Бирюк

             Хайде, красна, танцуй и здравствуй, пока твои перья целы. Ты тоски звериной избегай, покуда пьяный медведь-шатун клетку не разворотил.

***

      К окнам в ранний апрель приморозился постылый ветер — с гор сошёл вместе с жестким снегом, и всё весенняя вонь коптилась в сырых щелях и перебивалась с жаром включенной плиты у заваленного, до убогого сиротского угла: чернеющее бельё, картон и алюминий. Выцветший синеющий мрак, рассеянный накаленной лампой у часов, сгустелся и тёк по стенам, а вся ржаная жижа в джезве превратилась в угольное марево — в цвет тяжелых глаз, как две злые пустые червоточины. Расплылся пол, сгнили окурки, а железистый запах горючей пали бодрил крепче сваренной жижи, с шоколадной пенкой, да горькой слишком. Вся конфора в горечи этой, выдохшейся, как ночная синь.       Стучит колотая керамика о керамику тихо, пока кофе течет по стенкам плотным варевом - миг у них лишь такой же плотный, мыльный пузырь, а сам он — в водянистой тишине. Звериный взгляд, кривое зеркало видит — глаза бездонные, грузные плечи и смуглые руки с густо-литой усталой силой. Кофе-жижа в глотку не лезет, только свои чернявые усы пачкает почем зря, но сказал себе — сегодня ни капли в рот, пока спит Лиляна в его берлоге, подогнув ноги, как молодая козочка — за что Белянкой иногда зовут, да дрожат её темно-русые ресницы.       Рвануло снова жжённым табаком и жареными зёрнами, и Илир глубоко затянулся мягким, едким дымом. Сигареты привкусом напоминали пыль с рухнувших стен, а потом дождь вымывал её вместе с развороченной снарядом землёй.       И щебетание. В клетке смешно засуетился веселый щегол, как ребенок начав бессвязно пищать и прихлопывать крыльями. Страшная спесь сбилась на секунду, словно светлая прореха выросла среди чёрного неба, и трель звенела слишком ярко, но так неожиданно естественно, что в груди закололо. Щегол этот — солнце под ливнем, и тяжело в этом сознаться, потому что ещё тяжелее потом будет отпускать. Зачем тогда взял? Возможно, просто слишком сиротливо птенец пел на захудалом рынке, а он почти уже не верил в свою сердобольность, но купил, сварил кофе вместо ракии и нюхал порох, чтобы припомнить себе отрезвляющую боль. Боль — она священна, потому что может напомнить о том, что ты всё ещё плоть и кровь, а не сплошная смута, которая от хмели звереет.       Что-то так сильно скрутило, что почти захотелось плакать, но мужчины, как Илир, плачут только во время горячки. Ну, или же от нежности, но особенной, можно сказать, непочатой, как девичья невинность.       — Ты обещал курить у окна, — совсем сонно лепечет голос в подушку, сильнее её под голову подминая и поворачиваясь на другой бок. Волосы, не заделанные в белый плат текли красиво по некрасивому белью — уже несвежему и мятому, по-мужски спёртому, но она лежала на нём, как белокурая паночка лежит в перинах. Тихо вздыхает, снова поджимает ноги, но не открывает глаз. — Так куревом несёт.       — Сквозняк будет, — он говорит почти грубо из-за хрипоты и тона, гортанно рычит неродной славянский говор, но взгляд красноречивее, потому что он мягче слов. Злоба чуть сошла, осталась вечная похмельная апатия с проклевавшимся теплом, как пение щегла. Тот свою одинокую песню больше не затягивал.       — И пусть, — два слова наотмашь с простой силой ласковой безмятежности, снова шуршание теплого одеяла.       — Дура.       Ветер ударил по стеклу. Лиляна не обиделась — легко посмотрела на него своими круглыми глазами, из-за припущенных уголков казавшихся невыстраданно грустными. Илир превратился в старый черный монолит среди пасмурного рассвета, стоял, чуть склонив голову — она вспомнила круйскую крепость, которую никогда вживую не видела, но он рассказывал, что камни со склона горы смотрят вниз, прямо в бездну. Вот, он похож на камень, что стоит на другом камне и на чужой отчизне вспоминает про свой дом, где кофе пахнет по другому. Даже вершины там режутся неотесанными зубчатыми хребтами с белой наледью, но пахнет... Запах прелых мховых стен свободно дышит, нету ещё этой гадской пали, которая оставила только обгоревшие камни. Но наверное для него слишком никчемен и приторен мир без пьяной ненависти и трезвой боли, поэтому и не обижается.       Её ноги небольшие, но плотные, с маленькими ступнями, что вычерчивали в его тапках шаркающие шаги — он всё равно смотрит на неё из под густых бровей, ничего не говоря, но взгляд, как уже это повелось, говорил больше. Она подошла к грязной джезве, к ещё горячей меди, и из колотой кружки — плохая примета, к слову, — хлебнула неостывший кофе. Забавно причмокнула губами, а у Илира даже желваки на тяжелых скулах заходили, когда наблюдал за её маленькими жестами, как за какой-то шалостью на грани интима. Казалось иногда, что в Лиляне неприхотливости даже больше, чем у него.       — Открой окно всё равно. Дышать нечем       — Нет.       Щегол снова запел, протяжно и на разный лад, как муэдзин. Они взглянули друг на друга, как старые супруги, пусть всё, что было у них общего — грязная постель, грязные апрельские ночи и сколотая кружка с кофе, который он варил для себя, а пьёт она. Во всём остальном их делили жизнь и время, где он был старше и злее, а она — моложе и простодушнее, и оттого Илир и глядел на неё так неромантично и исподлобья, а Лиляна просто смотрела своими грустными глазами, как коза на пастуха, который кормит её вместо того, чтобы съесть сам. Он себе запретил.       — Луле, — почти одними губами вдруг говорит, будто сам испугался этого слова. Птенец ещё невпопад иногда щебечет, но это и не раздражает, потому что просто есть. И хорошо, что есть.       — Что? — румянец на щеках её стал чуть пышнее, а сердце ухнуло под горлом, потому что всем женским чутьём вынюхала, что сейчас она что-то услышит.       — Уходи, — Илир не просит — он молил всего несколько раз в жизни, а сейчас его хриплый, подсорванный голос стал твердым и неказистым, как резкий сруб. Монолит открыл каменную сердцевину с бегущими трещинами, но это не делает из камня цветок. — Тебе нечего здесь делать, — и отворачивается к клетке, где беснуется щегол. А Лиляна теперь молчит, больше не пьёт и всё смотрит на широкую спину, на чёрный затылок и чёрную, ноющую язву, которую не имеет права тронуть. Она не обижается — просто бессилием не лечат.       Пузырь тишины лопнул и оставил лишь залитый в уши вакуум. Он не слышал больше её шагов, но почувствовал, как дыхнул воздух из под двери — дверь закрылась, постель осталась, а тепло само уйдёт. Показалось, как комната проваливается в мрачный сток, стягиваясь и всасываясь в провал, который зияет где-то внутри — может, в Аду, где вместо чертей, а может сами черти — это грустные глаза с невысказанной нежностью. Небо обвисло обескровленным полотном, как налитый натяжной потолок, а кофе окончательно превратилось просто в лужу грязи, в уродливое пятно в кружке без осколка. Что ему, облезлой дворняге, прикипело? Чтобы снова в хмель свою удариться и стать зверем. Ты хочешь быть зверем?       Щегол вылетел в окно, когда он его всё же открыл. Не сам — его взяли в ладони, почти полностью исчезнув в них, затем — хлопок крыльев. Илир долго не смотрел вслед, но стоял у открытого окна дольше, чем хотел. Постылый ветер вытянул тепло.       Он сломал клетку.