина бывает только в звукоизолированных капсулах каких-нибудь. Но тот же самый мозг, предатель, дорисовывает к картинке перед глазами всё самое страшное. И вокруг никого, чтобы ему помочь. Винить друзей он не будет, они не знают о его проблемах. Но как же разочаровывает, что не смог настоять на своём и выклянчить другое наказание. Не трясся бы сейчас в темноте и одиночестве. И идти ничего не пять минут, он идёт уже целую вечность. Никакого лагеря тут нет и его просто наебали, будут ещё бегать тут между деревьев и пугать, точно. Арсений готов. И он обязательно ударит Журавлёва в его наглую смешливую рожу, когда тот покажется рядом. В голове вспыхивает воспоминание одного неприятного вечера, когда он думает об этом в темноте, и быстро заталкивает обратно всплывающую картинку. Нужно чуть-чуть подождать и кто-то из них точно покажется. Сзади слышатся шаги, совсем рядом. Набирают скорость. Попов хочет обернуться, потому что это наверняка эти придурки, но замирает, как вкопанный. Что, если не они? Он чувствует холод по телу и не может сделать хотя бы шаг. Дыхание сбивается, ещё немного и- На спину обрушивается тяжесть, он делает шаг и чуть не падает под немалым весом. Короткий крик вырывается сам собой. Матвиенко душит за шею, обхватив руками, чтобы не упасть, и орёт в ухо: — Дурак! Реально думал одного отпустим? У него сердце из груди выпрыгивает и слабость в ногах, а сбоку ржач Димы и Олеси. — Вы долбоёбы вообще? А если сердце остановится? Я тут помру, что делать будете? — голос срывается, а ватные ноги подгибаются. Он их убьёт, точно убьёт когда-нибудь. — Да всё, не ссы, погнали.

***

Они всё же разделяются. Залезают в дыру в заборе, Арс ужасается от вида ржавых и погнутых прутьев с избитым названием «Юность» сверху, проходят чуть дальше. И, когда перед ними предстаёт первое бетонное здание с чёрными провалами окон, разделяются. Потому что следом за первым корпусом есть ещё два других. Он идёт в одного в здание поменьше, которое направо, эти придурки втроём идут налево, громко желая удачи и напоминая сфотаться внутри. Он честно входит в двухэтажный корпус с большим, выложенным мозаикой, солнцем над дверью. Один. Мама бы им гордилась. (Нет). Арс ещё никогда не бывал в таких местах. В голове вспышкой детство, друзья, подвал заброшенного дома. Он эти мысли отгоняет быстро, не хватало ещё- ладно, было дело. Но это был просто подвал. Здесь же целое здание. Целый детский лагерь. Проходить дальше не хочется и он стоит, едва перешагнув порог. Освещаемое фонарём пространство серое, пыльное и мрачное. Ничего необычного он не видит: большой холл, какие и бывают в каких бы то ни было корпусах чего бы то ни было. Лестница по центру с ржавыми перилами и не такая широкая, как он ожидал. Справа и слева длинные коридоры, которые ведут к спальням. Пахнет сыростью, землёй, бетоном и пылью. В носу чешется. Стойкое ощущение, что из-за угла вот-вот кто-то выйдет. Когда-то здесь была жизнь, а теперь только серость и уныние. Разруха. Заброшенность. Наверняка вожатые собирали всех в этом холле, чтобы объявить о предстоящих мероприятиях. Долго успокаивали возбуждённых детей, строили в шеренгу. Или приглашали играть в игры, когда идёт дождь и заняться становится нечем. Наверняка тут был шум и гам в свободные минутки. Игры в догонялки, импровизированные полосы препятствий, танцы под музыку. А вечером обязательный огонёк с тихим обсуждением прошедшего дня. Арс почти наяву слышит детский смех и чувствует дуновение ветерка, будто кто-то рядом пробежал. И становится дурно от представленной в этом месте жизни. Шаг, второй вперёд только чтобы не чувствовать больше никакого движения воздуха, он и так на взводе. С тревогой оглядывается: длинные коридоры, уводящие в кромешную темноту, с кучей проёмов, ведущих в спальни. Дальше холла он не двигается и головой старается не вертеть, смотря перед собой или в пол. Нет. Фактически, он вошёл. Можно просто уйти и никто ничего не заподозрит. Он достаёт смартфон, чтобы сделать фото на фоне лестницы. Поворачивается к ней спиной, вытягивает руку. Шорох. Где-то сверху. Он чуть не роняет телефон, вздрогнув. Сердце начинает колотиться. Призраков ещё не хватало, конечно. «Это всего лишь камешки сыпятся откуда-то, здесь же всё старое, везде всё сыпется», — успокаивает себя, трясущейся рукой делая фото. Он замечает мазнувший по стене второго этажа свет, пойманный экраном. Не смешно. Совсем не весело. Не соображая, он бежит налево и скрывается в первой комнате. Окно заколочено деревяшками. Издевательство. На полу лежит откуда-то отколовшийся обломок бетона.

***

Что ж. «Пол пыльный», — думает Арс, страшась открывать глаза. Он лежит щекой на холодном в ожидании скорой смерти или чуда. Он надеялся не испытывать этого снова. Дрожит жалко, разве что не скулит от ушибов и сильной боли в ладони, сжимающей до сих пор обломок. Что теперь? Бежать явно поздно, но он и не сможет. Видеть происходящее не хочется и он жмурится, напрягается всем телом, когда слышит шаги. Человек останавливается рядом с его головой. У Арса стойкое ощущение покинутости всем миром и найдут его тогда, когда уже будет поздно. Он всхлипывает, вдыхая пыль. Вот и всё. — Эй? Живой? — чуть хриплый голос звучит совсем рядом. С губ срывается тихий писк. Он лежит, прощаясь с жизнью. Всё должно было закончиться именно так, его не должно существовать. Он влачит свою жалкую жизнь, занимая Серёгину жилплощадь, и никак не может найти нормальный заработок. Матвиенко вздохнёт свободно. Поплачет, наверное, немного, но зато не нужно будет кормить лишнего человека. Арс надеется, что по нему хоть немного, но будут скучать, а чувство того, что скоро всё закончится, ему даже симпатично – Журавлёв наверняка отхватит от кого-то кулаком по морде за то, что они сюда поехали. Но ничего не происходит, пока Арс судорожно драматизирует в своей голове. Человек зовёт ещё раз и первое, что видит Арсений, когда открывает глаза, – высокие чёрные ботинки на толстой подошве. Красивые. Он ждёт, что его ими ударят. Наступят, сотрут с лица Земли. — Ты, блять, дебил ненормальный, какого хера кидаешься? — возмущается кто-то явно мужского пола и интонации его голоса кажутся Арсу довольно грубыми. Ну и пусть ругается. Больше, чем он сам себя, его уже не напугает никто. Паника отступает. Кажется, его не хотят убивать. — Я думал ты- — кто? Маньяк? В таком месте, за тридевять земель от Москвы? Арсений себя и правда дебилом чувствует. — Я думал ты маньяк. Сверху хмыкают, спрашивают долго ли он собирается притворяться камнем. Арсений осмеливается медленно подняться и сесть на колени. Потряхивает до сих пор. Он вытирает с лица влагу, размазывает пыль. Красавец, наверное. Мужчина сидит перед ним на корточках. Попов голову вверх поднимает, натыкаясь на внимательный, острый взгляд. Ему жутко от незнания чего ожидать от незнакомца, да и выглядит он немного пугающе в данных декорациях. Мужчина кивает вниз, Арсений рассеянно переводит взгляд на свою руку, сжимающую всё ещё обломок. И резко разжимает. Бетон в крови, ладонь пульсирует и, кажется, глубоко порезана. Кровь Арсений ненавидит и тупо смотрит на рану большими глазами. Мужчина тянется к его лицу, Арсений на этот жест отшатывается, чуть не падая, и он отводит руку со словами: «У тебя кровь на щеке». Ещё и лицо поранил, прекрасно. Затем слышатся громкие шаги сверху, отчего тело дёргается и он снова испуганно дышит. На улице шумят друзья. Кто-то спускается по лестнице, кто-то забегает в корпус и кричит его имя. Потом просто кричит. Он слышит Матвиенко и его «Пиздец блять нахуй». — Друзья твои? — Арс кивает. — Ща приду. Мужчина уходит и становится менее тревожно. Арс включает фонарь, светит на свою руку. Не так плохо, как казалось. Содрал кожу, всего-то. Успокоиться, нужно успокоиться. Его друзья здесь, он не один, за ним вернулись. С холла слышится ругань, потом смех. Прекрасно, только ему одному тут хреново. Вся орава вскоре толпится в узком коридоре. Серёжа мигом оказывается рядом, протирает ему лицо влажной салфеткой и держит его руку, цокает, придурок. Незнакомый очень высокий парень возвышается сзади ребят, обводит всех взглядом, останавливаясь на Арсе и громко выдаёт: — Ну дева в беде, не иначе, — и все почему-то смеются. Обидно. — Шаст, харе ржать, дай бинт лучше и хлоргексидин, — мужчина садится рядом и обращается затем к Серёге. — Бедоносец он у вас, конечно. — Ну так, — пожимает плечами лучший друг, не стараясь никак защитить честь и достоинство одного конкретного Арсения. Серый отпускает его и светит фонарём ему на руки, когда новый знакомый открывает флакон. Тот смотрит пару секунд и хватает его руку в свою. У этого мужчины большие сильные руки и сжимает он крепко. Крепче, чем нужно. Арс привык к такому и даже почти не дёргается, липкое ощущение страха заталкивает подальше. Мужчина ослабляет хватку, большим пальцем проводя по запястью успокаивающе. Арс удивляется такому жесту, выныривает из мыслей. Мужчина мельком глядит на него и возвращает внимание к ране. Арсений многое позволяет с собой делать, но, с недавних пор, побаивается крепких хваток. Не то чтобы до паники, просто это пробуждает не самый приятный эпизод в голове. И отношений у него уже год не было по этой причине. Стрёмный у него был- кто? Они даже не встречались. Мудак. Арс, вообще-то, обожает мужские руки. Крепкие, чтобы удерживали его, с красивыми мышцами, чтобы их оглаживать, с грубыми пальцами, чтобы зарывались в волосы и не давали отстраниться. Сейчас, однако, вспоминает ту страшную ночь, когда эти самые- Ладони касается первая влага, и он рефлекторно пытается отдёрнуть руку. — Не будь ребёнком, не дёргайся. Звучит обидно. Что за грубиян им попался. Мужчина щедро поливает водой из бутылки, затем вытирает салфеткой, и снова поливает уже из флакона. Ничего страшного, и правда. Вопреки своим интонациям, он аккуратен и, наверное, делал так уже много раз. Руку щиплет, но это терпимо и Арс расслабляется. — Что вы тут забыли? — он снова обращается к Серёге. — Этот, — кивает на Арса, — проебал в дурака. Мы решили, что это его наказание и наше приключение. — Не дурно. Попов хмыкает. Руку заматывают бинтом. После пережитого разговаривать совсем не тянет, так что он со скучающим видом рассматривает мужчину напротив: на нём зауженные к низу штаны цвета хаки и болотный бомбер с черной нашивкой на плече. В сочетании с чёрными ботинками смотрится очень хорошо. Он переводит взгляд на лицо. Приятное округлое лицо с короткой и густой бородой, аккуратно подстриженной. Средней полноты губы, широкий нос. В белом ярком освещении, направленном снизу, и правда немного пугающе, но в целом внешность не отталкивает. Мужчина двигается и Арс замечает, как в левом ухе блестит аккуратный гвоздик. Красиво бликует в свете фонаря. Он тянется свободной рукой машинально, чтобы потрогать. Он любит блестящие штуки. — Руку, — строго одёргивают его и глубоко посаженные карие глаза смотрят серьёзно. — Сразу лапать? Даже не поинтересуешься, как меня зовут? Арс хмыкает и отворачивается. — Дима, — он жмёт ему забинтованную руку, совсем легонько сжимая, но Арс всё равно шипит, выдёргивая её. Смотрит обиженно. — Арсений немного, совсем чутка, драма квин. Не обращай внимания, — Серёга-предатель толкает его в плечо. — Так, ладно, — Дима встаёт, упирает руки в бока и Арсений только сейчас понимает, что сидит всё это время на полу. Посмешище какое. Он поднимается на затёкших ногах, растирая их. — Предлагаю не расходиться, раз уж встретились. Верно понимаю, что вы первый раз в таком месте? — и почему все его слушают? И кивают? Даже Журавлёв. — Погнали тогда с нами, тут актовый зал есть большой в другом корпусе, мы туда хотели. Всей толпой они идут в корпус с актовым залом. На улице дышать легче, но корпуса по правую и левую руку с этими тёмными окнами нагоняют жути. Кто вообще додумался строить просто бетон? Почему его хотя бы не украсили чем-то? Не раскрасили? Хотя, наверное, было бы ещё хуже. Арс плетётся сзади, нехотя переставляя ватные ноги, светит на землю, чтобы не полететь ещё раз вниз. Пожалуй, с него хватит впечатлений на год вперёд. Новый знакомый поглядывает на него через плечо и это немного раздражает. Хочется тишины и покоя. Но Дима Журавлёв и Антон Шаст громко зацепились языками и ржут где-то впереди. Невыносимо. Сама судьба постаралась, видать. Это ж надо: вокруг Москвы дохрена этих заброшек, как вообще возможно так пересечься? — Знаешь, мог бы сделать менее кислую рожу, — Дима равняется с ним. — У меня друзья – идиоты, я чуть не умер от страха, потом чуть не умер из-за тебя и поранил руку. И щёку. Извините, если с моим лицом что-то не так. Дмитрий весело фыркает. Смешно ему. Арс в отместку светит ему в лицо фонарём и тот закрывает глаза рукой, посмеиваясь и отбегая. Мстить за сильный испуг и травмы Попову нравится больше, чем обижаться. Так что он с завидным упорством водит светом туда-сюда по лицу Димы, не давая тому видеть нормально, и оступается, когда шагает вбок. Все смотрят на него, удержавшегося таки на своих двоих, но застывшего в нелепой позе. — Бедолажка, — улыбается Олеся. — Ага, — соглашается Дима. — Вы, блин, стая гиен! — даже несмотря на то, что никто ничего обидного не сказал, нервы всё равно сдают. — Хорош стебать, задолбали. — Оу, смотрите-ка кто рычать умеет. — Хорош, — Журавлёв почти на голову ниже Шаста, но звучит и смотрит так, что тот поднимает руки и замолкает. Арс и сам вздрогнул от резкого голоса. — Просим прощения, — говорит Дмитрий и идёт вперёд. Арс ему смотрит в след, освещая спину. Взгляд сам падает вниз. Хорошие штаны у него: подчёркивают округлые ягодицы при ходьбе. Красивые попы Арс любит не меньше сильных рук.

***

Они входят в серые стены большого корпуса и это совсем не страшно в такой большой компании людей. Романтично даже: они вшестером, лёгкий ветерок качает ветви деревьев, свет фонарей то и дело выхватывает разный мусор на полу, отвалившиеся куски стен, страшные рисунки и граффити на них же, выбитые окна и двери. Выйти бы из этих бетонных гробов поскорее. Арс переводит луч света на спины идущих впереди товарищей. Кстати, о романтике. Что это там Матвиенко удумал? Распушил перья, павлин хренов, и трётся рядом с Шастом, Журавлёву не давая слова вставить. И улыбается-то как очаровательно, ну просто красота. Смотрятся они вместе, конечно, комично: Антон его на полторы головы выше и Серёге приходится задирать голову. Его ждёт много шуток, если друг и правда запал на него. Иногда, когда они с Серым засматриваются на парней, кажется, что из их компании нормальные исключительно Леся и Журавлёв, но только кажется. Он не удивится, если в итоге они поженятся и нарожают кучу детишек. И пускай Иванченко его за такие мысли убила бы. Он смотрит правее: Дима освещает фонарём то стены, то пол, разглядывает что-то, взглядом следуя за светом. Дмитрий неприятный. Возможно, всё дело в том как они встретились. Он кажется грубияном и хамом. И друг его такой же. Однако, несмотря на то, что личность он крайне Арсу неприятная, бёдра у него что надо. Дима его ниже на целую голову и длинными ногами похвастаться не может, но, чёрт возьми, как же красиво. Ещё ботинки эти. Попов вздыхает. Пыльно. Они идут со скоростью улиток, но всё же находят наконец этот дурацкий зал. Такой был и у него в детском лагере: просторное помещение, десятка два рядов сидений, довольно большая сцена. Оборванные шторы, жуть. Свет фонарей хаотично освещает части зала. Хочется уйти отсюда, даже несмотря на такую компанию. У Арса перехватывает дыхание. Проклятый лагерь, проклятые вожатые, недоглядевшие, что потеряли одного ребёнка. Они выбегали тогда в каком-то хаосе и он почему-то замешкался. А потом испугался сильно и залез под сиденье. Помещение опустело. Его била крупная дрожь, когда он осознал, что остался один в огромном зале. Пожарная тревога была ложной, конечно, а вернулись за ним только к ночи. Он успел промочить штаны и нареветься, но не вылезал из-под сиденья. Он с тех пор ненавидит звук сирен и оставаться один. Свет выхватывает номер 1 на спинке, дальше 2, 3, 4… Он пятится назад. — Ты в норме? — Журавлёв спрашивает тихо, но Дима тоже оборачивается. Остальные вовсю осматривают сцену и закулисье. — Нет, — он осекается. Не стоит портить всем настрой. — Да. Хочу выйти отсюда, подожду там за дверью. Он вылетает из зала, прислоняется спиной к стене, сжимая на груди фонарь. Чтоб он ещё хоть раз. Спокойно. Вдох на четыре счёта, задержали, выдох, задержали. Повторить. Его никто не бросил. Повторить. Всё нормально, всё в прошлом. Повторить. Из зала слышится смех, хоть кто-то радуется. — Ты чего? Арс вздрагивает от неожиданности, в глаза бьёт свет. Журавлёв с интересом заглядывает в лицо, слишком близко, Арсений от него отодвигается. — Ничего, небольшая психологическая травма из детского лагеря, всё норм. Дима облокачивается на стену рядом с ним. Он никогда о нём сильно не заботился, так что Арс снова отодвигается. Журавлёв нервирует. — Просто дыши. Арсению хочется нагрубить, что именно это он и делал, пока один вездесущий Журавль не потревожил его покой. — Они, кстати, прикольные ребята, — начинает Дима и Арс знает, что его заболтают и отвлекут – это то, что получается у друга лучше всего. Оказывается, что Дима на пять лет старше, а Шаст (сокращённо от Шастун) на год младше Арса. Работает старший стоматологом, Антон заканчивает учёбу в этом году и будет дипломированный дизайнер. А сюда они приехали, потому что хобби у них такое – выезжать на природу и, иногда, лазить по всяким странным местам. И каким образом Журавлёв узнал всё это так быстро? Воистину удивительная способность находить общий язык с любыми людьми. Даже с такими грубиянами. Они ещё немного смеются, потому что оба заметили Серёжку и его интерес к Шасту, когда шумная компания выходит из зала. Все снова на него смотрят. Ну и пусть. Он красивый и ему не привыкать быть в центре внимания. Он снова идёт где-то в конце и рядом оказывается этот бестактный мужик, интересующийся всё ли нормально. Арс на это рукой машет и старается на него не смотреть. Никаких горячих и грубых мужиков, знает он, чем это заканчивается. — Глаза у тебя пиздец, конечно, — впереди на выходе из корпуса ждёт Шастун, светя фонариком в лицо. Грубый. Какие же они оба грубые. — Сам ты пиздец, дылда, — парирует дерзко, отпихивая руку. — От дылды слышу! — заливистый смех прогоняет с лица всю серьёзность. — Глаза красивые, говорю, — Арс согласно мычит и Антон к нему наклоняется. — Ты, я, заброшка, фотоаппарат. Что скажешь? Арс зависает на секунду. Что он хочет? Лучше бы Серёге предложил, тот бы с радостью попозировал и не только на камеру. — Приглашает тебя отфотать, дурень, — Дима совсем рядом сбоку. — О, как раз пополнишь портфолио, — с другого бока его подпирает Серый и они так втроём и выходят, теснясь на узкой тропинке. Что им всем надо? — Принцесса у нас модель? — Шаст шагает вперёд спиной и явно веселится. Арс надеется, что он запнётся. — Его величество у нас актёр. Начинающий. Арсений закатывает глаза. Началось. Да, он ведёт себя как ребёнок. Да, он более эмоциональный, чем друзья. Да, ему нравится позировать перед камерами. Это не значит, что над этим всем обязательно нужно насмехаться. Заладили, принцесса-граф-величество. Он фыркает и уходит вперёд, толкая Антона Шастуна в плечо. Где там его прекрасная Олеся и привычный невыносимый Журавлёв? Их любезно провожают до машины, хотя та неприятная парочка подъехала с другой стороны и им придётся возвращаться. Серёжа выпрашивает тгшку у Шаста, Олеся щебечет благодарности Дмитрию за спасение одной невезучей жопы. Тот отмахивается, улыбаясь, и смотрит прямо на Арса. И взгляд у него.. такой, что по позвоночнику мурашки пробегают. Никаких грубых мужиков, но вспоминающееся поглаживание по запястью было достаточно нежным. Хотя он знает, что все они сначала такие, но раз за разом ведётся на это. Стыдно как-то за самого себя.

2

— Ты поедешь фоткаться, — заявляет ему Серёга спустя три дня, когда он старается забыть ту поездку как страшный сон. — Куда и с хуя ли? — приподнимает бровь, хотя друг на него даже не смотрит. — Лес. — Какой лес, Серёг? Ты ебанулся? Он отрывается от телефона и смотрит на него как на самого большого дурака, который не понимает элементарных вещей. Совсем спятил. — Говорю один раз, — Арс весь одно сплошное внимание. — Ты понравился Шасту, Шаст понравился мне. Он хочет тебя сфотать. Я тоже еду. — Прикол, — только и выдаёт в ответ. Не то, чтобы он был против дополнительных фотографий в портфолио. Не то, чтобы он против фотографий в лесу. Не то, чтобы он против серёжиных интрижек. Но он абсолютно точно не хочет ещё раз встреч- — Что не так? — Эти двое настоящие хамы! — восклицает Арсений, всплескивая руками. — Неправда. Просто ты был не в настроении. Арсений дуется на него пару часов. Обдумывает, что, действительно, был не в самом лучшем расположении духа и доля правды в «ты был не в настроении и, даже если бы перед тобой прыгали на двух лапках и боготворили тебя, ты всё равно счёл бы это грубостью» была. Серёга показывает ему сначала Шастуна, рассказывая, какой он котик, потом его работы и он соглашается на съёмку. Фотографии лишними не бывают. Особенно бесплатные. Особенно, когда фотограф хороший.

***

Идея донельзя избитая: готика и мистика, что-то грустно-мрачное. Он подобрал несколько (много) своих вещей, Антон пообещал взять парочку своих. Он не спрашивает куда везёт его Серёжа. Тот сам тоже не рассказывает. Пускай, он доверит другу даже свою жизнь. Они снова едут полтора часа, которые Арсений, без зазрения совести, спит: почти не меняющийся пейзаж родных просторов и плавная езда его усыпляют. Навигатор громко оповещает о том, что состоялось прибытие в пункт назначения и Арс с неохотой разлепляет глаза. Бедный Серёга, который всё это время вёл машину, а теперь ещё и красить его придётся для фоток. — Проснулся? Слава богу, — друг смотрит в телефон. — Шаст ещё едет. Арсений зевает и оглядывается. Ну и куда его привезли? Деревья, деревья, знак автобусной остановки. Дорога уходит дальше и он замечает впереди высокий забор и шлагбаум с КПП и маленькой будкой. Куда его привезли? Он вертит головой, заглядывает через Серёжу в его окно, замечает какой-то длинный и старый дом в один этаж, который почти не разглядеть за кустами и деревьями. Он уточняет, куда Серый его привёз, но тот бросает короткое «увидишь» и выходит из машины. Арсений выходить не спешит. Он наблюдает как Серёжа радостно улыбается Антону, когда тот остановился впереди чуть подальше и вышел. Только вот вышел не со стороны водителя. С ним кто-то ещё? Арсений даже догадывается, кто. И он определённо не в восторге, не после своей тогдашней реакции. Не после того заинтересованного взгляда. Он не ставил крест после прошлых отношений, но решил же держаться подальше от потенциально опасных людей. От тех, к кому всегда тянет почему-то. Арсений борется сам с собой каждый раз и в один день он не справится. Ему, на самом деле, нравится, когда- Нет. Двое на улице слишком счастливые для тех, кто видится всего лишь второй раз. Шастун активно жестикулирует и Арс может наконец его рассмотреть: длинный, худой, с кудрявой копной на голове, весь какой-то нескладный, неловкий. Что Серый в нём нашёл? К ним выходит ещё один человек, в котором узнаётся друг этой шпалы. В солнечных очках, ну крутой, ничего не скажешь. Чёрная футболка и всё тот же болотный бомбер, чёрные свободные штаны. Вот кто ходит летом в чёрном, ага. На ногах белые лёгкие кроссовки. Серёжа машет Арсу рукой и приходится выйти. Он подходит, нехотя жмёт двум знакомым руки. — Смотри, щас вон туда проедем, я договорился, нас пустят на машине. Давайте вещи к нам и погнали? — Шаст тараторит, смотря на Арса внимательно. — Такое дело. У этого, — пальцем показывать, Серёжа, некрасиво, между прочим, — вещей дохуя и все на вешалках. Может лучше вы к нам? — Базару ноль. Ща технику возьмём. И так они заезжают на территорию, вчетвертом сидя в одной машине. Вокруг сплошь деревья. Но не проходит и минуты, как они сворачивают и перед глазами предстаёт полуразрушенное здание. Усадьба. Они привезли его в заброшенную усадьбу. Само здание поражало глаз. Арсений, проживший всю жизнь в Питере, а потом и перебравшийся в Москву, много видел красивых старых строений. Но у этого была своя изюминка, своя печальная история, в конце которой оно осталось в таком состоянии, всеми забытое. — Место ахуенное. Внутри полная разруха, но красивая, — Шастун наклоняется к уху, выглядит возбуждённым щенком, и голос у него такой громкий, что Арсений кривится и отодвигается. — Не ори, все рядом сидят, — подаёт голос Дима, одёргивает строго. — Двадцатый век, к слову. Принадлежала эта красота известному булочнику Москвы – Филиппову Дмитрию. Строился как своеобразная дача. — Нефиговая дача, — бубнит Арс. — С размахом, да. Мог себе позволить. Пожил тут всего пару месяцев и умер. Потом революция, земля отошла государству, а потом, в итоге, к основанной неподалеку базе Олимпийской подготовки. Внутренности оборудовали под медцентр для спортсменов. База эта перестала работать и центр стал никому не нужен. Сейчас вот огородили, но чёрт знает, реставрировать не спешат. Дима звучит спокойно, окутывает глубиной и проскальзывающей хрипотцой. Красиво. Арс бы слушал и слушал. Его прошлые мужчины обычно не много говорили, хотя многие обладали приятными голосами. И этот… Какой же этот мужик… Невыносимый! Арс не хочет повторения того, что было, но почему-то так и тянется к хреновым людям. Так и хочет, чтобы его поставили на колени. Он никогда не расскажет об этом Серёже, но часто он действительно желает именно этого. Они выходят из машины и Арса окутывает запахом леса. Он вдыхает полной грудью, закрывая глаза. Успокаивается немного, прислушиваясь к звукам природы. Днём в таких местах намного приятнее и он на самом деле любит быть вне города. Когда-нибудь у него будет дача и они с Серым будут там рыбачить и ворчать, что нужно полоть сорняки. Улыбка сама расцветает на губах. — В настроении сегодня? — в голосе рядом тоже слышна улыбка. — Не будешь бесить – буду в настроении. — Обещаю сделать всё, что в моих силах, — он останавливается на секунду и Арсений думает, что разговор окончен. Но. — Принцесса, — добавляет Дима. Арс вспыхивает мгновенно, открывает глаза и не успевает наорать как следует, когда Дима смеётся заливисто. Смех сбивает с настроя и он просто замирает, смотря на сложившегося пополам мужчину. — Всё, первый и последний раз, — вытирает влагу с глаз. — За сегодня. Видел бы своё лицо. Арсений ничего не отвечает. Пошёл он. Здание перед ним бело-голубое в два этажа. Обветшалое, на входе с четырьмя колоннами и балконом сверху. Арсу оно кажется странным, что-то в нём не складывается, не сочетается. Какая-то башня сверху, похожая на водонапорную и почему-то всё здание напоминает ему какой-нибудь старый завод. И угловатость эта. Весь дом одни сплошные углы. — Хрен его знает, кто архитектор, нет достоверной информации. Построен странно, согласен. Арс кивает. Вот, значит, где ему предстоит провести время перед камерой.

***

Они заходят внутрь немного осмотреться и разложить вещи. Арсений глаза распахивает от вида лепнины сразу за дверьми, от высоких потолков с красивыми узорами. Стены обшарпаны и краска слезает с них кусками, валяясь на полу. Толстый слой грязи и пыли, обломков. Из предметов почему-то много разных деревянных стульев, которые тронь – развалятся, и притащенные кем-то кресла, диваны, столы. Большие кучи мусора из досок и камней. В носу свербит – все заброшенные здания пахнут одинаково, наверное: пылью и сыростью. Он швыркает, стараясь не отставать от длинноногого Шастуна. В некоторых комнатах, куда Арс мельком заглядывает, пока они проходят мимо и Антон думает, где им начать, настолько плохо всё выглядит, что заходить туда даже не хочется. На первом этаже они находят большой красивый зал, в который Арс влюбился и уже знает, что проведёт там много времени перед объективом. Они возвращаются обратно к машинам, когда осмотрели быстро первый этаж. Он раскладывает вешалку, развешивает аккуратно вещи. И, пока Антон подготавливает технику, Арсений выбирает, что ему надеть в первую очередь. Новый знакомый подогнал серые широкие штаны с цепью на поясе, которые явно будут волочиться по полу. Арс рассматривает их и прикидывает с каким из его верха это будет смотреться лучше всего. И выбирает серую, почти в тон, такую же широкую рубашку. Он ловит на себе заинтересованный димин взгляд, когда снимает футболку. Тот не прячется, даже очки на глаза не надел, рассматривая в открытую. Он явно шёл к Шасту, потому что в руках у него две сумки, но специально остановился, чтобы поглазеть. У Арса в голове перещёлкивает. Его этот взгляд напрягает и будоражит одновременно. Секса не было давно и уже целую вечность никто не смотрел на него так прицельно, чему он был даже немного рад. И Дима пугает чутка, но он обычно и имеет с такими дело. С ним никто долго не церемонится, так что он готов к тому, что Дмитрий может отвесить грязные комплименты и схватить за ягодицы, когда Арс начнёт его соблазнять. Раз за разом он сам проявляет инициативу, сам вьётся вокруг и провоцирует. Он сам зачинщик, сам делает первый шаг и знает, что сам виноват во всём, что происходит дальше. Это не великое дело то, что с ним часто грубы, никто его не насилует. Он старательно отгоняет мысли о последнем мужчине. Арс от его взгляда чувствует, что вляпается в ту же самую историю, что и всегда. Дмитрий хочет его? Что ж. Арсу не противно. Он даже, может, не против. Очень даже за. Он привык к грубости, это не большое дело, опять же. Дима явно не будет хуже, чем- Его взгляд. С этого всё назревает и он не может себя остановить. Он никогда не признается, что ему от чего-то до жути страшно, когда это начинается. Каждый раз он нервничает и каждый раз всё заканчивается одинаково. — Нравится? — спрашивает он, очаровательно улыбаясь и подмигивая машинально, как делает это всегда, когда хочет привлечь внимание. Старательно сдерживает внутреннюю дрожь. — Фигура – во, — Дима показывает большой палец и неспеша уходит. Арс немного разочаровывается. Где жаркие взгляды, раздевающие его в голове? Где восхищения и обожания? Сальные комплименты и шлепки по заднице? «Совсем из ума выжил», — думает о себе Арс. Дима ушёл сейчас, но ещё не вечер. Это не просто так всё и он явно хотел бы Арса у себя на члене. Грубый, наглый. Но он теперь просто так не отступит и добьётся своего. Дима его хочет? Арс захочет сильнее. Дима симпатичный, горячий и, наверняка, плохой парень. Арсу это нравится, он всегда выбирает именно их. Арсений подальше запихивает непонятный внутренний страх, как делает это всегда. Арс замечает этот взгляд снова некоторое время спустя. Он позирует уже в третьей комнате во втором костюме. Из колонки негромко звучит ритмичная музыка, чтобы проще было двигаться. Шастун прыгает с камерой вокруг, Дима поправляет софтбоксы время от времени. И смотрит. Смотрит, явно раздевая глазами. Арс думать ни о чём не может, краем глаза смотря на Диму. Что ж. Он переводит взгляд от объектива камеры на мужчину. Чуть прикрывает глаза, придавая выражению лица томности, закусывает губу. И наблюдает, как тот сглатывает. Арс проводит языком по верхней губе, усмехается нагло. Кладёт руку на бедро, проводит вверх, перемещает руку на торс и ведёт медленно по груди, откидывает голову, останавливась ладонью на шее. Дима ловит каждое его движение и совсем не смущён. Арсу нравится. Внутренняя дрожь ни в счёт. И с чего такой мандраж? — Позов, мать твою. Сексуальное напряжение чувствуется через камеру и моей спиной. Свали и не отвлекай, — громко и Арс вздрагивает, смотрит в камеру, виновато улыбаясь. — А это не я, между прочим, — говорит Дима и Серёжа, наблюдающий за Антоном где-то позади, давится воздухом. — Мне плевать, кто, — он поворачивается, метая взгляд в одного и в другого. — Свалите, — возвращается к камере. — Хотя нет, — он опускает фотоаппарат и задумчиво трёт пальцем губу. — Перекур. Антон резво уходит на улицу и Арс замечает как он легонько проводит пальцами по плечу Серёги, проносясь мимо. Друг уходит следом. Мило. Он смотрит на Диму. Тот облокотился плечом о стену, руки скрестил на груди. Вес на одной ноге и округлое бедро выходит вперёд. Почему он, мать вашу, такой горячий сейчас? Будет слишком, если он отсосёт ему прямо здесь? Внутри всё трясёт от.. предвкушения? — Не знаю, о чём ты думаешь, но прекрати. Арс выныривает из мыслей. Он знает, что Дима думает о том же, он знает, что тот хочет его. Арс же хочет его хотя бы потрогать, дать понять, что не против, что и сам тоже заинтересован. Заинтересован ведь? — Ты думаешь о том же. Он подходит близко. Дима ничего не отвечает. Арс тянет руки, кладя их ему на плечи. Оглаживает, сквозь ткань футболки чувствуется тепло. Он ведёт руку выше, на шею, касается горячей кожи. Мышцы напрягаются. Арс напрягается тоже, посылая подальше нехорошее волнение. — Руки, — одёргивает строго. — Я уже знаю твоё имя, — напоминает ему Арс, сжимая пальцами затылок с короткими волосами. Чувствовать чужое тело под руками приятно. Пока что. Пока не начнётся самое интересное и он не отключ- Было бы ещё лучше, если бы Дима проявил инициативу и они могли бы- — Арсений. Током по телу. Если он ещё раз произнесёт его имя таким голосом, никакого секса будет не нужно. Он кончит от одного своего имени и этого тона. Они все хоть раз стонут его имя, когда он отсасывает, когда они заставляют взять так глубоко, что- Арс закусывает губу, чтобы не простонать в голос. Он знает, что с ним можно грубо и он от этого получит своё удовольствие. Дима ничего не делает, не трогает, не хватает за волосы и не сжимает до синяков. Спрашивает только тихо: «Что с тобой не так?», — и это раздражает. Арс отходит, смотрит непонятливо, Дмитрий тёмными глазами по нему бегает, явно же, что не остался равнодушен. Арсу почти не стыдно за то, что он делает и о чём думает. Только тревож- — Арс! — орёт Антон и Попов пугается, отскакивая от Димы, вздрагивает, поворачивается на звук голоса. Он уже забыл, что кто-то может их увидеть. — Чё стоим? Перекур, я сказал, а не перетрах. Кыш на улицу. Свежий воздух приятен сам по себе и становится немного легче. Внутренняя тревога отпускает, ничего не произошло. Дима с Антоном курят и с сигаретой во рту Позов ещё сексуальнее. Зажатая двумя пальцами она то и дело подносится к губам, выдыхаемый дым красиво рассеивается вокруг лица. Его последний курил тоже красиво. — Арс, побегай, я не знаю, попрыгай? Ты его щас взглядом сожрёшь, ну, — шипит Серёжа на ухо, наклоняя к себе за плечо. — Серый, у меня, кажется, крыша едет. Хочу его, не могу. — Крыша у тебя давно едет, друг мой, — говорит себе под нос, но Арс всё равно слышит. — Ты его второй раз в жизни видишь, очнись. Ты ж без чувств в постель не ложишься? И правда, не ложится. Только Серёга никогда не узнает, что это совсем не так.

***

Они снимают ещё несколько локаций, ещё несколько костюмов. Ещё пару раз его красит Серёжа. Из комнаты в комнату переносится оборудование. Он не смотрит на Диму, тот тоже старается на глаза не попадаться. И Арс уже порядком уставший, когда они складывают всё в машину. Он переодевается в джинсы и футболку, радуясь своей обычной одежде. Он сейчас спокоен, то наваждение прошло, да и сил на что-то подобное не осталось. А ещё он не чувствует, не ловит димин взгляд. Тот будто специально избегает на него смотреть. Испугался? — Свободное время, — оглашает Шаст и все смотрят на него. — Пошлите просто погуляем по дому? Я, если честно, мало чего, кроме Арсения, — подмигивает, — заметил в этих стенах. Арсений думает, что и правда в какой-то суматохе они тут крутились и что не против прогуляться ещё раз по первому этажу, где они были, по сути, только в одном зале. Время такое, что солнце ещё только начинает скрываться за верхушками деревьев, так что света достаточно. Он хочет согласиться, пойти всем вместе, но Серёга хватает Антона за кисть и тащит к усадьбе. Тот и не против вовсе. Арсений улыбается. — Через час здесь встречаемся, — кричит Шастун.

***

Ему тревожно почему-то было идти с Димой одному. Он помнит взгляд. Он не хочет, чтобы тот снова смотрел. Не хочет, чтобы было- Он не боится. Не страшно. Всё хорошо. Никто его не принуждает, он ведь сам этого хочет. Он смотрит тогда мельком на Диму, но тот не обращает внимания, уперев взгляд в особняк. И всё ещё не смотрит, уходя вперёд. Арс за ним следом идёт и избегает с ним равняться. Они прошлись быстро к одной из башен, поднялись наверх по страшной старой лестнице. Сделали пару фотографий на телефон. Арсений взглядом не мог ничего выцепить, кроме бесконечного леса. Ему так кажется, скорее всего, башня не настолько высокая, чтобы видеть другие постройки за деревьями, но дух всё равно захватывает. Захватывает ли дух у Димы от вида Арса? Также, как когда- Они спускаются и он очень боится оступиться и полететь на идущего впереди Позова. Они даже смеются, потому что Арс не может молчать об этом, сильно нервничая. Но всё обходится. Позов на него так и не смотрит и это немного сбивает с привычного. Он уже был бы прижат к стене, если бы Дмитрий посмотрел. Один взгляд и Арсений не сможет остановиться. Он готов подстави- он хочет секса, хочет, чтобы Позов смотрел и сжимал пальцами его волосы. Он наблюдает за его спиной, готовый в любой момент взять всё в свои руки. Они гуляют так по первому этажу, потому что на втором ему не понравилось и было чувство, что пол вот-вот провалится, и Арсений вздрагивает от каждого диминого разворота. Только бы не смотрел. Пусть смотрит. Его внимание привлекает лестница, ведущая вниз. Он больше не тревожится из-за Димы и смотрит только в темноту нижнего этажа. Она будто притягивает магнитом. Зачем-то хочется туда спуститься. Или не нужно? — Тут есть подвал? — спрашивает в пустоту. Подвал. — Вероятно, есть. Раз есть лестница вниз, есть и нулевой этаж. Арс хмыкает. Умник. — Пошли, принцесса? — Дима разворачивается, а Арс взгляда оторвать не может от уходящих вниз ступенек и скрывающейся за поворотом темноты. — Иди на хуй, — беззлобно бросает он и включает фонарик на телефоне. Он спускается всего на пару ступенек ниже и уже чувствует холодок и сырость. Тревогу. — Стоять, — его хватают за плечо, неприятно, но Дима сразу отпускает. — Ну куда ты собрался? С телефонным фонариком? — Мне туда надо, — одними губами. Дима не смотрит на него, но думает с пару секунд. Вздыхает. И достаёт из широкого кармана фонарь. Не большой, но всё же не телефонный. — Пошли. Аккуратно только. Они спускаются по короткой лестнице. С каждой ступенькой Арс ощущает всё бо́льшее напряжение в теле, всё сильнее хочется повернуть и уйти. Сзади идёт Дима, светит ему под ноги. Смотрит. Его трясёт почему-то, внутренности сковывает страх. Он шагает вперёд, вставая на твёрдый деревянный пол. Фонарь выхватывает мрачное помещение с низкими потолками. На стенах мокрые разводы, на полу мусор и камни. В воздухе сильно ощущается влага и пахнет уже не только сыростью, но и гниющим деревом, плесенью, грибами. Он останавливается, на ватных ногах пройдя шагов пять от ступенек. «Один, два, три, четыре, …» — детскими голосами в голове. Замирает, не двигаясь. Смутно знакомое чувство опасности не даёт покоя. Внутренности скручивает в тугой узел. — Доволен? — вздрагивает, кивает. Он водит трясущимся в руке телефоном по полу. Ему кажется, (или нет?) что он видит чёрный резиновый тапок (тапок?). И ещё один. Ему кажется, что эти тапки двигаются. Совсем незаметно. «Крыша у тебя давно едет, друг мой». У него по щеке слеза и с губ срывается тихое: «Не надо, пожалуйста». Дима перед ним встаёт, светит чуть ниже лица. И смотрит на него.

***

В детстве он с друзьями действительно лазал в подвал недостроенного двухэтажного дома. Бог знает, почему он стоял там, ничем не ограждённый. Им всем было скорее весело, чем страшно. У них были совсем маленькие фонарики, которыми еле-еле освещался пол под ногами. Обычно они не заходили далеко, ограничиваясь парой десятков шагов от входа, так, чтобы видеть сзади свет. И с криками выбегали, когда кто-то из мальчишек начинал рассказывать что-то страшное и пугать. Они часто туда ходили и в один летний день снова оказались там. Уже на входе Арсу почему-то не хотелось заходить дальше. Он всматривался в темноту и казалось, что там кто-то был. Никогда до этого он не боялся темноты, но в тот день было стойкое желание уйти. Он предлагал вернуться и поиграть с мячом где-нибудь на площадке, но кто бы его, вечного плаксу, слушал. Они, как обычно, смеются и выясняют, кто больше всех сделает шагов в темноту. Арсений идёт последним. Сзади в четыре голоса считают его шаги. Он трясётся, шагая неровно. На седьмом шаге он думает, что ничего страшного с другими не случилось и голоса друзей ободряют, так что он расслабляется, делая ещё четыре шага. А затем в ужасе замирает, когда замечает, что в темноте действительно что-то движется. Внутри всё цепенеет от страха. Он вскрикивает, когда перед ним, шагах в восьми, появляются очертания человека. Огромного. С широкими плечами и большими руками. Он кажется его в три раза больше и Арс ощущает себя маленькой букашкой перед медведем. — Что, мальчик, потерялся? — спрашивают улыбчиво, но по голосу слышно, что ничего хорошего ждать не стоит. Арс думал, что умрёт прямо там, так сильно билось сердце, пока мужчина, теперь было видно, что это мужчина, неспеша шагал к нему. У него ширинка расстёгнута на штанах и он трогает свой орган рукой. Арсений старается туда не смотреть. Ему кажется, что человек сейчас на него побежит и хочется позвать на помощь, но губы будто слиплись и ни слова не вымолвить. Он опускает глаза вниз, не в силах больше смотреть на человека, не в силах выдерживать его взгляд, полный чего-то животного, будто он готов наброситься в любую секунду. Он обращает внимание на тишину, прерываемую только шарканьем чёрных резиновых тапок и противным, еле слышным, хлюпающим звуком. Голосов сзади больше не было слышно. Он обернулся на секунду и друзей не увидел. Убежали. Он хочет, отчаянно хочет, сделать хотя бы один шаг назад, сердце бьётся в горле. — Не убегай, я не обижу, — говорит противно-сладко и Арс понимает, что ему нужно бежать. Нужно срочно бежать. Ноги прилипли к полу. Ему так страшно. Где мама? Где его папа? Знают ли они, где он сейчас? Скажут ли друзья его родителям где он? Его же кто-то спасёт, верно? Кто-то точно придёт и защитит его. — Хороший мальчик, — всё тот же сладкий голос. Перед глазами чёрные резиновые тапки. Арс боится поднимать голову. Боится увидеть этого человека. Его нет. Ему просто мерещится. Он закрывает глаза, жмурится до белых пятен. — Иди сюда, я не обижу, — звучит прямо перед лицом. Большая ладонь берёт за руку, тянет вперёд. Он распахивает в ужасе глаза. Перед ним перекошенное от сальной улыбки полное лицо, слабо освещаемое светом, маленькие глаза смотрят жадно. Смотрят так, будто хотят съесть. Арса трясёт всем телом, глаза прикованы к глазам напротив. Будто если он отведёт взгляд, случится что-то плохое. Дяденька облизывает пухлые губы, не переставая свободной рукой себя трогать. Арсению почему-то кажется, что человек рядом грязный: у него губы блестят от слюней, изо рта пахнет чем-то горько-кислым, одежда в пыли, с серыми разводами. И рука. Арсений не делает ничего, медленно опускает глаза, смотрит в каком-то оцепенении, как рукой он водит вверх и вниз. Всё закончится. Придут мама с папой и всё закончится. Уже почти пришли, ещё немного. Дяденька садится на пол и тянет к себе. Противно находиться рядом, он грязный. Арс и себя чувствует теперь замаранным грязью. Арсений не понимает, как оказался у него между ног. Не понимает, почему его орган у Арса в руке. Не понимает, когда мужчина просит дать себя потрогать. Ему очень страшно-страшно-страшно и он рыдает, захлёбываясь, когда с него снимают шорты вместе с трусами и тут же начинают трогать его там, где мама говорила никому не давать себя трогать. Он умоляет в слезах: «Не надо, пожалуйста. Дяденька, пожалуйста, отпустите», — когда его голову наклоняют, не давая отстраниться. Грязное, всё грязное и он тоже теперь грязный. Ему мерзко, противно, когда ему приказывают громко: «Оближи», — но он подчиняется из-за страха, что иначе его не отпустят. Арсу кажется, что это всё неправда, что ничего на самом деле не происходит и он будто замирает весь внутри. Облизывает горькую кожу языком, но не чувствует ничего, будто его нет здесь. Он далеко, с мамой и папой. И нет никакого дяди, нет ничего на языке, нет никаких больших рук и резиновых тапок. И нет этого противного взгляда. Он сквозь пелену чувствует большую холодную руку у себя сзади, его гладят. А потом его поднимают на ноги. Арс чувствует себя игрушкой, с которой можно делать, что угодно. Он здесь – просто кукла, он сам – далеко, в другом мире. Его встряхивают. Ещё раз. Сознание проясняется, он всё ещё здесь. Без мамы и папы, только с дядей. Из глаз текут слёзы, никто не придёт. Мужчина щёлкает у него перед глазами и Арс поднимает голову. Дяденька смотрит на него и трогает себя.

Арсений не отводит взгляд.

Он смотрит на него, облизывая губы.

Арсений не отводит взгляд.

Смотрит, активнее двигая рукой.

Арсений не отводит взгляд.

Смотрит, когда говорит: «Какой хороший, красивый мальчик».

Арсений не отводит взгляд.

Закатывает глаза, когда что-то белое брызгает из его органа. Арсений зажмуривается и его отталкивают. Арсений вытирает слёзы. Он еле стоит на ватных ногах, не двигаясь и не понимая, что произошло и реально ли это. Натягивает трясущимися руками штаны. Во рту горечь, внизу неприятно ноет. Мужчина гладит его по голове. Смотрит ласково. И быстро уходит. Как он дошёл до дома? Он рассказал родителям? Знали ли его друзья? Было ли это реально? Было ли реально?

***

Как он мог забыть? Как он мог забыть о таком? — Арс? Арсений? Дима тормошит за плечо. В глазах всё расплывается, горячие слёзы бегут по щекам. Кажется, что он задыхается, хватает ртом воздух, сжимает футболку на груди. Как он мог забыть? Ноги подгибаются. — Арсений, — Дима берёт за руку и его прикосновение будто плетью бьёт. Арс отшатывается, падает на задницу, ударяясь. — Господи, что с тобой? — бормочет, садится на расстоянии. Арс не видит ничего, подтягивает ноги к груди и прячет в них голову. Дышит как загнанный и обнимает себя руками. Какой же он мерзкий, грязный. Слабый. Он всхлипывает. Почему он просто не умер там? Он не должен жить, не после того, как им так воспользовались, а он ничего даже не сделал. Он просто подчинялся. Просто стоял там и- — Арсений, я сейчас сяду рядом, — громко сквозь пелену. Шуршание пугает, он трясётся. — Слушай мой голос, — совсем близко. — Ты можешь сказать, как меня зовут? — Арс мычит согласно, с трудом вспоминая, кому принадлежит голос. — Сможешь назвать моё имя? Пожалуйста, Арсений. — Дима, — судорожно. — Ты помнишь, где мы? — Арсений хнычет, большими усилиями себя настраивая на настоящее. — Напомни мне, пожалуйста, где мы сейчас? — В усадьбе, — хлюпает. — В чёртовой заброшенной усадьбе. — Здесь есть кто-то, кто хочет тебе навредить? Арс замирает. Поднимает голову, глаза страшится открыть. Он поворачивается туда, откуда слышит вопросы. — Я? — Арс кивает. — Хорошо. Обещаю, я тебя и пальцем не трону. Арсений. Обещаю. Посмотри на меня. Арсений от его глупых вопросов в себя немного приходит, в сознании проясняется. Граница, разделяющая прошлое и настоящее, рисуется в голове. Он открывает глаза. Димино лицо, хоть и плохо освещается лежащим на полу маленьким фонариком, ничуть не страшное. Смотрит он с какой-то сильной тревогой и Арсений чувствует себя виноватым. Его никто не трогает, Дима сидит на расстоянии в пол руки и, он уверен, отодвинется ещё дальше, если его попросят. Он его.. напугал? Арс хватает его за рукав футболки и Дима дёргается в испуге. — Прости. — Что тебя так напугало? Арсений не хочет отвечать. И хочет одновременно. Ему нужно произнести это вслух. Или не нужно? Он отворачивается. Если произнести, он точно не забудет, за что себя ненавидит, за что его каждый раз втаптывают в грязь. — Меня- я- — как сказать, что он проявил ужасную слабость, трусость, и над ним надругались? — в детстве- я был ребёнком и- какой-то мужчина- не подумай, меня не насиловали. Просто трогали. И заставляли меня- — Арс сбивается, не может подобрать слов. — Я сам виноват был. Не надо было туда идти. Надо было закричать, убежать. Я не мог убежать, — он заканчивает шёпотом. Боится повернуться и увидеть осуждение в глазах. Презрение. Отвращение. — Пиздец, — слышится сбоку. Он осмеливается посмотреть. Дима, вопреки всему, выглядит расстроенным, ничуть не показывая, что ему противно. Арсений актёр и знает, что свои эмоции можно очень просто прятать. Арс всё равно сжимает рукав его футболки в кулак и Позов не пытается отцепить его от себя. — Я мерзкий. Прости, — всхлипывает, рукой размазывает по лицу влагу. Он уже не плачет, но из носа течёт и щёки мокрые. — Ты не мерзкий. Мне очень жаль, что это произошло с тобой. Ты не виноват, — он молчит недолго, затем громко вздыхает. — Пошли отсюда, а? Арсений кивает. Он виноват. Его выводят наверх и он только там отпускает димину футболку. На свету дышать становится легче, но он всё равно оседает у стены на пол, пряча голову в коленях. Почему он забыл об этом? Он должен был помнить, что позволил делать с собой те вещи. Под закрытыми глазами темнота и тот мерзкий мужик, надвигающийся на него с оголённым членом. Мерзко. Арсений чувствует себя грязным. Униженным. Стыдно. — Дышим, — Дима напротив, Арсений хочет, чтобы он к нему прикоснулся. Хочет почувствовать что-то настоящее. Хочет подтверждения, что всего этого не было, что это всё в его голове. — Посмотри на меня. Арс влажно вдыхает, хлюпает носом. Просит очень тихо дотронуться до него. Дима касается ноги. Не страшно, совсем невесомо. Арсений к нему, тёплому, тянется, стукается коленями о бетон, обнимает. Прячет глаза на плече и позволяет себе этим теплом греться. Его, вроде, не собираются пока что обижать. Крепкие руки обхватывают его спину. Дима вздыхает, поглаживает. Ему стыдно и противно от самого себя, от своей слабости. От того, что именно с ним произошло (ничего ведь не произошло) такое. — Ты в порядке? Это не мерзко? — шепчет он, успокаиваясь постепенно. — Что мне должно быть мерзко? — тоже шёпотом. — То, что меня чуть не изнасиловали и теперь я тебя обнимаю. — Ты дурак? — Дима отодвигается и его от себя мягко отталкивает за плечи. — Посмотри на меня, — Арсений поднимает глаза и сталкивается с растерянными. — Я нифига о тебе не знаю, но ты явно не плохой человек. И уж точно не мерзкий. Не из-за того, что какая-то свинья решила над тобой надругаться. Арсу режет слух «какая-то свинья решила над тобой надругаться». Он сам ведь там остался, сам лизал- он явно с детства извращенец. Мысль успокаивает. С ним всё нормально. С тем мужиком, который просто увидел его натуру и то, что он не был против, тоже. — Правда не противный? — Арсений громко вдыхает, швыркая носом. — Не противный. Своенравный, капризный, обидчивый, — Арс пихает его в плечо недовольно. — Артистичный, притягивающий взгляд. Принцесса до невозможности, — шёпотом заканчивает он, вызывая улыбку. — Прости. Надеюсь, это не слишком после всего этого. — Не слишком, — улыбается Арсений. Дима его хорошо отвлекает. Слышатся быстрые громкие шаги. Голос Матвиенко эхом от стен: «Всё с ними нормально», в ответ саркастичное: «Конечно». Двое показываются из-за угла, замирают. Взгляд перемещается с одного на другого. Молчат. У Серёги в глазах тревога. Арс мотает ему головой, чтобы не лез сейчас. — Вы чё? — Выдаёт Шаст, явно не замечающий напряжённой атмосферы, а потом начинает возмущаться, размахивая руками. — Вы чё, блять? Поз, ты ахуел? Мы, блин, по этой хуйне уже минут двадцать шароёбимся туда-сюда. Сказал же, блять, через час встречаемся. Какого хуя? Арсений морщится от обилия матов в речи Антона. Серёжа, который рядом стоит, пальцами проводит по его предплечью легонько и Арсений в удивлении распахивает глаза, когда видит, что Шастун весь сдувается, успокаиваясь. К ним подходят, спрашивают, всё ли в норме. Серёга помогает подняться, смотрит с подозрением. Не спрашивает ничего. Арс не хочет ему рассказывать. Стыдно.

***

Заехать в шашлычную перекусить идея настолько прекрасная, что Арс чуть в ладоши не хлопает и оживает сразу, как только антонов рот произносит заветные слова «еда» и «шашлык». Он и барана съест после пережитого ужаса. Серёга пытается выпытать, что случилось, но он отмахивается, хочется это стереть из памяти. Тот дуется, но прекращает в итоге. Арс знает, что это не конец. Мимо проносятся деревья и поля, солнце уже совсем низко. Такая красота, а у него на уме только грязь. Над ним надругались, а он об этом забыл. Как он мог? Можно забыть какую-нибудь бабушку, к которой редко ездил, игрушку, с которой спал. Но как забыть такой кошмар? Арс не понимает, действительно ли всё это было так, как он вспомнил? Не приукрасил ли он что-то? Он точно помнит, как входил в подвал с друзьями, помнит эти чёрные тапки. И взгляд похотливого животного тоже помнит. Его передёргивает. Этот взгляд. Он усилием воли заставляет себя переключиться на вечереющий пейзаж за окном. Он в порядке. Через полчаса они уже на месте, ещё через пятнадцать минут у них есть шашлык. Арс не собирается церемониться и сразу вгрызается в мясо. Еда занимает мозг и становится легче. — Слушай, может его кормить почаще надо, чтобы нервничал меньше? — спрашивает, зевая, Шастун. Наевшись, кажется, что он выглядит как довольный сонный кот. — Может, — отвечает сидящий рядом Серёжа, водящий задумчиво пальцами по его руке. Шашлык в какой-то забегаловке на трассе – лучшее, что Арс ел за последний год. Дима салфеткой вытирает рот, откидывается на стуле. Он, наверное, тоже вымотан от того, что ему устроил Арсений. Все порядком устали. Кофе. Им нужен кофе. — Кто-то сходит за кофе? — Точно, — подрывается Шастун и Серёжа разочарованно смотрит на стол, где лежала антонова рука, которую он всё не отпускал. Арсений устало улыбается. — Что там случилось у вас? — он обращает внимание на Арса, потом смотрит на Диму, будто тот что-то расскажет. Не оставляет попыток выяснить. — Вы там сидели так. Мне показалось, мы чему-то помешали? — Нет. Серёг, всё нормально, — ничего не нормально. Он взгляд отводит от тревожных напротив. — Дома поговорим. У них точно будет длинный разговор на эту тему. Серёжа это так просто не оставит. А пока что он обнимает на прощание Диму, благодаря за поддержку. Позов говорит ему на ухо, что он ни в чём не виноват, что он был ребёнком и не мог ни на что повлиять. И что он ничуть не мерзкий, а очень даже приятный. Арс ему совсем не верит. Но он актёр, так что сделать вид, что всё в порядке, не составляет труда. Хочется также обмануть и себя.

3

Арсений запихивает поглубже. Как умеет, как делал всё это время. Оно теперь с ним, конечно, он не знает, как сделать так, чтобы не помнить, но он старается, старается об этом забыть. Старается убедить себя, что всё не было так плохо. И было ли вообще? Картинки всё крутятся в голове. Ему теперь ещё больше, чем до, ощущается, что он грязный и в ванной он отмывается подолгу. Серёжа не перестаёт донимать, спрашивает вечно, всё ли хорошо и что случилось в том особняке. Арс психует, посылает на хуй и Серёга машет рукой, сдаваясь. Он не расскажет. Вспоминать не хочет. Забыть. Снова. Ничего не было. Его никто не трогал, никто не принуждал. Он сам согласился. Это с ним всё не так и грязь эта – то, что он заслужил, его наказание. Из-за того, о чём он вспомнил, ему теперь кажется, что как ни прячь, как ни надевай маску, – грязь видна всем, видна его испорченность, есть ощущение, что к нему больше никто не прикоснётся. Он больше никому не понравится, никому будет не нужен. Не будет нужен Серёже. Тот смотрит настороженно теперь часто. В его взгляде нет отвращения, но Арс всё равно дёргается постоянно, когда ловит на себе карие глаза. У него и раньше было чувство, что с ним что-то не так, но теперь оно разрослось и пронизывает всего его насквозь. Он с ума сходит от своих собственных мыслей. Арс думает, что чтобы хорошо сыграть и убедить себя и всех остальных, что он нормален, нужно подтвердить, что всё в порядке. Что он всё ещё кому-то нравится, что всё по-прежнему. Что мужчины всё ещё хотят его и что мир по-прежнему такой, каким Арс себе его представляет. У него в голове беспорядок и он не до конца осознаёт, зачем именно ему прямо сейчас нужен секс. Ему просто нужно знать, что он хороший актёр и, даже вспомнив то, что с ним случилось (случилось ли?), он всё ещё нормальный. И даже если он грязный, он всё ещё может на что-то рассчитывать. На что угодно, лишь бы почувствовать себя лучше. Почувствовать хоть на десять минут, что он нужен, даже такой. Что он нужен именно такой, каким и был всегда. Он собирается в клуб. Готовится тщательно, знает, что переспит с кем-то. Надевает узкие джинсы и такую же облегающую майку; красит чёрным глаза, чтобы было вызывающе. Сережа оглядывает его с ног до головы и не хочет отпускать почему-то. Берёт обещание о возвращении до трёх ночи. На танцполе он ведёт себя настолько развязно, насколько может. Выпивает пару шотов, чтобы расслабиться и не думать, не вспоминать те уродливые кадры. Танцует с парнями, с девчонками. Красиво изгибается под музыку, оглаживает себя руками. Он умеет привлекать к себе внимание, умеет собирать на себе взгляды. Один, пристальный, с нахальной ухмылкой, цепляет Арса больше других. Он обещал себе не связываться больше с ними, после того как- после своего последнего мужчины. Он выпивает с этим парнем, в плечах шире и немного выше него. На вид он приятен, симпатичный. В кожаной куртке и широких джинсах, с пирсингом на брови. А ещё он глаз с Арса не сводит. Не замечает, наверное, слой грязи, и смотрит вожделенно, готовый наброситься уже сейчас. У Арса от этого дрожь в предвкушении. Он сам хочет, когда они перебрасываются парой слов и парень (как его имя вообще?), шепчет на ухо, что не против уединиться. Арс совсем не против пойти с ним куда угодно. Кажется, что всё хорошо, он и правда хороший актёр: люди всё ещё хотят его, касаются его, смотрят на него с желанием. Он готов ответить согласием, он никогда не убегал от секса. Даже если было слишком. Он хороший партнёр и его не пугает- Его утягивают за руку, крепко держат. Арс не упрямится, послушно заходит в кабинку и его прижимают тут же к стене, глубоко целуя. Он отвечает жарко. Он сам спровоцировал, сам этого хотел. Всё идёт так, как он хочет. Ему немного тревожно, как обычно бывает перед тем, как начнётся процесс. Но сейчас он почему-то чувствует, что к той грязи, которая уже есть на нём, добавляется новая. Он думает об этом секунду, пока его грубо трогают за шею (только не снова), и становится противно от самого себя. Словно, позволяя им делать все эти вещи, он только больше покрывается липким слоем. И с чего это? Парень грубо трогает, оставляет засосы на шее, кусает ему губы. На боках останутся синяки от того, как сильно он сжимает кожу. Арс своё недовольство подальше убирает, жмётся ближе, прогибается в пояснице. Его бьют по щеке, больно, плюют зачем-то в лицо, он стерпит, и разворачивают спиной к стене. Он глубоко дышит, слыша за спиной треск разрываемой упаковки. С него грубо стягивают джинсы с трусами. Член пульсирует, но он не чувствует, что ему приятно. В рот засовывают пальцы, Арс послушно облизывает, хлюпающие звуки из собственного рта противны. Два пальца он ощущает сразу, спасибо и на этом. Его также грубо и наспех растягивают. Он не чувствует, что готов, когда ко входу подставляют член. Глубоко внутри он даже хочет вырваться и убежать (правда?), но ноги приросли к полу и он глотает слёзы, закусывает саднящие губы, не позволяя болезненным стонам сорваться со рта, когда мышцы больно раздвигаются, и в него входят до конца. Колени не держат, парень перехватывает поперёк груди, второй рукой опираясь о стену. Начинает двигаться. Слишком быстро. В тело грубо вколачиваются, член проезжается по простате и становится даже немного приятно. Он получает своё тоже. Ему нравится, когда грубы. Нравится ведь? — Грязная шлюха, — рычит в ухо, сердце замирает. Грязный. Он кончает, дрожа, когда его всё ещё трахают. Он не чувствует, что ему приятно. Он чувствует толчки, движения внутри себя. Наблюдает будто со стороны какой он жалкий и мерзкий. Его кусают в шею, больно сжимая зубы, вытаскивают член и кончают на поясницу. — Шлюха, — бросают ему, хлопая дверью. Арс себя не чувствует, но это обычно. Он еле стоит на ногах, щекой впечатанный в стену. Прокушенная губа саднит, растянутое колечко мышц неприятно пульсирует. Он переводит дыхание. «Грязный». К нему всё ещё прикасаются, но он грязный. На него всё ещё смотрят, но он грязный. Люди не видят, но он ощущает это так явно. Его всё ещё трахают и он привычно отключается в какой-то момент и наблюдает за этим со стороны. Он всё ещё сам этого хочет и он всё ещё может заниматься сексом. Всё хорошо, даже если на нём несмываемый толстый налёт. Это ничему не мешает, верно? Он почему-то совсем не чувствует себя хорошо после секса, пытаясь себя убедить в обратном. Он вытирается наспех. В отражении зеркала видит себя взлохмаченным, несколько засосов и на губе кровь. Рёбра ноют. Его просто поимели, всё по плану, так ведь? Секс всё ещё такой, какой был всегда. Он умывается и уходит. Не звонит Серёже. Серёжа не должен этого видеть и наверняка уже спит, время пять утра. Вызывает такси, на дрожащих ногах поднимается на третий этаж и не сразу попадает ключом в скважину. Серёжа на пороге встречает недовольно, сразу же меняясь в лице. Взволнованный. — Арс, — Серёжа хватает за плечо. — Арс, что случилось? — Немного-, — задыхается, — парень немного перестарался. — Немного? — заглядывает в глаза, Арс их старательно прячет. — Сдурел? — слишком много волнения в голосе. — Серёж- Голос ломается, дрожь бегает по всему телу. В глазах горячие слёзы и он часто моргает. Он не будет плакать перед ним. Не будет. — Арсений- — Серёжа, милый Серёжа, который ещё не знает, насколько Арсений мерзкий, обнимает бережно, за плечи к себе притягивая. Струна лопается. — Я такой- — всхлипывает, лбом ему утыкаясь в плечо. — Я сам виноват. Всё хорошо. Я сам- — Тише, тише. Он обнимает его на пороге, Арс даже разуться не успел. Прямо там оседает на колени, ноги в последнее время совсем не держат, Серёжа опускается вместе с ним, гладит по голове, по спине. Арсению стыдно, что к нему прикасаются так ласково. Почему он вообще плачет? Ничего не случилось ведь. Всё как обычно. Почему он плачет? — Мой хороший, — шепчет в макушку, — ты ни в чём не виноват, — целует. Он не понимает, почему его жалеют, почему Серёжа говорит, что он не виноват. Он мотает головой, мычит протестующе. Трясётся весь и почему-то очень страшно. Всё хорошо. Всё хорошо. Он в порядке. Ничего не случилось. Его не насиловали, просто были немного грубы. Так и надо. Так всегда. Он успокаивается под поглаживаниями, заталкивает всё поглубже в себя. Чувствует себя пустым и слабым, сил не остаётся на прокручивание в голове всего, что с ним было. Отстраняется от Серёги. Тот его по щекам гладит. — Не надо, — отворачивается. — Что там случилось? Что происходит, Арс? Арсений мотает головой. Всё хорошо. — Баран упрямый, — вздыхает Серёжа. Арс ему благодарен, что не допытывается больше. Помогает ему раздеться, тревожно вздыхает, кидая взгляд на проступающую красноту на боках, и оставляет его в ванной. Сидит с ним, пока он не уснёт, гладит по голове. Арс не чувствует себя хорошо. Арс себя вообще, кажется, не чувствует.

***

— Надо собраться, — говорит Серёжа, смотрит в телефон и кому-то печатает. — С ребятами. И с Позом, с Шастом. — Что? Арсений думал об этом. Он много о чём думал за последние три дня. О синяках на рёбрах, ставших совсем яркими. О мужчине в подвале (ничего не было и он сам позволил). О том, что он сам во всём виноват. О Диме, который не оттолкнул, когда узнал, хотя должен был скривиться в неприязни. Захочет ли он теперь его видеть? Он ведь тоже из тех, кто любит быть грубым, наверняка захочет. Три нервных дня, один из которых Арсений не выходил из комнаты, а потом пришлось выйти на прослушивание. Он старался не плакать, но слёзы сами текли почему-то, когда он вспоминал о подвале и тот вечер в клубе. И почему-то снова вспомнил, хотя давно спрятал подальше, как в него вбивался год назад Жора, причиняя сильную боль. Крепко держал за шею, сдавливал, Арс тогда задыхался и думал, что умрёт. Но не мог остановить это. Глаза мужчины горели чем-то животным и это было по-настоящему страшно. Он не только душил тогда, но и делал слишком больно. Арсений отключился в какой-то момент. Был в сознании, но не смотрел на него, он был далеко и просто ждал, когда всё закончится. Он никогда не расскажет Матвиенко почему носил неделю тот ненавистный свитер с высоким горлом и дёргался от каждого прикосновения. В тот раз он узнал, что человек может быть не просто грубым, как часть негласной игры, где Арсений всё позволяет, но и причинять сильную боль, доводить до отключки и ноющего во всех местах тела. О Диме же он вспоминает в ключе того, что тот всё знает. Он единственный, кто в курсе, насколько Арсений отвратителен. И он сам рассказал на эмоциях, так неосторожно. Дмитрий всё равно позволил тогда себя касаться и Арсений хотел бы проверить, сможет ли он его всё ещё трогать? Интимнее, чем успокаивающие объятия. Такой ли он хороший актёр, чтобы скрывать неприязнь? Арсу почему-то жизненно важно именно от него получить честную реакцию. Чтобы именно он втоптал его в грязь, как делали это другие. Чтобы подтвердил, что это то, для чего Арсений нужен. Другие не видят слой его грязи, но Дима. Дима знает, Дима точно видит то, чего не видят другие, Дима будет честен, даже если попытается соврать. И когда он оттолкнёт брезгливо, Арсений будет к этому готов. Он не собирается никому больше об этом рассказывать, так почему это так важно? Почему так важно, чтобы всё было как раньше, до того, как внезапно всплыло его прошлое? У него, однако, до сих пор нет никакого контакта и Дмитрий сам тоже не проявляет инициативу. Арсений вспоминает, что он человек занятой. И наверняка много работает, не то, что Арс с его перебежками по прослушиваниям и второстепенным ролям. Диме не до переписок с каким-то ненормальным, у него своя жизнь. Есть ли у него девушка? Мужчина? Арсений не знает ничего о нём. — В среду вечером, — Серёже, видимо, удаётся подобрать подходящий всем день. Арсений пристально на него смотрит и тот, чувствуя, поднимает голову. — Что? Не говори, что не хочешь снова увидеться с ними. Классные ребята. У Арса настроение сегодня хорошее, воспоминания не мучают и Серёга, занятой за перепиской, не действует на нервы озабоченностью его, арсеньевой, жизнью. — Конечно. Особенно Шастун, — он улыбается. — Новая интрижка? — Арс, — Серёжа почему-то совсем серьёзный и это непривычно, если они обсуждают его отношения. — Вообще, он мне нравится. Сильно. Не просто как переспать и забыть. Арс присвистывает, а Серёжа прячется, отпивая чай из кружки. Серёга-Казанова-Матвиенко влюбился? Что-то новенькое. — Мы с ним переписываемся постоянно. Он такой… — Грубый, — помощь другу. — Ахуенный. Грубый он – это потому что у него меня не было. А как я появился, так сразу мягче стал, — Арсений смеётся от сравнения, Серёжа первый раз за последние дни смотрит с теплотой, без тревоги. — Он мягкий, на самом деле. Просто речь такая, хамоватая. Но он котик. И мне кажется, что я ему тоже нравлюсь. Арс улыбается. Последний раз он его видел таким воодушевлённым пару лет назад, когда он был в долгих отношениях с Машей. То, что Маша оказалась той ещё крысой, разбило им обоим тогда сердца. После этого Серёжа избегал влюблённостей, предпочитая нечастые развлечения на одну ночь. — Тогда не проеби шанс, Серёга, — друг улыбается счастливо, утыкаясь в телефон на пришедшее сообщение. Арсений не помнит, чтобы он сам улыбался так, думая о другом человеке.

***

Он одевается. Одевается так, чтобы выглядеть лучше. Вызывающе, снова. Серёжа бровь вверх поднимает, замечая, что Арс надел недлинную белую футболку и чёрные зауженные джинсы. Он должен привлечь внимание Димы. Ему не страшно, что может получиться как в прошлый раз: его отымеют грубо и кинут. Ему нравится сейчас мысль об этом, она успокаивает, даёт понять, что всё будет привычно. Он помнит, как на него Дима смотрел и сам этого хочет. В конце-концов, именно поэтому он пытался соблазнить его в прошлый раз. Дима ещё одно его подтверждение, что всё так, как надо, что он создан для того, для чего его все используют с самого детства. А ещё очень нужно отвлечься от этой каши в голове. Они собираются, как обычно, у Журавлёва: у него одного большая гостиная, где они могут без проблем поместиться. Арсений волнуется, ходит из кухни в гостиную, избегая смотреть на дверь спальни. Что, если Дима вообще не захочет с ним разговаривать? Что, если он и правда оттолкнёт? Что ему тогда делать? Он представляет как тот кривится в отвращении, отсаживается подальше, смотрит презрительно. Не хочет его касаться, не хочет с ним секса. Как ему дальше- Сейчас он не чувствует себя готовым встретиться с реальностью, в которой людям он больше не нужен. В которой он будет один из-за своих извращений. Все радостно здороваются, когда эти двое приходят. Он не видел Диму, кажется, вечность, уже подзабыл, что тот симпатичный. Он в бежевых свободных шортах, которые не проблема расстегнуть и- Арсений рассматривает его недолго и отводит взгляд, когда ловит ответный. Серёга быстро утаскивает Шастуна к себе на диван. Тот, на своих длинных неуклюжих ногах, чуть спотыкается. Оленёнок. Позова пытаются усадить на стул между Журавлёвым и Иванченко, но Арс сжимает рукав его футболки и уводит подальше. — Всё думал, встретимся ли мы снова, Дмитрий, — Арс останавливается у свободной от людей стены и очаровательно улыбается. Дима взгляд на него кидает озадаченный, немного испуганный, опирается на стену спиной. Хочет подальше встать? Он ждёт, когда мужчина скажет в ответ хоть что-то. Тот бегает по арсеньеву лицу глазами, явно ищет что-то. И решается: его взгляд теплеет, становится каким-то понимающим. Арсу не по себе. Он Диму помнит с фотосессии строгим, немного грубым и с глазами цепкими, жаждущими его, Арсения, тела. — Ну привет, Арсений, — Дима очаровательно улыбаться тоже умеет. И голос понижает так, что Арсений даже теряется. Это он тут хотел соблазнить Диму, верно? Арс подходит ближе, облокачивается плечом рядом с ним, пока Дима спокойно, слишком спокойно, чёрт его, рассказывает зачем-то о Шастуне и Серёже, который вокруг него вьётся. Арсу не нравится, ему от Серого уже тошно, а об Антоне он ещё наслушается завтра, так что тему переводит на то, что волнует его больше: — Классные шорты, — кивает вниз. Дима опускает взгляд машинально, рассматривает свои ноги в серых носках. Потом голову поворачивает и скользит взглядом по его, Арса, ногам. Вздыхает. Тянет руку вверх, Арсений замирает внутри, но виду не подаёт. Он касается ворота футболки и останавливается неловко, убирает руку (противно?) и произносит: — Классные штаны, — на выдохе. Арс не понимает, смотрит на него, пытаясь понять, почему он не дотронулся. — Э, дуйте сюда! — кричит Шастун, перебивая мысли, и поднимает бутылку пива. — За знакомство!

***

Антон Шастун становится звездой вечера. Они ухохатываются с того, как тот играет в крокодила, как неловко падает на Олесю (она, бедная, кричит, чтобы тот слез с неё) в твистере. Как лапает всех, кто попадётся под руку, когда ему очень смешно (всегда). И как громко почти проигрывает в монополию. В неё они не доигрывают, когда с пива переходят на виски-кола и становится скучно. Серёжа, как обычно, пьёт сок, следит за порядком как может, убирает от Шастуна стаканы, чтобы не снёс их своими руками. Дима сидит рядом на стуле и его рука уже давно лежит на арсовом бедре. Он абсолютно не против. Он очень даже за его рук на своём теле. Он сам положил его ладонь на себя. — В дурака! — возглашает Журавлёв, потирая руки. — Перерыв! — в тон ему орёт Арс, желая отсрочить свои поражения. Все согласно мычат. Арс ведёт Диму за руку на кухню под предлогом попить водички и отдохнуть от шумного Шастуна. На самом деле ему не терпится прикоснуться, понять, может ли он на что-то рассчитывать. Он разворачивается к нему лицом к лицу, в голове образами всё то, что с ним может проделать этот мужчина. Возьмёт ли он его сзади, придавливая к стене? Или уткнёт носом в подушку, чтобы совсем не видеть его лица? Арс хочет, чтобы Дима снова посмотрел на него тем взглядом. Его не всегда сразу тащат в постель, он умеет завести мужчин, чтобы те голову теряли. Арс усаживает его на стул, надавливая на плечи, садится к нему на колени, широко раздвигая ноги, обнимает за шею. Смотрит сверху, прикрыв глаза. Ждёт реакции. Ждёт, что его оттолкнут. Или опрокинут на пол, нависая сверху. Дима не делает ни того, ни другого: проводит невесомо ладонью по щеке: — Арсений, тебе не кажется, что ты торопишь события? — Арс чувствует бабочек в животе от хрипотцы и томности голоса. Будет ли он также аккуратен, когда дело дойдёт до постели? Арсений знает ответ. — Совсем немного, — мурчит в ответ, проводит носом от виска до уголка губ, слышит тяжёлый вдох. — Ты меня.. чем-то сильно притягиваешь. — Я вижу, — отвечает, помещая руки на талию и сжимает. Арс вздрагивает и он резко убирает руки. Он совсем этого не хочет, ему нужны такие касания. Он берёт его ладони в свои и помещает туда, откуда он их убрал. Арсу жарко почему-то. Очень жарко. От алкоголя, наверное, от того, что в квартире в целом душно. Дима рядом тоже горячий и от него плавит в предвкушении. Он елозит и не удерживается на месте, двигаясь ещё ближе, когда большие руки перемещаются на спину и гладят с нажимом. Ему немного тревожно, потому что Дима целует легонько в скулу и покрывает щеки лёгкими поцелуями. Выдыхает судорожно, хватаясь за плечи. Многие так начинают, с чего-то нежного. Арс этим пытается наслаждаться. — Не думаю, что сейчас подходящее время и место, — шепчет он в шею. — Совершенно не подходящее, — соглашается Арс, рукой поглаживая коротко стриженный затылок. Дима от него отрывается, смотрит затуманенно, глаза тёмные-тёмные из-за расширившихся зрачков. И взгляд. Арс не хочет сейчас смотреть в его глаза, ему страшно от чего-то. Ещё и квартира эта навевает... У Димы губы приоткрыты и он совсем не против его поцеловать, чтобы хоть немного отвлечься. Он наклоняется, почти касается его носа своим. Даёт выбор: оттолкнуть или продолжить. Дима прикрывает глаза, двигаясь навстречу, завершая лёгкое касание, двигает головой. Горячие дыхания смешиваются, Арсу вдруг кажется, что он сейчас заплачет от всего лишь невинного потирания носами. Невинного. Он совсем не для этого создан. Внутри всё сжимается, говорит, что он испорчен и не должен наслаждаться этим. В голове, минуя его волю, всплывают воспоминания, о которых нужно забыть. Забыть. Его потряхивает немного. — Ты дрожишь, — шепчет Дима. — Всё хорошо? Арсений влажно выдыхает и не может издать ни звука, сказать, что всё прекрасно, что он хочет с ним уехать куда-нибудь и уединиться, что он хочет забыться, быть выебанным как последняя сучка. Тело почему-то совсем не слушается его, унять дрожь не выходит и он просто часто дышит, ничего не отвечая. — Арс, — громкий голос выдёргивает из головы, заставляя резко отодвинуться и обернуться. — Вы ахренели? — Серёжа в проходе явно недоволен. — Это кухня. Кыш. Он сползает с диминых колен и смотрит ему в лицо. Мельком видит его взгляд. Ему кажется, что в нём обещание продолжения. Такого, какое он себе представлял. Какое у него уже было зд- его начинает мутить. Что такое? Всё же по плану, всё, как он хочет. Чего он боится? Он уходит быстро, огибая Серёгу. Умывается холодной водой. Арс отгоняет своё подсознание подальше, которое боится, что Дима и правда просто возьмёт его, растопчет и выбросит. Но это же правильно, так всегда было. Что с ним? Он успокаивается потихоньку, под счёт дыша, говорит Серёге, что в порядке. Он правда в порядке. Он уедет отсюда с Позовым. Он проверит, насколько противен, проверит, насколько испорчен и можно ли им всё ещё пользоваться.

***

Они снова играют в дурака. «В дурака с погонами», — как всегда поправляет его Иванченко, потому что он интереснее, чем обычный. И даёт Арсу меньше возможности выиграть. Он сидит между Серёжей и Шастом, ему так спокойнее сейчас. И проигрывает уже второй раз где-то в середине игры. На этот раз Позову, который сидит напротив, проигрывает Журавлёв, что уже не так обидно, а очень даже радостно. — Ваше наказание, — повержено говорит Журавль, склоняя голову вниз и прикрывая глаза. — Называй меня «мой господин», — Дима даже не задумывается, отвечая сразу, — весь оставшийся вечер. Арсений с тревогой смотрит на Журавлёва: знает, как тот не любит, когда кто-то считает себя выше него. Как не любит, когда кто-то пытается его унизить. Позов как знал, что на такое желание Журавль скривится и недовольно произнесёт: «Да, мой господин». Дима самодовольно улыбается, когда видит, как тот сжимает зубы. — Так не интересно, — громко канючит Шаст рядом с ухом. — Второй раунд! Я вас вынесу всех, — обводит взглядом. Выносят его, притом быстро. Серёжа гладит его по плечу, протягивая руку сзади арсеньевой спины. Друг почему-то воздерживается от игры, хотя обычно довольно азартен. Арсений проигрывает следом. Остаются Иванченко, Журавлёв и Позов. Он не знает, как люди могут в это играть и выигрывать. Для него эта игра – чистая удача. Но, судя по всему, у этих троих всегда есть какая-то тактика. Какая тактика в игре на удачу? Любая, пожалуй, пока Арсения отвлекают от съедающих его мыслей. — Я всегда проёбываю, — говорит тихо Арс Шастуну, но Дима всё равно глядит на него мельком. Олеся хихикает. — Чаще всего вот этому козлу. Он головой кивает на Журавлёва. Дима оглядывает его оценивающе, потом переводит взгляд на Арса. Что он хочет? — С меня – выигрыш, с тебя – поцелуй. Игра приостановлена, на несколько секунд повисает тишина. Затем слышится громкое и протяжное «О-о-о». Арс пасовать не собирается, он здесь именно за этим. Он кивает. И, когда Дима выигрывает в этого ёбаного дурака, Арс чуть не целует его прямо там. Последние карты всё решили. Он смело показывает фак скривившемуся Журавлёву. Слишком смело, пожалуй, как бы не пришлось- Дима подставляет щёку, Иванченко возмущается, что это не интересно, и он перегибается через стол, чтобы оставить крепкий поцелуй на коже. Дима не кривится и недовольство никак не показывает.

***

Они всё же уезжают вместе. Арсений не может усидеть спокойно, трогает его за руки, за бедро в такси; мешает, пытаясь поцеловать, у входной двери в его, димину, квартиру. Дима прижимает к стене, когда щёлкает замок, тянет к себе за ворот футболки. Арсений не может уже больше терпеть и задыхается от противоречивых чувств, понимая, к чему всё снова идёт. Ему нужно заглушить всё, что кипит в голове. Нужно, чтобы было больно и противно. Нужно, чтобы Дима показал, что он – лишь грязь под ногами. Как делали это все, как сделает это и он. Арс целует его сразу развязно, языком проникает в рот, колючие волоски на его лице немного царапают губы. Дима отвечает не менее пылко, рукой зарывается в волосы и сжимает, вторая лезет под футболку, оглаживая живот. Арсений привычно ждёт, что его развернут к стене спиной. Арсений не наслаждается почти, боится только, что не получит желаемого. Дима шепчет ему в губы: — Спальня. Арсений не успевает рассмотреть интерьер комнаты, с него футболку стягивают и роняют на кровать, наваливаясь сверху. Дима опирается на локти по бокам от его головы и смотрит на него не так. Не так, как другие. Арсений закрывает глаза, перед которыми тут же чёртов подвал и чужой противный член, тянет к себе, обвивая шею руками. Дима целует его медленно, водит по телу большими ладонями. Арс выгибается навстречу и тот трётся о живот стояком в шортах. Арс знает, что следует после подобных ласк, он готов, если его поставят на колени или перевернут на спину. Если заставят отсосать как тогда, в подвале, приказным тоном, которого он не сможет ослушаться. Только бы побыстрее. Дима влажными поцелуями спускается по шее. Обводит языком горошину соска и не торопится. Арсу неуютно от долгих прелюдий, неуютно от ожидания боли. Почему он так медлит? Рука накрывает полувставший член в узких джинсах, губы коротко целуют рот, рассыпают поцелуи по щекам. Он вздрагивает и не чувствует, что ему нравится. Что-то заставляет его нервничать, ёрзать под ним. Что он делает? Арсений кусает его за губу, впивается пальцами в бока, накрывает его член рукой, грубо сжимая. Надеется побыстрее добиться желаемого. — Тише, — шепчет на ухо. — Ты такой красивый. Арс в моменте панику ловит от того, что Дима делает. Чего он не делает. Всего слишком много: картинок в голове, поцелуев, ожидание боли не отпускает и ладони слишком ласковые; а Дима не злится, не пытается ударить и прекратить уже арсеньевы попытки сделать ему больно. Арс зажмуривает глаза, чтобы не видеть момент, когда Позов решит, что хватит играться с добычей, пытается вслепую расстегнуть пуговицу на его шортах. Мочку уха обжигает горячим и влажным. Зачем? Дима руку с его паха убирает, гладит по груди, сжимает несильно сосок. Второй накрывает щёку, прижимается губами к губам. Арс отворачивается от поцелуя, дышит загнанно. Почему-то страшно. Он сжимает свой мир в комок, вспоминая, как подчинялся тому мужчине из подвала, как подчинялся всем, с кем спал, и не хочет чувствовать. Позов ему совсем не помогает. — Арсений, — его зовут. — всё в порядке? — гладят по щекам. Мокро. — Посмотри на меня. Давления сверху больше нет. Всё закончилось? Он открывает глаза боязливо. Белый потолок расплывается. Он плачет? Почему он плачет? — Ты в порядке? Дрожишь весь. Холодно? Арсений ощущает, что джинсы всё ещё на нём. Передумал? Всё же решил не марать руки об такого, как он? — Арс, ты меня пугаешь. Дима наклоняется над ним и внимательно всматривается в лицо. Арсений ничего не понимает. В голове размытые неприятные образы. Арсений чувствует себя разбитым и таким грязным. Таким, что не заслуживает больше прикосновений. Не заслуживает никакой любви. Он больше никогда не заставит с собой спать. Он никогда больше не позволит Серёже пачкать об него руки. Тело трясёт как от сильного холода, сердце колотится быстро и глухо отдаёт в виски. — Арс-Арс, поднимайся, давай, — почему-то в панике говорит Дима и Арс подчиняется. Чувствует, как режет глаза от слёз, как они стекают большими каплями по лицу. — Я принесу воды. Дима уходит. Арсу хочется, чтобы он больше не приходил. Арсу хочется, чтобы Дима вёл себя так, как он ожидает. Арсу хочется, чтобы его втоптали в пол, вжали в стену, сжали руки на шее, чтобы он ничего не чувствовал. Он обнимает колени. — Держи, — Дима пихает кружку и Арс не может её сам удержать в ослабевшей руке. — Я помогу. Пей. Он пьёт, давится и кашляет, пьёт снова. Дима его не трогает. Отдаёт пачку салфеток и спрашивает нужно ли что-то ещё. Арсений успокаивается сам, дышит, уже который раз за эти дни, под счёт, зажав голову между коленей. Дима сидит рядом. — Арс? — зовёт. Арс кладёт голову на колени, повернув её в сторону Димы. — Прости за мой вопрос. Ты- ты разговаривал с кем-то о том, что случилось в детстве? — Ничего не случилось, — быстро отвечает он, не желая продолжать дальше. Дима громко вздыхает и потирает переносицу. Арсений чувствует себя пустым сосудом. — Я не хотел делать что-то, что тебе неприятно. Когда ты так резво уселся ко мне на колени, я подумал, что ты справился с этим и просто- просто разволновался в тот раз в подвале из-за похожей обстановки. Я правда не хотел сделать- Арс, Арсений- Он снова плачет, Дима руки к нему тянет, но отдёргивает тут же. Арс не понимает, из-за чего это происходит и не может ничего остановить, когда голову наполняют образы и фразы. «Грязная шлюха»

«Хочешь, чтобы тебя отымели, да?»

«Я не обижу»

«Хороший мальчик»

«Ебливая сучка»

«Ты сдохнешь подо мной, шлюха»

Противно, он и сам брезговал бы к себе прикасаться. От этого всего так больно, так мажет, путает сознание, что хочется стереть себя из этого мира. Из этой квартиры. С этой кровати. Арс вскакивает рывком, выбегает из комнаты, дёргает ручку входной двери. Слышит за спиной тревожное: — Куда ты? Он поворачивается, всё расплывается от слёз, и ему кажется, что его сейчас ударят. Сожмут руки на шее и задушат окончательно. Он сильнее дёргает дверь и чем дальше, тем больше его паника. Он видит сзади подходящего Жору и шарахается, вжимаясь в дверь. Пространство тёмное и нечёткое и кажется, что Жора превращается в дяденьку. Волосы встают на затылке. — Закрыто же. Поверни задвижку, — слышит сквозь пелену. Задвижка. Руки трясутся, находят выступающую ручку. Он вылетает в подъезд, громко хлопая дверью. Бежит вниз по лестнице, будто за ним кто-то гонится, спотыкается и чуть не падает. Кажется, что он сейчас задохнётся. В который раз. Он сползает на холодную ступеньку, сжимается в одну грязную точку рядом со стенкой и обхватывает пульсирующую голову руками. Он не хочет больше вспоминать об этом. Только бы это прекратилось. Всё прекратилось. Невыносимо. Он сидит так долго, наверное. Ворох мыслей в голове не утихает, голова раскалывается. Жалкий. Арсений хочет исчезнуть, раствориться прямо в этом холодном подъезде. Потом он слышит топот шагов, поднимающихся по лестнице. Он вымотан так сильно, что не остаётся сил вздрагивать и куда-то бежать. Тёплые ладони накрывают его, холодные, так и сжимающие голову. Он дёргается и пищит, чтобы его не трогали. Руки убирают. — Поехали домой? — Серёжа? Он распахивает опухшие глаза. — Что скажешь? Он кивает. Серёжа над ним склонился и выглядит сильно взволнованным. Какой же он отвратительный. Заставляет волноваться из-за такой мелочи. — Возьмёшь меня за руку? — он мотает головой и слышит усталый вздох. Какая он мразь. — Можешь подняться? Арсений понимается медленно, убирает руки с головы. Смена положения вызывает приступ головной боли и затёкшее тело неприятно ноет, но ему нравится. Это то, что он заслужил. Ноги подгибаются, он хватается за перила. Серёжа порывается его поддержать, но останавливается под его взглядом. Он мельком глядит куда-то за Арсения, коротко кивает головой и снова смотрит на него. — Порядок? Арсений кивает и спускается медленно. Уже сидя в машине он снова не сдерживает слёзы от того, что испортил всем вечер. От того, что Дима теперь наверняка никогда больше к нему не подойдёт. От воспоминаний о Жоре, переплетающихся с подвалом. От того, что Серёжа молча предлагает салфетку. Уже дома он захлопывает дверь в комнате и сворачивается клубком на кровати. Голова, такое чувство, что скоро расколется на части. Он плачет уже от боли и от того, какой жалкий. Стук в дверь он еле слышит, но чувствует как проминается кровать рядом с ним. — Я тебя обниму и ты ничего с этим не сделаешь, — говорит сзади, рукой обвивает поперёк живота и прижимается. Арсений чувствует горячее дыхание в затылок. Арсений чувствует, что второй рукой его гладят по голове. Арсению хочется убежать, чтобы его не видели, чтобы его больше никогда никто не трогал. Ещё больше ему хочется, чтобы Серёжа не марал об него руки. — Арс, поговори со мной. Арсений не говорит. Арсений отключается, убаюканный головной болью и ласковыми ладонями.

***

На утро ему всё ещё хреново. У него болит голова, болят глаза и лицо такое чувство, что покрылось корочкой. Он идёт на слабых ногах в ванну. В зеркале ужасный свой вид, идеально отражающий внутреннюю разбитость, он игнорирует. Забыть бы прошлую ночь. Забыть бы Диму. Всё забыть. Серёжа ловит его на выходе, преграждая путь к комнате. Для полного счастья только его допытываний и не хватает. — Ты не на работе, — хрипит Арс, не пытаясь его оттолкнуть. — Взял отгул. Пошли. Арсений послушно садится на кухне. Послушно пьёт предложенную таблетку. На просьбу поговорить и рассказать, что случилось, он не реагирует. — Ты сам не свой. Плачешь постоянно, дёргаешься, прикасаться не даёшь, — Арс отстранённо думает, что ему на фотосессиях и пробах теперь придётся сдерживать себя сильно, играть роль человека, у которого всё замечательно. С которым ничего не случилось. (ничего и не случилось). Люди не должны ничего понять. — Ты знаешь, я всегда на твоей стороне. Что бы ни случилось. Арс. Серёжа прикасается к его ладони, лежащей на столе. Он её убирает на колени, опускает плечи и голову. Мир слишком жестокий, а Серёга слишком мягкий для него. Ему так страшно потерять единственного близкого друга из-за всей этой гадости. — Ты не- это мерзко. Я мерзкий, — он надеется этим отпугнуть, но и сам знает, что для Серёжи это ничего не значит. — Арс. Я всегда рядом, всегда здесь. Наше знакомство, помнишь? — он наклоняется, стараясь заглянуть в лицо. — Ты меня спас от тех мудаков, хотя я был виноват. Ты не отвернулся. Ты меня из задницы вытащил после Маши, а ты помнишь, какой я был невыносимый тогда. Почему ты думаешь, что я тебя кину? — голос вкрадчивый и ничуть не злой. — Даже если ты убил кого-то, я возьму лопату и поеду с тобой закапывать труп, — Арс улыбается коротко, представляя эту картинку. — Я хочу помочь. Что случилось после фотосессии? Арсений не хочет вспоминать ничего из того, что было в том подвале. Не хочет вспоминать, что было в детстве. Он мотает головой, закрывая лицо руками. Он устал от постоянной боли и кажущихся липких прикосновений по всему телу. — Я устал- — Я знаю, — перебивает. — Поэтому расскажи мне, Солнце. Серёжа хочет узнать, насколько он отвратителен? Что ж. Арсений рассказывает, заламывая руки и кусая губы; сдерживает, как может, слёзы. Рассказывает о подвале и о человеке из темноты. Рассказывает, что он с ним делал. И что Арсений был вовсе этому не против. Как он стоял там и делал всё, что ему скажут. Он наблюдает, как в отвращении искажается лицо друга. Он рассказывает в подробностях так, как помнит, ничего не утаивая больше. Он весь испорчен, с головы до ног, чего ему ещё бояться? У Серёжи слеза прочерчивает дорожку по щеке и Арсению от этого не по себе. Почему? Тот закусывает губу, стирает одним движением влагу. — Дорогой- Арсений мотает головой, не давая продолжить, улыбается болезненно, солёные слёзы текут по губам. Он говорит, что всё понимает. Что он извращенец и знает, что с ним не стоит больше дружить. Серёжа меняется в лице вмиг. Арсу кажется, что ему страшно. За себя? За то, что прикасался к нему и теперь тоже запачкан грязью? Серёжа подлетает как-то слишком быстро. И обнимает слишком крепко. Прижимает голову к своей груди и сжимает волосы. Что он делает? Почему не уходит? Арсений не обнимает ответно. — Дурак совсем. Придурок, — ругается. — У тебя с головой беда, точно крыша поехала. Дурак, — Серёжа всхлипывает. — Дурак, — повторяет тихо. — Ты не противный. И не грязный. Кто заслуживает ненависти — так это та свинья, которая над тобой- ты не виноват. Ты же был ребёнком. «Ребёнком. Не виноват». Арсений плачет тихо, только громко хлюпает носом и пачкает ткань. Сжимает всё же руками футболку на спине Серёжи. Тот ему всё шепчет, что он прекрасный и светлый человек, и что он не заслужил того, что с ним было. Что он рядом и ему ничуть не противно. Он вытирает ему слёзы и Арсению совсем плохо от того, что Серёжа тоже плакал. — Всё будет хорошо. Ладно? Всё будет хорошо. Арсений кивает, хотя совсем в это не верит. В этот же день ему пишет Дима, спрашивает, как он. Арсений извиняется за испорченный вечер и просит не продолжать. Позов интересуется, хочет ли он что-нибудь узнать о том, как продвигается обработка фотографий с той самой фотосессии. И кидает шастуновский пост в тг с парочкой его фотографий. У Арсения слезятся глаза от того, как люди реагируют в комментариях. Он знает, что красивый, что нравится многим, но всё равно от чего-то болезненно в груди. Они ничего не знают.

***

Когда Серёга через пару дней говорит ему о психотерапевте, помощи, о том, что нужно что-то делать, он срывается. Кричит на него, хлопает входной дверью и уходит в ночь на набережную. Он не плачет, только злится, что Серёжа ничего не понимает, что помочь ему нельзя, что он всего этого заслуживает. Мысли об испорченности никуда не уходят. Воспоминания о подвале его не оставляют тоже. Арс надеется, что ему станет легче. Он звонит Журавлёву, когда становится невыносимо ходить одному в освещении фонарей и всё крутить в голове одни и те же эпизоды. И вишенкой на торте тот, когда Дима не захотел закончить начатое. Ему в моменте становится так плохо от самого себя, что он готов на всё, лишь бы не чувствовать ничего. Даже на встречу с Журавлёвым. Журавлёв ему не нравился никогда. На их потоке он был самый заносчивый, самый резкий и за словом в карман не лезущий. На него постоянно ругались за высказывания, но учился он, на удивление, великолепно, и обладал хорошими актёрскими способностями. Он донимал Арсения из-за «манерности», как он говорил. И в какой-то момент зажал его под лестницей. Арсений ничего не сделал тогда, просто отсосал, как его попросили. Он не был против, он замечал димин жадный взгляд на себе и предсказывал, что подобное произойдёт. Всегда происходит. Они не встречались, но у них были свои отношения и Арсений стал чувствовать себя хоть кому-то нужным. С ним занимались сексом, часто прямо в стенах учебного заведения. Он брал его тогда, когда хотел и Арсений был не против. Арс привёл его в свою компанию. Показал ему свою жизнь. Позволил обладать собой. Ему не нравился Журавлёв, но это было последнее, о чём он думал. Даже обычного желания обладать его телом было достаточно. Он просто хотел любви. В тот раз, когда он ему проиграл, и Журавлёв пожелал день рабства, Арсений не думал, чем всё закончится. Арсений понимал, что это всё шутливое и что Журавлёв, конечно, грубый и в постели с ним не церемонится, но Арсений не чувствовал, что ему могут по-настоящему навредить. Ощутимые шлепки, секс без должного растягивания, без ласк, желание, чтобы он ушёл домой сразу после – ему привычны. Но в тот раз они все были пьяные и никто не обратил внимания, когда Дима схватил его за руку и, ни с кем не прощаясь, утащил его с их с Серёжей квартиры. За тот раз Журавлёв извинился, но Арсений больше никогда не оставался с ним наедине и закончил всякие с ним отношения, кроме посиделок компанией. Он назвал его в своей голове Жорой, чтобы совсем не сойти с ума: разделить того, кто делал с ним ужасное той ночью и того, с кем они встречались на общих посиделках. — Да-да? Арсений? — Давай встретимся. У тебя. — Приезжай, моя дверь всегда открыта.

***

Он набрасывается с поцелуем сразу, как переступает порог. Дима ловит его руками, сцепляя их на спине. Язык лижет между, проникает в рот и Дима кусает его губу, хлопает больно по ягодице, не давая проявлять настойчивость. Арсений давно усвоил, что только он может доминировать. — Кто-то соскучился? — мурчит ему в губы. — Я думал ты больше не придёшь. На плечи давят, заставляя опуститься на колени. Дрожащие пальцы стягивают домашние шорты и Арсений сразу берёт в рот. Голову оглаживают, вцепляются пальцами и не дают отстраниться. Он давится, пытается глотать слюни и не захлебнуться, когда член проезжается до мягкого нёба. Журавлёв учащённо дышит, сжимая всё сильнее. Это не продолжается долго, Дима его отталкивает и поднимает за волосы вверх. Оттягивает, впивается в шею поцелуем. И тащит за собой в комнату. Он специально пытается вывести Журавлёва из себя: кусается, царапает сильно, говорит: «Думаешь, сможешь меня нагнуть? Так, чтобы колени дрожали?». И его, наконец, утыкают лицом в подушку, как он и хотел, давят сверху всем весом, и дышать получается с трудом. — Маленькая грязная сучка, — рычит ему в ухо, сжимая загривок и не давая поднять голову. «Грязный» Арсению хорошо и привычно, когда Журавлёв его называет сукой. Когда Журавлёв кусает плечо, вызывая мурашки от боли. Когда Журавлёв мнёт пальцами ягодицы, раздвигает их и хлопает по промежности ладонью. Он привычно поднимает бёдра, когда Дима сплёвывает и размазывает слюну пальцами. Он не чувствует никакого возбуждения, но с головы до ног бьёт дрожь. Лопатку пронзает болью – Журавлёв сжимает зубы на коже, и он почему-то вспоминает другого Диму, который целовал его нежно. И ласковые руки Серёжи и его слёзы от того, как он, Арсений, себя ведёт. Дима намеренно бьёт по бедру сильнее, чем нужно. Арсений вспоминает, димино «Я не хотел делать что-то, что тебе неприятно» и глаза начинают слезиться. Дима растягивает двумя пальцами быстро и входит болезненно. Он привык, правда, и он ничуть не жалеет о том, что приехал. Дима сжимает рукой шею, не давая отстраниться. Дышать тяжело и горло саднит от давления. Он вбивается больно в его тело и Арсений привычно наблюдает со стороны за тем, как его снова используют. Из глаз давно текут слёзы, но он определённо ни о чём не жалеет. Вспоминает нежное трение носами. И тихое «Ты такой красивый». Хочется убежать, забиться в угол и никогда оттуда не показываться. Он ждёт, когда всё закончится и на его теле наверняка появятся синяки. — Можешь сходить в душ, если хочешь. Ты сам знаешь, что делать, — Журавлёв сонный после секса, зевает, указывая на дверь. Арсений не идёт в душ, чтобы смыть с себя грязь. Он собирается наспех и плачет, когда едет в лифте. Почему так плохо? На улице прохладный воздух и становится немного легче. Он чувствует себя использованным и грязным. Растоптанным. Почему-то от этого больше не легче. Что с ним не так? Серёжа не берёт трубку. Он и сам не стал бы отвечать на его месте – много лишнего наговорил другу. Он не знает, кому набрать, чтобы его забрали, туда-сюда крутит чаты в тг. Видит зелёный кружочек. Дима приезжает быстро. Быстрее, чем нужно было бы приехать к едва знакомому человеку. Он сидит на дурацкой ступеньке на улице в одной футболке, обняв колени, и желает исчезнуть из этого мира. Дима спрашивает тихо, может ли подойти и Арс кивает. Его не трясёт, только дрожь от холода. Дима замечает, наверное, потому что снимает бомбер и спрашивает, возьмёт ли он. Арсений снова кивает. Тёплая кофта аккуратно опускается на плечи. Дима садится рядом так, чтобы его не касаться. Арсений замирает, расстроенный, но после всего, что с ним делали, это нормально. Нормально, что от него держатся подальше. — Дима, — из горла хрипы, Арс закашливается. — Я тебе противен? Арсений поворачивает голову, стараясь не смотреть Диме в лицо. — Ты мне не противен. Арсений не верит. Он бормочет: — В тот раз ты ничего не сделал. И Дима берёт паузу, потому что, наверное, совсем не понимает, о чём именно Арс говорит. — Что мне нужно было сделать? — мягкий тон совсем не успокаивает и попытка заглянуть в глаза раздражает. — Закончить начатое, — Арс отворачивается, смаргивая слезу и сразу её стирая. Нога ходуном ходит, отбивая быстрый ритм. — Ты плакал и дрожал, и явно ничем не наслаждался, — снова с ним разговаривают осторожно, как с ребёнком, — как я мог продолжить? — Все продолжали. Почему ты не продолжил? — хнычет Арс, чувствуя, что сдерживаться совсем не может. Рядом вибрирует телефон. — Арсений- — Ты не продолжил, — он прячет голову в колени, слёзы стекают по носу. — Почему? — Я не продолжил, потому что тебе было плохо. — Мне не было. — Тогда почему ты плакал? — Я не плакал. Арсений путается, хнычет и не отдаёт себе отчёт в том, что и правда ведёт себя как ребёнок. Мысли смешались. Димин голос, спокойный и медленный, его нервирует. Телефон снова вибрирует, что тоже выводит его из себя. — Я не плакал, а ты не продолжил. — Я бы не смог так, как они. Никогда. — Почему? Почему? — Арсений, посмотри на меня, — Арсений поднимает голову, вытирает слёзы с глаз и смотрит прямо в.. тёплые карие глаза, которые ничуть не выражают осуждения и страха. — Я бы не смог, потому что хочу, чтобы тебе тоже было приятно. Понимаешь? То, что с тобой делали, называется насилие. Никто не имеет права делать тебе больно. Никто не имеет права делать что-то, что тебе не нравится. Почему ты не уходил? — Потому что- потому что я сам этого хотел. Даже если, — он запинается. Признавать это стыдно и неприятно, — даже если мне было больно. Даже если мне было плохо потом. Я сам этого всего хотел. — Ты и сегодня хотел? Почему? Арсений отвечает потоком слов, не думая даже, насколько связно получится: — Чтобы не думать, чтобы не вспоминать. У меня всё время тот подвал- тот мужчина с грязными руками- потому что я испорчен с детства и это то, чего я заслуживаю. Потому что это моё наказание. Это то, для чего я всем нужен. — Дурной, — Позов раскрывает руки для объятий и Арс не раздумывая к нему льнёт. — Какое наказание? За то, что ты, будучи маленьким ребёнком, не смог убежать от большого взрослого человека? Боже. Ты не мог иначе тогда. Никак не мог. Арсений плачет. Он хочет Диме верить, его рукам, его глазам, его словам. Он так сильно устал от себя, от постоянной тревоги, от поиска боли. Извращенец, который создан для того, чтобы другие им пользовались, что Журавлёв и сделал, но Дима этого не делает. Он тёплый и рядом с ним сейчас не так одиноко. Он тянется лицом к его и ловит усталый выдох губами. Арсений хочет почувствовать мягкие губы и колючие волоски на лице, чтобы успокоиться, чтобы почувствовать хоть что-то хорошее. Но Дима отворачивается: — Не стоит. Для Арсения это как удар под дых и по его взгляду что-то, наверное, понятно, потому что Дима целует в висок и говорит, что он поймёт потом. — Пойдём? — спрашивает Позов, когда они сидят так уже довольно долго и близится рассвет. — К тебе? — Для начала за кофе. Потом прогуляемся.

***

Уговаривает на пробную встречу его не Серёжа, который звонил той ночью десять раз, пока Дима ему не написал, и который не думал обижаться. Это делает Дима и он же сидит за дверью, если что-то пойдёт не так. Арсений выходит красный, взлохмаченный, с горящими от слёз и злости глазами. С полным пониманием, что не вернётся обратно. Однако, чувствует себя загнанным в клетку зверем, который мечется по квартире и из рук всё валится от того, что ему пытались объяснить и того, что он сам думает о себе и людях. В голове ничего не укладывается. Он отменяет все свои немногочисленные пробы на роль, переносит фотосессии, потому что не в духе, и возвращается через неделю. И его психотерапевт, прекрасная женщина, не насмехается, спокойно предлагает продолжить. Всё тот же Дима сидит за дверью. Дима вообще теперь часто с ним находится и Серёга шутит, что им можно теперь вчетвером жить. У него хорошая скидка по знакомству, но Арс всё равно думает, что не вытянет с его-то нестабильным заработком. Расстраивается, потому что после четвёртой встречи становится дышать легче и в голове уже не такой хаос. — Тяжёлая сессия? — спрашивает Дима, когда они едут домой. Дима завезёт его, выпьет кофе и поедет работать. Арс на его фоне ощущает себя бездельником. — У меня скоро кончатся все деньги и я не думаю, что смогу продолжать, — вздыхает. — Серёга и так меня кормит, спасибо ему за это. Вот так, грустно заканчивать, но, думаю, мне нужно подзаработать для начала. Устаканиться в этом мире, так сказать. Дима молчит с пару секунд. Арсению неловко от того, что он вывалил на него свои проблемы. — Не парься, — Дима аккуратно трогает за плечо. — Не бросай только, я вижу, что тебе лучше. Оплата на мне, с тебя – регулярное посещение. — Я отдам, — выдыхает Арсений, поражённый. Они ведь почти незнакомы. Он правда отдаст, когда жизнь наладится.

***

И так начинаются шесть месяцев долгой работы, слёз, злости. Дима всё также рядом и Арсений узнаёт его постепенно: он спокойный, хотя и за любой кипиш почти всегда, много знает о своей работе и, чему Арс удивляется, во многом разбирается и в других областях тоже. Он душнит по-чёрному, чем бесит и Серёгу и Шаста, но Арсений его доводы в спорах готов слушать постоянно. Ещё Позов всегда прислушивается к нему, интересуется, чего он хочет и в целом всегда спрашивает о его чувствах. Арсения это в какой-то момент бесит и он кричит, что не ребёнок и не больной. Дима объясняет, что это что-то вроде заботы. Дима много чего объясняет, чему Арсений почему-то не научился и не понял сам. Дима учит чувствовать своё тело и честно признаётся, что сам ходил к специалисту, чтобы узнать, как он может помочь. Арсения это расстраивает и он запирается в его ванной. На следующей встрече Евгения Викторовна, его психотерапевт, помогает понять, что он не расстроился, а испытал стыд и вину за то, что кто-то о нём заботится, что ему всё ещё трудно принять то, что с ним можно обращаться так. Евгения Викторовна объясняет, когда Арсений набирается смелости и спрашивает, почему он ничего не помнил и почему он позволял с собой так обращаться, что его психика вытеснила воспоминания и что это нормально, потому что в том возрасте он не мог с этим справиться. Она объясняет, что выбор потенциальных насильников – проявление его детского опыта, что он подсознательно всегда искал тех, кто похож на того мужика. Он «проживал» это снова, но уже будучи взрослым и способным сделать свой выбор, а не подчиняться. Она говорит, что это абсолютно нормально и Арс ей верит. Арсений медленно свыкается с мыслью о том, что он не виноват в том, что с ним произошло. И что он не давал на это никакого согласия. Что это было насилие. И что он так боялся насилия над собой, что когда видел заинтересованность, сам проявлял инициативу. Убеждал себя, что он сам этого хочет, чтобы его точно не принуждали. Он много плачет, ему так жаль самого себя, того маленького мальчика, который даже не осмелился рассказать об этом родителям из-за стыда и страха наказания.

***

В какой-то момент, где-то через пару месяцев, Арсений хочет вернуть всё как было. Напиться в клубе и быть той грязной шлюхой, какой был всегда. Он чувствует, что не справляется, что психотерапия не помогает, что он всё ещё сломан, что он всё ещё годится только для одного. И хочет наказания за то, что не оправдывает димины ожидания. Он даже едет в чёртов клуб. Он танцует, как обычно это делает, чтобы выловить того, кто посмотрит на него с желанием. И он находит: высокий красавчик в кожанке смотрит и раздевает его взглядом. Арсений идёт к нему и представляет, как его затащат в кабинку. Как поставят на колени и зажмут голову крепко, чтобы он не отстранился, пока будет отсасывать. Как привычно ему будет ощущать себя грязным и униженным. Безвольно исполнять то, что прикажут, но о чём не думая. Без возможности уйти. Совсем как в детстве. Арсений паникует почему-то от представленной картины, по затылку неприятные мурашки и кровь отливает от лица. Как в детстве, да? Он убегает и, уже на улице, согнувшись, пытается дышать ровно, не задыхаясь. Что-то в нём явно изменилось. Он боится теперь повторения того, что было раньше, когда он был ребёнком. Он боится снова той беспомощности и молчаливой покорности. Он звонит Диме. И тот, когда привозит его домой, честно говорит, что расстроен. Обнимает его, целует в висок, вытирает ему слёзы, но он расстроен и Арсению от этого так паршиво, что он готов загладить вину: тянется руками к ширинке, расстёгивает пуговицу. — Ну что ты делаешь? — Дима ловит руку. Арсений теперь не шарахается прикосновений. — Мне нужно- Я хочу извиниться. — Ты можешь просто сказать. — Прости меня. Арсению искренне жаль, он учится понимать других людей тоже и обсуждает произошедшее с Евгенией Викторовной.

***

Журавлёв и Иванченко из их компании уходят – Арсений учится не молчать и доверять близким. Он рассказывает обо всём Серёге, потому что не может больше смотреть на того, кто воспользовался его слабостью так. И тот разговаривает с Журавлём долго. Арсений не знает, о чём, но Дима больше его не беспокоит и не появляется на общих посиделках. Олеся уходит следом. Арсений надеется, что у неё всё будет хорошо и что Журавлёв никогда не сделает с ней того, что сделал с ним. Зато они знакомятся со Стасом и с Оксаной – друзьями Шастуна. Он их приводит один раз и с тех пор они всегда с ними. Арсению они нравятся: такие же добрые, как Антон и Дима. И Суркова, хоть и единственная девчонка в их небольшой компании, так замечательно вписывается, что они её за своего кореша принимают, не раздумывая. Стасу, как и Диме, тридцатник, и жизненный опыт у него побольше, так что он часто даёт разные непрошенные советы, а ещё рассказывает истории из жизни и они все ухохатываются. Арсений очень рад, что в тот раз встретил Диму. Он улыбается, вспоминая, как подумал, что Дима один из тех, кто плевал на чувства окружающих и думал, что он тоже будет его насиловать. И как он сам всё пытался довести дело до постели, чтобы этого насилия избежать. Арсений, на самом деле, всё ещё ждёт от него подвоха, но старается об этом не думать. «Какой дурак будет так долго ждать и тратить столько сил и времени ради секса?» — вопрос Евгения Викторовна задаёт именно так и Арс смеётся, потому что, очевидно, не самый умный дурак. Но она добавляет потом, уже серьёзно, что он уже не тот маленький мальчик и имеет полное право уйти, если что-то будет ощущаться угрозой. Так они начинают разговаривать о Диме и разбираться в том, что Арсений чувствует. Он не называет его имя, но думает, что она всё равно поняла.

***

Их первый нормальный поцелуй, когда Арсений хочет, действительно хочет до бабочек в животе почувствовать димины губы своими, случается через три месяца. Он, уставший после фотосессии, сидит с Димой на диване и они смотрят свадебный переполох. Арсению нравится у него дома: светло и чисто, нет бардака как у них с Серёгой; ему тут уютно, даже несмотря на то, что пространство действительно слишком лаконичное. А ещё он чувствует себя здесь в безопасности. Рядом с Серёжей тоже, но это первый дом без него, где ему хорошо. Арсений разглядывает его лицо, освещаемое только телевизором, и ему так нравится то, что он видит. Они сидят немного поодаль друг от друга, так что он двигается ближе. Касается бедром его бедра. Он ведёт пальцами по его груди и Дима поворачивает голову. Арсений теряется в тёплом взгляде. Арсений облизывается и Дима опускает взгляд на его губы. Арс знает, что он Диме нравится. Но тот никогда не позволял себе ничего, кроме объятий. Арсений приближается к его лицу, горячий выдох обжигает кожу. Дима впервые ничего не говорит и Арс тыкается ему в нос, улыбаясь. Бабочки машут крыльями и ему почему-то радостно. Обхватывает руками его щёки и наклоняет голову, соединяя их губы в поцелуе. Ему отвечают как будто несмело, легонько посасывая, но Арсу всё равно нравится. Удовольствие от диминых мягких губ сменяется тут же тревогой. Нечёткое ощущение подвоха заставляет замереть на третьем касании и он чувствует себя глупо, когда отстраняется и Дима тактично уточняет, всё ли хорошо. Арс думает, что Дима слишком хороший и не заслуживает с ним возиться. И он может быть хотя бы честным, так что говорит, что ему страшно. И Дима не осуждает. Дима вообще лучший пример терпеливости и он наверняка стал бы хорошим отцом. Он предлагает пробовать и говорить, если что-то не нравится и вызовет страх. Дима зацеловал всё его лицо и костяшки пальцев, и Арсений никогда ещё не чувствовал по отношению к себе столько нежности. Он, очевидно, снова роняет слёзы, что уже привычное для них обоих дело, и Дима их сцеловывает. Он не касается губ, ограничиваясь их уголком и Арсений позже понимает, что этого недостаточно. Он в тот вечер всё же поцеловал его нормально после всего этого хаоса. Дима мыл на кухне посуду и он, смотря на его широкую спину, думал, что и правда хочет. Дима ещё ни разу не сделал ничего, что Арсу бы не понравилось. И к нему тянуло. Сильно. Даже несмотря на то, что он совсем не такой, каким Арс его себе представлял. Он разбрызгивает воду, потому что Арсений слишком резко его к себе разворачивает, и пачкает всё пеной от мыла. Арс его вжимает в раковину, когда наклоняется, и руками обхватывает его голову. Целует, наконец-то ни о чём не беспокоясь. — Ну ты… — Арс хитро улыбается, облизываясь, Дима переводит дыхание. — Горячий русский мужчина. Арсению нравится целовать его.

***

Их первый раз случается спустя пять месяцев и они всё равно не идут до конца. Пять месяцев и Арс не знает, как Дима всё это выдержал. Его слёзы, психи, объяснение того, что нормальный человек и так знает… И он всё ещё рядом с ним после всего, через что Арсений заставил его пройти. Арсений целует его в очередном приступе благодарности, когда они лежат на расстеленном диване и Дима читает вслух «Вторая жизнь Уве», и не хочет останавливаться. Когда Дима опускается поцелуями к низу живота, прочерчивает языком влажную дорожку, приспускает с него штаны, Арсению неуютно. К нему даже если и проявляли какие-то знаки внимания, всё заканчивалось тем, что его грубо имели. Дима сползает вниз. Дима обхватывает рукой ствол, проводя вверх-вниз. У Арсения мурашки по телу и он не знает, хорошо ли это. — Стой, — Арсений дышит часто и старается разграничить страх и возбуждение. — Что ты- — Тебе неприятно? Арсений закусывает губу, закрывает глаза. У него нет ответа. Ему не неприятно, наверное. Как может быть неприятно, когда тебя ласкают? Арсений снова чувствует себя неправильным. Наверное, всё дело в том, что никто ещё не относился к нему так, как относится к нему Дима. С каким-то трепетом. Арсений пытается выключить свой разум, который всё ждёт чего-то плохого. Дима зовёт его. — Я не знаю, — закрывает рукой лицо. — Мне не неприятно. — Можно я продолжу, чтобы мы узнали, нравится ли тебе? Арсений задумывается. С Евгенией Викторовной он сам пришёл к выводу, что не стоит противиться новому опыту, даже если это страшно. — Ты всегда можешь меня остановить, если будет слишком, — он шепчет это прямо над его членом и тёплое дыхание приятно щекочет. — Расслабься, пожалуйста. Арсений кивает. Димины горячие губы целуют головку, горячий рот смыкается на его члене. Арсения подкидывает от необычных ощущений и громкий выдох срывается с губ.

***

Он по привычке хочет уйти после и встаёт с кровати, собирая вещи. Это настолько на автомате, что он даже не думает, что что-то не так. Он просто.. всегда уходит первым, чтобы не чувствовать себя ненужным и использованным, когда уйдёт другой. — Куда ты? — Дима его останавливает. — Не хочешь со мной находиться? — Я всегда ухожу после- — Тебе неприятно лежать с кем-то после секса? Арсений стоит у двери, с футболкой и шортами в руках и просто смотрит на Диму. Он не знает, как это, лежать с кем-то после. Ему Позов не противен нисколько и они столько раз вместе лежали и обнимались. — Нет. — Тогда куда ты, Солнце? — слишком ласково. — Я не хочу, чтобы ты- — Арсений выдыхает. Говорить о своих страхах всё ещё трудно. — Я боюсь, что ты меня оттолкнёшь. Что уйдёшь сам. Что я почувствую, что больше тебе не нужен. Дима вздыхает. Арс знает, что он всё ещё может напрягать, что беды с головой ему ещё года два разгребать, что он не самый лучший мужчина для отношений. Но Дима улыбается. Он улыбается и не выглядит как человек, который о чём-то жалеет. Арс хочет верить, что у них что-то получится. — Иди сюда, хочу тебя обнять. Я никуда не уйду, — хлопает ладонью по кровати. — Это моя квартира, в конце-концов. Арсений улыбается тоже. Он всё ещё насторожен. Всё ещё сомневается. Всё ещё не до конца доверяет и ждёт подвоха. Но ложится рядом и позволяет себя обнять. Позволяет ласковым рукам себя гладить. Позволяет губам нежно пройтись по линии челюсти. Не паникует, когда ловит тихое: «Ты так сильно мне нравишься». Его психотерапевт говорит, что нужно учиться доверять и говорить нет. И слушать своё тело. Тело говорит, что ему рядом с Димой хорошо и спокойно. Что Диму можно крепко обнять и, хихикая, зацеловать его щёки. И что в ответ его не оттолкнут, а прижмут ближе и счастливо улыбнутся. Он учится ему доверять. Он учится жить. И, когда они вшестером едут в старую заброшенную церковь на рассвете, солнце, восходящее над горизонтом и освещающее димино лицо оранжевым, навевает Арсению мысли о рассвете его новой жизни. Такой же яркой, светлой, полной приятных, как тёплые лучики, моментов.