Признание

– Эдгар!        Ровную гладь воды, как будто спрятанную под стеклянной плитой, разрезает байдарка. По волнам бегут разводы-отражения. Берегов, неба, редких прохожих. Ранпо стоит и смотрит. Долго, пристально. Изучает незнакомца, пока последние лучи солнца норовят попасть в линзы очков.        Отчего движения настолько лёгкие? Ему не о чем переживать?  – Глупости, – тихое замечание под нос, кивок головой. Резкий, неосознанный.        Всем есть о чём переживать, чем нагружать голову, пока она не вскипит. Размышлять, вечно вертеть тонну ненужных мыслей. Так отчего же, Ранпо кажется, что он сам застыл, пока смотрел?        Плавные движения гребли, ровное скольжение байдарки. Ему кажется, он может уловить чужое ровное дыхание. Такое, каким оно должно быть по стандарту. Медленный вдох. Пауза. Медленный выдох.        Да здесь даже кататься запрещено, почему того не волнует. Ранпо трясёт головой. Уже сознательнее. Ерошит волосы, отступает. А солнце не заходит. Тоже ждёт удачного момента прощаться. В его отблесках здания вокруг красивее. Как в эпоху Возрождения. Возвышенные, в них словно вдохнули свежести, придали одухотворённости. Нереальной.  – И оторваться никак.        Ранпо ведёт глазами по первым этажам, там, где всегда располагаются магазинчики да кафешки. Мягкие, манящие, почти все пастельных цветов. А в окнах алые блики закатного солнца. Как рок-значок на бежевой блузки студентки. Вот он - шарм.  Такого Токио Эдогава давно не видел.        Нехотя разворачиваясь, Ранпо побрёл вдоль набережной. Бесконечно длинной, скучно прямой. Без извилистых змеиных изгибов. Если пройти дальше, Накамура впадёт в Токийский залив. Правда, его всё никак не видно.        А пахнет как. Чистейшей водой, в реке такой отродясь не было. И жжёными спичками. Тонкая нотка тянется дальше, обвивает фонарные столбы, кружится вокруг людских носов. Временами, так пахло у Эдгара. Когда страница рукописи, зажатая между пальцев, поджигалась у самого кончика. Когда они оба стояли и смотрели, как огонь лижет бумагу, как разъедает слова.        По говорил неизменно одно «и рукописи горят». А Ранпо казалось, что полыхало внутри. Тогда их соединяло новое ощущение. Каждый раз «новое», тогда не было значения, сколько раз ритуал был совершён.        Он ведь запомнил каждое выжженное слово. Незачем. Ни к чему. Но, только у идиота те фразы, сравнения, каждый эпитет не застрянут в голове. Только через них Эдогава мог чувствовать, что кровоточит в писателях. Как они закупоривают свои раны.        Только через книги он мог говорить с Эдгаром по настоящему. Только им тот видимо  доверял настолько, чтобы обнажить мысли.        Ранпо щурится, хмурится и, слишком громко, пожалуй даже неприлично громко, цыкает. Становится неуютно думать в таком месте. Не только тот пловец, все люди вокруг ходят как блаженные. Необеременённые ничем. Натуральные ослы.        Хотя нет, лучше подобрать другое слово. Аристотель, и тот ослом бывало на четвереньках стоял. Не зря говорят, и у великих свои ошейники.        А люди вокруг не великие. Им до среднячка далеко. Примитивные как дважды два. Их читать проще, чем раскрытую книгу, ведь и читать там нечего.  – Выходи, надоело! – Ранпо застыл по центру, поднял голову к небу, и, придерживая шапку крикнул, вдобавок топая ногой, – скучно. Картонно красиво. Как по шаблону. – Тебе пора отдохнуть.  – Я знаю, что мне делать, – Ранпо оборачивается, вцепляясь взглядом в чужую волнистую чёлку, желая достать до глаз, – Выпусти, Эдгар.        Чужие плечи опускаются, мертвецки бледный силуэт сдувается сильнее. Он истощён, в своём плаще напоминает неудавшегося Дракулу.  – Если бы хотел, насильно бы не удержал,  – тихий смешок, северный ветер. Чёлка разлетается на пару секунд, приоткрывая обеспокоенный взгляд.        Ранпо как за кулисы заглядывает. Смотрит на обнажённых актёров впритык. Вблизи в них всё через-чур. В Эдгаре тоже. Но по другому. Более заковыристо.        Ранпо представляет две колонки. В одной театр, в другой Эдгар. У актёров макияж слишком яркий, а у Эдгара? У актёров на сцене эмоции слишком гипербалезированны, а у Эдгара?        Взвинченная тревога, возведённая в степень. Но, что кроме? Ранпо теряется, шумно выдыхая. Его настигает несвойственное желание плюнуть под ноги, пока он заперт в книге. Он противится, и бредёт до скамейки.        Не глядит на Эдгара, не слышит чужих шагов. Знает, что за ним идут. По правую руку, в полутора метрах, нет, метр и два. Под небольшой диагональю. Длинными, но медленными шагами, лишь бы не приблизиться дальше.        Ранпо садиться на скамейку, по центру, раскидывает руки на спинку. Ногу на ногу, глаза на линию горизонта, по которой один к одному, как игрушечные солдатски выстроились дома. Миниатюрные, картинно выверенные, с одинаковыми тенями на окнах, с симметрично зажёнными лампами.  – Почему солнце не заходит?  – Я не хочу, чтобы оно заходило. Не хочу писать новый день, хочу продолжить мысль в этом. Для нового дня - новая глава.  – А у тебя у этой ещё пол страницы свободны, – Ранпо смеётся. Сдаваясь, боковым зрением старается уцепить чужие движения. Реакцию, малейшие изменения.        Идут минуты, становится тяжелее. Незнакомое, непонятное витает в воздухе. Чужеродное чувство, которому сложно дать точное определение. Всему в мире нужно чёткое определение.        Ну например. Ранпо знает, что такое окно. Рама плюс стеклянная панель. Окна бывают одностворчатые, двустворчатые, распашные… Он останавливается, считает, что для примера достаточно. Знает, что если ему скажут допустим «окно разбито», значит треснуло стекло. Он не подумает про пластиковые вставки.        Или слёзы. Может, так проще понять? Люди же простраивают логическую цепочку. Он поджимает губы - такому же напряжённому молчанию, неизменному северному ветру, его порывам по расписанию.        Слёзы – результат воздействия на психику. Всплеска эмоций. А напряжение между ними? Или, может, Ранпо неправильно выражается.        В голове образуется вязкая жижа. Смесь плохо сочетается с определением «каши». Бесформенная серая грязь. Она вызывает злость, заставляет сомневаться. Злорадствует, нагоняя смятение.  – О чём роман? – Ранпо откидывает голову, болтает ногой. Дёргает ботинком. Методично: вверх-вниз, вверх-вниз, вверх.        Ждёт и негодует. Ёрзает с непривычки так долго сидеть. А Эдгар карикатурно печально сутулится. На его лице вселенская усталость. С русских мультиков Ранпо знает, что в Эдгаре плещутся черты Ба-ра-ша. Тяжелое словно, даже в мыслях. Непонятная твёрдо мягкая, какая-то глухая «ш».  – О великом, – наконец заключает Эдгар, интуитивно рукой щупая енота. Распахивает глаза так, что Ранпо выдаёт «пх» выдыхая весь воздух и смеётся.        Эдгар забыл Карла. Сжимая воздух, тот смотрит на ладонь, затем на плечо и обратно. Видимо, даёт мозгу секунду перестроится.        Порыв ветра. Взгляд Эдгара снова на детективе. Такой чугунно тяжёлый, литой и неподъёмный.  Осенний, холодный взгляд.  – А название? Дай угадаю, хочешь?  – Нет, – резкое, бескомпромиссное. После сказанного, Эдгар крепко сжал деревяшку скамейки.  – Почему?  – Ты не знаешь сути. Название отражает сокровенную истину. Приоткрывает перед читателем заветный секрет.  – И всё же я могу попробовать. Это не так сложно, я не могу чего-то не знать.  – Каждый из нас может быть слеп.  – Бывают исключения.        Эдгар встаёт быстрее, чем Эдогава успевает закончить, отряхивает запылившийся край плаща, поправляет его. Одёргивает жилетку. Что-то изменилось, но кубик Рубика не собирается. Ранпо крутит в голове факты подобно цветным квадратикам, но ни одна сторона не выглядит единой.        По мнётся, стоит над ним величавой, но такой хрупкой статуей. Реальность книги придала ему остроты в чертах, но он не перестал казаться скорее мягким, чем дерзким.        Или у Ранпо замылился взгляд. Да, может и такое быть.        Или он притёрся сильнее, чем ощущал. Перешагнул дальше, на следующий лестничный марш. А там, через десять ступеней и на новый этаж поднимется.        Нет…. Нет, нет.  До него ещё шагать и шагать. Рано загадывать. Ранпо опускает глаза, смотрит на носы чужих ботинок. Натёрты до блеска, едва едва глаза не слепят.  – Пройдёмся?        Его вырывают из мыслей. Ждут, нависают, но, как всегда не торопят. Эта черта Эдгара -  одна из лучших. Он умеет не спешить. Он ценит минуты, а если и не наслаждается жизнью, так попросту впитывает её в себя.        Ранпо так не умеет. В моменты, когда подсознание занягивает, он может вовсе потеряться. Проморгать нужную станцию, к примеру.        Кивает он резко. В один прыжок оказывается рядом, торопливо начиная шагать вперёд.        Неспокойно. Резонансом с окружением этот трепет. Может, несвойственная Земле вибрация даёт диссонанс. Может что-то другое.  – А если бы здесь кто-то умер? Например он, – Эдгар машет рукой в проходящего мимо парня.        Ранпо бегло оценивает того. Светло коричневое пальто, тёмные полуботинки, популярная причёска - длина до ушей, пробор посередине, хорошо уложены, может даже подкручены чуть для объёма. Должно быть, он успешен.  – Его компания разорилась бы, но девушка тут же выскочила за другого, к нему у неё нет чувств. Брат бы расстроился, а родители горевали бы так, для вида, символически на похоронах.  – Я не об этом, – перебивает Эдгар, – ничего бы не изменилось. Это голограмма, массовка для фона. Может, внутри него что-то есть, но снаружи, никому нет дела, здесь, в книге. Не говоря про то - что за ней.  – А если бы, кто-то всё таки горевал?  – Это было бы искусственно. Рукотворное горе ничего не стоит – Эдгар останавливается, сглатывает так, что Ранпо может ощутить ком в чужом горле.        От По веет весенней грозой. Непредсказуемой.  – Мои романы, ужасы, детективы, раньше были бездушны. Интересны, может, – Эдгар замялся, шмыгнул носом, ещё раз, рваными вдохами набирая воздух, – не для тебя, но для других интригующими. Но теперь иначе.  – Хочешь сказать, ты вырос?        Ранпо двинулся ближе, его окутал аромат кофе и вина. Тёмно фиолетовые нотки сливы. Откуда бы им взяться неясно, но только только налившаяся соком сливая как будто застряла у самого носа.  – Я изменился, – бросил По молниеносно, но тихо.        Так твёрдо, что мысли Эдогавы перепутались. Если бы на страницу книги пролили чернила, на ней было бы тоже, что в его голове. Кляксы, неясные моменты.        И одни вопросы. Хаотичные до предела. В этом хаосе напрочь отсутствовал порядок, он не расставлял всё по местам.        Ранпо оставалось жадно хвататься за каждое слово По, выискивать с лупой смысл по буквам, дальше, между строк.  – Когда в жизни писателя происходит что-то, громадное, как египетские пирамиды, нет, даже больше, он сперва впадает в кризис. Меняется всё. Способ изложения мысли, мотивы, интонации, истории.        Эдгар мнёт пальцами рукава, бегает глазами по волосам. Отчаянно желает не отводить глаз от Ранпо, но не может себя заставить. Хотя бы раз перешагнуть эту черту, отсечённую им самим. Может, дотронутся до чужого плеча, сжать его, провести ниже. Без Карла совсем тяжело.        Неподъёмный стыд всегда зарывался в мягкую шёрстку. Эдгар часами мог водить по ней пальцами, сжимая и разжимая. Убегая и пряча то, что не выносится. Никто не воздаст ему за страдания. За вырванные страницы, за вырванные волосы, за сжатые зубы, круги намотанные по комнате.        За обжигающе горячий чай, залпом залитый в горло. За ночи над блокнотами, над дневниками, над клочками бумаги. За оголённые чувства дальше по сценарию.         Поэтому Эдгар трусливо медлит. Как котята, впервые оценивающие новую территорию. Даже если это тёплый дом с мягкими коврами, с запахом фруктовых конфет. Даже если это Ранпо.        А тот стоит и дёргает ногой. К тому же щёлкает пальцами. Ищет видимо, чем себя занять, куда себя деть.  – Я кое-кого встретил, – наконец выдавил Эдгар.        Солнце стремительно покатилось за горизонт. Пряча залитые щёки, и без того надёжно прикрытые. Уступает место открытым, сокровенным рассказам. Неприкрытым диалогам.  – Дело даже не в лирике. Нет, её не прибавилось. Дело в передаче смысла. Я хочу уловить больше - деталей, окружения, написать о каждой изученной травинке, о каждой грани характера. Обо всём.  – Хочешь сказать, я в шаге от того, чтобы проиграть тебе, да? – Ранпо улыбнулся, дёрнул бровью вверх. Хлопнул Эдгара по плечу, – я жду, когда увижу то, о чём ты говоришь.  – Признание.  – Чего?  – Это название романа.  – Уверен? Я понаблюдал «призвание» большо подходит. Или «осознание». А может…        Ранпо нахмурился, но руки не убрал, только сжал сильнее. Эдгару перекрыло воздух. Сильно, до дрожи захотелось накрыть сверху, согреть ледяные пальцы. Он их еле ощущал.  – Нет, не подходит.        Ранпо услышал, как голос надломился? В конце фразы. На последнем слоге. Эдгар дал слабину.  – А какое признание-то. На убийство я тоже не наткнулся. Значит, речь не о раскаяние за содеянное.  – Нет.        Стемнело. Один за другим загорелись фонари, у ближайших уличных прилавков заработала подсветка и гирлянды. Красиво. Ранпо кажется, даже может сказочно волшебным. Не хватало блёсток в воздухе, но и они ощущались. Где-то внутри.        Нет, это вроде принято называть бабочками. Немногое способно так удивить.        Лавандово сиреневые вывески перетекали в пшенично жёлтые огоньки у дорог.  – Стало больше парочек, а ты умеешь писать романтику, – на лету выдал Ранпо. Двинулся в сторону шумных улочек.  – Да, смотри, как мы в воде отражаемся, – совсем тихо ответил Эдгар. Слова не дошли, он двинулся следом, задевая чужие пальцы.        Тёплые, как подогретое молоко с дороги. Как рулет с яблоком и корицей. Как…  – Да ты от трупа недалеко ушёл, боже, По, – выбил из мыслей Ранпо, перехватывая ладонь. Зажал так, что до костяшек пальцы были в тепле. Но дальше не обхватился, всё таки, рука меньше.  – Я и правда сейчас умру.  – Ты что несёшь, – не разжимая руки, Эдогава пихает плечом. Эдгара шатает в сторону, к прилавку с лапшой, – совсем ненормальный?        Ранпо ответа не дожидается, тащит под локоть к той лавке, откуда на них искосо посматривали. Хотя, продавец не казался Эдгару злодеем. И пахло вкусно, пряными специями и свежими овощами. Он сам помнит как описывал сочные помидоры, тонко нарезанные остро заточенным ножом.        Ранпо рукой сдвигает плотную, увесистую шторку и пропускает По вперёд. Кланяется повару, что Эдгар видит впервые. Занимает самый крайний столик, ближе к стене с постерами. Нелепыми, немного неказистыми. Они не подходят интерьеру, но, правды ради Эдгар не часто заходил в традиционно японские кафе.        С непривычки, ему мерещилось, что среди японского колорита, он будет выглядеть как прокажённым. Гадкий утёнок на фоне стаи белых лебедей.        Забегал пару раз, с Ранпо. Потому что отказать не мог. Не хотел, собственно. Поднимающийся к груди фейерверк, оглушительно взрывался. Может, Эдогава пользовался оглушёным состоянием, под руку затаскивая глубже, а может и не замечал. Эдгар всегда заходил на ватных ногах с пеленой перед глазами. От этого и запомнил мало, описал как описал, с сохранением главных черт.  – Давно не видел ака-тёчин.  – Их уже не вешают? – немного опешив, Эдгар плюхается на стул, тихо выдавливая вопрос.       Объёмные бумажные фонари, с акцентными чёрными иероглифами по всей длине закреплены по периметру кафе на плотные красные нити. По казалось, они вписываются как родные. Но теперь, только портят всё. Как бельмо на глазу.        Ему становится неловко за незнание. Стыдно вот так грубо ошибиться с фонарями. Показать, что он не помнил места, куда его заводили. Ориентировался по фильмам да картинкам. Глупо.        Но Ранпо улыбается и По не может не обомлеть. Эти приподнятые уголки губ, сияющие зелёные глаза. Он опишет это даже в полубреду. И никогда, никогда не забудет.        Кажется, в помещении стало жарче. Немного душновато для ранней осени и позднего вечера.  – Мне нравится, что они здесь есть. И река нравилась, чистая, мерцающая. Нравится узнавать тебя через предметы в твоих книгах. Проходить это квест рядом с тобой увлекательно.   – А мне ты нравишься.              Ранпо отпускает меню. То падает на деревянную подставку с глухим звуком.       Открывает рот в необходимости что-то сказать, знает же, что надо, но бессвязная путаница не даёт и начать. На него смотрят как на спасителя, как будто от его слов зависит больше, чем виток их отношений. И он не знает, чего хочет. Если согласится, потому что так надо, Эдгару станет легче?       Ему вообще как будто никогда легче не становится. Он всегда напряжён. Сколько бы Ранпо не наблюдал за тем, как под тусклым светом По выводит слова, как радуется пойманным вместе преступникам, как нежно проводит руками по книгам из личной библиотеки. В нём всегда оставалось сжатое, неосязаемо твёрдое напряжение. – Давай поедим, пока бесплатно, – Ранпо хватает палочки, постукивает ими по столу.       Никогда крах не был так близко. Никогда всё окружение не сжималось так плотно. Эдгар не казался таким близким и, может, правда единственным необходимым.       Пахнет горьким перцем. Молотым, рассыпанным по полу. Ранпо знал, что никакого перца нет, но в носу уже кололо. Страшно хотелось чихать. Он то и дело шмыгал. – Этот роман, – Эдгар говорит еле слышно, но, как будто кричит. Пытается громче, собирает, связывает в себе всю волю, чтобы не замолчать, чтобы не раствориться в реальность, – Это признание тебе. – Почему?       В кафе становится тише. По воле судьбы посетителей не остаётся. Последняя парочка спешно покидает это место, не оборачиваясь на последок. Скрывается даже повар. Эдгар любил мир книг за то, что внешняя череда неудач здесь бессильна. Не над ним, в кого ни ткни – над всеми. Кроме него. Здесь он может подправить. Время, даты, места. Но поверить в это не выходит.       Реальность догоняет, обходит на крутых поворотах. И Ранпо одеревенелой куклой сидит на месте, молчит. Только крылья носа дёргаются. – Потому что ты ощущался всегда рядом. Даже если осязаемо присутствовал в поле зрения три минуты раз в три недели. Понимал меня и так, Карлу понравился. Начиная с самого детства, только сейчас я почувствовал себя не одиноким. – Может, я просто заткнул пустоту? Может, ты путаешь?       Давить на больной синяк, только только приобретающий жёлко-зелёный оттенок, после тёмной смеси сине-фиолетового неприятно. Осязаемо больно. Но, нервы взвинчены до предела. Ранпо кажется, что после сегодняшнего, он долгие недели будет обходить традиционные японские забегаловки стороной. Даже в их сторону не глянет.       Есть расхотелось. Думать тоже. Никакая дедукция не спасала. В вопросах чувств Эдгар сильнее. Писатели воспринимают чутче, видят больше, заглядывают в самую душу, улавливая каждую нотку. Ранпо видел только результат эмоций.       Сгорбившийся вид. Понурую голову. Поджатые ближе к себе ноги под столом. Последнего не видел, но точно знал. – Не мне рассказывать, чем отличаются одарённые. Мы всегда были другими. И это другое, должно было быть в самом центре сознания, держаться под замками. Каждый искал свою выгоду, а доверие растекалось. Если годами сдувать песок, то даже на месте пустыни ничего не останется. От красоты барханов, от завораживающих дюн, останется горстка песка. И тот разлетится по ветру.       Так много уже сделано. Столько стараний вложено. Он не может замолчать. А Ранпо трусливо ковыряет ногтями палочки. Тонкие полоски дерева отходят одна за другой. Эдгар цепляется за них глазами, обретая хлипкий маяк.       Подошвой шаркает по плитке, звук кажется противным. Но он продолжает. Шаркает и смотрит на то, как Ранпо разделывается с первой палочкой. Считает, что конечно, он не может заставить никого ответить. Его желания, в конечном счёте только его проблема. Никто не виноват в преумноженых ожиданиях. В том, как легко фантазия взяла верх над событиями. И как легко он ей поддался. Сам ведь не сопротивлялся, строил воздушные замки. Забыв о том, как быстро они могут рухнуть.       А говорить дальше придётся. Иначе пауза затянется сильнее и продолжить он не сможет. – Каждому нужны свои оковы. – Я бы стал для тебя оковами? – Чёрт, прости. Нет, нужен кто-то рядом. Тысячи моих предложений сводятся к тебе. Я только притронусь к описанию персонажей, из каждого смотришь ты. Во мне что-то пылает. Про тебя говорит каждая книга. Не важно какой у неё жанр, главные герои неважны. Что мне с этим делать? Когда я листаю страницы, они оставляют длинные порезы под кожей, напоминают о том, что я говорю не с тобой, как бы мозг не полнился желанием. – Дазай как-то подкинул мне книгу, подмигнул, сказал что думает мол, мне понравится. Что у одарённых есть свои тараканы, которым нужно к чему-то привязаться. – Тебе понравилось?       Эдгар перестал дышать. Он не понял, как вопрос вырвался. Зачем. Ему не интересно, до жути страшно, но не интересно. Пальцы подрагивают от напряжения, он уверен что под брюками ноги посинели. Ступню начинает одолевать спазм.       Время бьет как перед Новым годом. Отсчёт долгих десяти секунд. – Нет.       Три буквы. Н. Ранпо издаёт дурацкое «пфф». Эдгар моргает. Е. Ранпо закатывает глаза. Эдгар снова моргает. Т. Ранпо улыбается, а Эдгар заливается нервным смехом.       У них всегда было ненормально. Невозможно быть одарёнными и отличаться нормальностью. Они заглядывают друг другу в глаза одновременно.       В них сокровища со дня морского. Мириады звёзд далекого космоса. Нитями прошитые в созвездия. Нет, гораздо масштабнее, в зодиак.       По захлёбывает переизбытком. Ныряет лицом в чай, шумно отпивая. Удобно. За это он любит книги. Достаточно подумать, спасение найдётся под рукой, воссоздастся из воздуха. – А я название хотел спросить. Стремился бы к тому, что тебя зацепило, – По не открывается от чая, держится за кружку сильнее, чем следовало бы. А на лице мягкая полуулыбка. – Я не обратил особого внимания, потому что мои тараканы уже нашли твои книги, Эдгар. Что может быть лучше, чем наблюдать за тем как ты пишешь, как подбираешь обстоятельства, как жизнь бежит со страницы на страницу. Как искусно ты обрываешь жизни несчастных. И не знать конец. Самому искать убийцу.       То ли освещение так падало, тёплыми, красноватыми лучами через бумагу фонарей, толи слабый румянец настиг и Эдогаву. Эдгар не хотел выдумывать лишнего.       Их дебаты всегда были сокровенной вещью. Их вечера субботы, когда Ранпо вальяжно гулял по поместью, шарился на кухне. Когда развязывал все пакеты, но в конечном счёте доставал пирожные и как бы невзначай заваривал Эдгару чай.       По как по голове огрели. Важность. Ценность. Не только ему. Тёплый трепет, свойственный барышням на вокзале, стоящим с аккуратным зонтиком в ожидании самой нужной встречи. Снова хочется плакать. Взрослым ребёнком, вот кем себя ощущает По. – Эдгар!       По плечами разливается тепло. Прикосновения, такие, которыми невозможно насытится. Которые еле еле чувствуются, отзываются мурашками.       Он правда плачет? Эдгар ведёт по губам языком. Горько-сладко. Ему что-то говорят?       Он правда дрожит. Такой вот кровоточащий пульс. Взвинченная пружина не выдержала, оттолкнулась и с силой врезалась под сердце. Застряла между рёбер. Наверное поэтому больно. И по новому живо. – Не пугай меня, пожалуйста, По, – Ранпо смотрит куда-то в третий глаз. Или у Эдгара двоиться.       Он не может сфокусироваться. Смотрит то в левую бровь, то в правую. Даже по центру не даётся уткнуться, переносица не попадает под прицел затуманенного взгляда. – Давай встречаться, – Ранпо выдаёт залпом. По уверен, что слышит свист пули. – Как жаль, что книга не идёт наоборот, – давит Эдгар. Смеётся, плачет, бормочет неясную нелепицу. Трясёт головой. Бормочет, много, много слов.       Ранпо слышит одно – нет. Нет не будем. Нет не вместе. Нет. Нет. Нет. – Почему ты отвечаешь сейчас? Тебе меня жаль? Ты не хочешь видеть как меня разъедает печаль? Не переживай, так бывает. Всё бывает. А ты боец, ты детектив, ты гений, ты эмпат, ты такой умный, наверное, в обширном, большом смысле, ты поэт и своей, да и не только своей жизни. Но ты не будешь тем, кто совершит ошибку из-за такого большого сердца. – Ты что придумал? Серьёзно? А мне казалось, ты умный.       Ранпо больше не касался. Ни плечей, ни оголённой кожи на шее, ни спины. Он не водил пальцами замысловатые узоры. – Что? – Забудь что я предложил. Ты больной, раз думаешь, что я намерен губить двух, какой-то жалостью. – Я больной… – Услышь меня чёрт возьми, – Ранпо огрызается. Неестественно скалится. Отворачивается, громко топая. Как кипятком ошпаривает чужой возбуждённый мозг.       Льёт кипяток, льёт и льёт. Железом бьёт по батареям. Иначе откуда этот лязг в голове. Откуда страх. Откуда столько голосов. Откуда. – Будь со мной, Ранпо, – Эдгар вскакивает и целует.       Картина мылится. А Эдогава отвечает. И кто его научил так целовать? Вести языком по губам. Сотки коротких движений захватывая верхнюю губу.       Мешается соль и смех. Тонкая грань безумия, упоения, волны отходняка.       Ранпо толкает назад, Эдгар падает на свой стул обратно. Скрип, в спину врезается деревяшка. Руки по на талии Эдогавы. И мягкие губы-магниты. Иначе почему не оторваться? Страх поэта – потерять музу, дать ей упархнуть. И Эдгар не даст. Не сейчас. – Я хочу закончить эту главу так, чтобы она запомнилась тебе навсегда, – Ранпо шипит, это что-то между дерзостью и чувством превосходства. В его глазах столько величия, столько свободы и желания, – чтоб больше ни одной мысли в голове, только я. Чтобы ты знал, с кем связал себя.       Эдгар чувствует, что отключится. Ему точно хватит, сейчас это предел. Он достиг своего катарсиса. Если возможно возбудить словами, то его перевозбудили. Видно, как пар валит из ушей?       А ладонь Ранпо расправилась с ремнём. По не понимает кто из них стонет, но постыдно уверен, что он. Что это он прижимается ближе, что опускает руки ниже к брюкам, что давит на чужие ямочки у поясницы.       Ширинка о ширинку. Его кусают за губу. Он тянется к уху Ранпо. Подхватывает, посасывает. Робко лижет под мочкой, роясь руками под тканью брюк. Когда он успел расстегнуть чужой ремень? Или всё сделал Эдогава?       Глава заканчивается продолжительным «а-а-х» и яркой картиной секса на столе. С первого слова на следующей странице начнётся новая жизни. С новым восходом солнца, где-то за городом в пять часов утра, в одной кровати они окажутся вдвоём. Полные мечтаний и ожиданий. – Про тебя. – Что? – Это название. Жди, и я покажу тебе всё, на что способен. – Спи, Эдгар.