Непрочитанное

Школьный класс после уроков был наполнен золотой пылью, танцующей в лучах заходящего солнца. Все разошлись — кто готовиться к выпускному, кто праздновать начало свободы. За последней партой у окна сидел один Орихара Изая. Перед ним лежал идеально белый лист бумаги. Он дышал медленно, стараясь унять дрожь в пальцах. Все четыре года старшей школы он следил за этим идиотом, дразнил его, строил козни, вкладывая в их «вражду» всю страсть, на какую был способен. Потому что даже ненависть Шизуо была ему дороже равнодушия. Но завтра всё закончится. Изая боялся, что как только прозвенит последний школьный звонок и исчезнет эта принудительная близость, Шизуо просто… забудет его. Растворится в огромном городе, и все эти годы обратятся в ничто. А Изая так и не успел... не смог сказать ему самого главного. Поэтому он писал. Впервые за всю жизнь слова шли не из холодного расчёта, а из какой-то болезненной, скрытой от всех глубины. Он начал с насмешки — со старой, привычной подколки, потому что так безопаснее. Потом, строчка за строчкой, ручка выводила иероглифы все больше открывая душу и в конце концов маска треснула.

***

Хейваджима Шизуо.

Какое нелепое имя. И каждый раз эти чертовы иероглифы выглядят всё глупее. Как и их носитель, впрочем.

Но каким-то чудом ты все равно умудрился закончить школу и завтра, наконец-то, выйдешь на свободу. Представляю, как ты обрадуешься: больше не будет меня, вечно капающего тебе на мозги. Можно будет спокойно ломать фонарные столбы и вырывать дорожные знаки без назойливого комментатора. Идеальная жизнь, не правда ли?

Вот только я, как ни странно, к этой мысли привыкаю с трудом.

И я не хочу к ней привыкать.

Последние четыре года моя жизнь была черно-белым немым фильмом, где единственным ярким пятном, взрывом цвета и звука, был ты. Твоя ярость. Твои глаза, когда они полыхают гневом. Твой голос, режущий тишину. Я выстраивал свои дни вокруг наших стычек, как верующий выстраивает жизнь вокруг молитвы. Ты был моим ритуалом. Моей точкой отсчёта.

Я никогда не ненавидел тебя. Но мне было удобно, чтобы ты так думал. Потому что ненависть — это простое, честное чувство. За него не стыдно. Оно не делает тебя уязвимым. Его можно выставлять напоказ без страха боли или отвержения. Но то, что чувствую я на самом деле… — на этой строчке рука Изаи дрогнула. — На самом деле это гораздо больше, чем я мог тебе показать.

Но завтра наш последний день в школе и если я не откроюсь сейчас, то, возможно, уже никогда не смогу на это решиться. Хоть от этих слов у меня сводит желудок.

Я влюблён в тебя. Влюблен так сильно, что замирает сердце, когда я вижу тебя. С того самого дня, когда ты вломился в мой унылый, предсказуемый мир, как ураган, сметающий всё на своём пути. Ты самый сильный, самый настоящий, самый несносный и самый прекрасный человек, которого я когда-либо встречал. Моя одержимость тобой давно перешла все границы здравого смысла. Ты — моя самая большая слабость и единственная сила, которая заставляет меня чувствовать себя живым.

Возможно, ты считаешь, что я отравил твои лучшие школьные годы. Мне очень жаль. Но это был единственный вариант, чтобы оставаться в поле твоего зрения. Потому что твое равнодушие хуже, чем ненависть.

У меня нет ни единой надежды на взаимность, ведь в отличии от моих твои чувства всегда были на виду. Поэтому я почти уверен, что, прочитав это, ты придёшь меня убить. Но я не могу уйти, не сказав этого. Не могу позволить тебе просто выйти за школьные ворота и раствориться в этом большом мире, так и не узнав, что всё это время, все эти годы беготни и криков, на самом деле я любил тебя.

Если после этого ты захочешь никогда больше меня не видеть — что ж, я приму этот приговор. Постараюсь принять. По крайней мере, он будет вынесен на чистом языке ненависти, который мы так упорно практиковали.

Просто знай.

Орихара Изая.

P.S. Если ты всё же решишь меня убить, пожалуйста, сделай это красиво. Без дорожных знаков. Они такие банальные.

***

Он перечитал написанное. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и прилипнуть к этому листку, отправиться вместе с ним. Это было самоубийство. Полное и окончательное. Но впервые за четыре года он дышал полной грудью, без тяжести невысказанной правды. Аккуратно, с почти религиозным трепетом, он сложил письмо в два загиба и вложил в конверт. *** На следующий день. Крыша школы. Ветер гулял по пустой крыше, срывая лепестки с вишни, посаженной кем-то из учителей много лет назад. Шизуо поднялся сюда, чтобы перекурить в тишине, прежде чем начался весь этот пафос выпускного. И замер. У перил, спиной к нему, стоял Изая, глядя на раскинувшийся внизу город, и в его позе была непривычная, почти медитативная неподвижность. На Шизуо это подействовало тревожнее любой провокации. — Какого хрена ты здесь делаешь, блоха? — буркнул Шизуо, доставая сигарету. — Места мало? Изая медленно обернулся. На его лице не было привычной маски. Была… настороженность. Глубокое, нервное ожидание. Его красные глаза смотрели на Шизуо не со злорадством, а с каким-то невыносимым вопросом. — Просто думаю, Шизу-тян, — голос его звучал тихо, без обычной сладковатой язвительности. — О том, что всё заканчивается. Начинается что-то новое. — Ну и слава богу, — Шизуо чиркнул зажигалкой, не глядя на него. Утром он нашел в своем шкафчике конверт, достал из него письмо и развернул. "Хейваджима Шизуо. Какое нелепое имя. И каждый раз эти чертовы иероглифы выглядят всё глупее. Как и их носитель, впрочем." Шизуо узнал этот почерк с первого взгляда. И, не медля ни секунды, разорвал его на мелкие клочки. Этот паразит не оставлял его в покое с того самого периода, как Шинра их познакомил. Он не хотел портить себе настроение очередной блошиной выходкой. Завтра выпускной, и он больше никогда не увидит проклятую блоху, которая впивалась ему в загривок все четыре года старшей школы. — После выпускного хорошо бы вообще никогда больше не видеть тебя, — озвучил он свои мысли. — Скорей бы он закончился. И, кстати, писульки свои оставь себе. Меня они больше никак не трогают. — Он достал из кармана клочки письма Изаи и швырнул в него. Без злого умысла. Просто в желании вернуть подколку обратно адресату. Но произошло нечто немыслимое. Изая замер, будто превратился в камень. Весь его организм, казалось, остановился на долю секунды, пока клочки письма медленно оседали на землю, как лепестки сакуры. Свет, что теплился в его глазах — этот странный, несвойственный ему свет надежды и страха — погас разом, словно выключили рубильник. Его лицо стало абсолютно пустым, белым, как только что отбелённый холст. Губы чуть дрогнули. Шизуо увидел это. Увидел, как что-то в этом человеке сломалось с почти слышимым хрустом. Это длилось меньше мгновения. А потом Изая улыбнулся. Это была самая жуткая, самая пластмассовая улыбка, которую Шизуо когда-либо видел. Она не дотянулась до глаз, которые стали плоскими, как два куска стекла. — Какая... сентиментальность, Шизу-тян, — произнёс он, и его голос вновь обрёл привычные переливы, но они звучали фальшиво, как плохо настроенный инструмент. — Мечтать не вредно. Увидимся. Очень, очень скоро. И он развернулся и ушёл. Не побежал, не скрылся с характерным смешком. Он просто ушёл, и его уход был тише и страшнее любого взрыва. Шизуо остался стоять с тлеющей сигаретой, с непонятным, сосущим беспокойством под ложечкой. Что-то было не так. Что-то пошло не по плану. Но какому плану? Чьему? Он отряхнулся, списав всё на обычные блошиные выкрутасы. Он так и не узнал, что в тот момент, спустившись с крыши и завернув за угол, Изая прислонился к холодной стене, вцепился пальцами в волосы и, давясь собственным дыханием, заставил себя не плакать. Он сжал зубы до боли, глотая ком горького отчаяния, подступившего к горлу. Он проиграл. Он знал, что глупо было надеяться. Но все равно надеялся. Усилие, которое потребовалось, чтобы не развалиться на части прямо там, на глазах у того, кто разбил ему сердце, было колоссальным. Он сохранил лицо. Но внутри всё превратилось в пепел. На выпускном Изаи не было. Зато была полиция, ложное обвинение Шизуо, его арест и окончательно укрепленная между ними ненависть. *** Но годы вражды, взаимных попыток уничтожить друг друга, последняя схватка, что оставила раны не только на теле, но и в душе обоих, а затем долгая разлука и реабилитация Изаи — всё это привело их не к примирению, а к странному, нервному равновесию. Их новые отношения напоминали мост, перекинутый через пропасть: он казался немыслимо хрупким, но это устраивало их обоих. Они оба повзрослели и оба устали от войны. И однажды вечером Шизуо пригласил Изаю к себе, чтобы выпить. Предложение казалось до банальности нелепым. Но это был шаг навстречу, и Изая согласился. Они пили пиво на кухне Шизуо после долгого дня. Было на удивление тихо и комфортно, почти по-домашнему. Разговор как-то сам собой свернул на школьные годы. — До сих пор не пойму, — хрипло произнёс Шизуо, отставляя пустую банку. — Почему ты ко мне привязался, как репей? С первого дня не давал мне прохода. Изая, сидевший напротив, лишь усмехнулся, глядя куда-то мимо него, в тёмное окно. — Потому что ты реагировал, Шизу-тян. Ты был таким забавным, когда злился. Как большой лев в клетке, который мог лишь рычать от бессилия, но не мог укусить. Шизуо фыркнул, вспоминая. — О, да, дразнить ты умел, как никто. Помню, перед выпускным ты мне ещё какую-то пакость в шкафчик подбросил. Я даже дочитывать не стал. А потом еще и полицию натравил, паразит. Улыбку с лица Изаи будто смыло холодной волной. В его воспоминаниях воскрес момент того, как обрывки его разбитого сердца плавно оседают ему под ноги. Наступила тишина. Густая, внезапная. Шизуо поднял взгляд. Изая не шевелился. Он просто сидел, уставившись в ту же точку в окне, но его лицо… оно стало остекленевшим. Все мускулы застыли в каком-то неестественном, болезненном напряжении. Даже его дыхание стало слишком ровным, слишком контролируемым. — Изая? — спросил Шизуо, почувствовав ледяную тяжесть в воздухе. — Что-то не так? — Ничего, — голос Изаи был плоским, безжизненным. Он поднял свою банку, сделал глоток, но движение было механическим, неестественным. А затем улыбнулся так же пластмассово, как тогда, на крыше школы. — Я тоже вспомнил. Да, это была такая глупость. Но Шизуо уже не отвлекался. Он видел. Видел, как пальцы Изаи, обхватывающие банку, побелели от напряжения. Видел мельчайшую дрожь в уголке его тонких губ. Видел, как тот отвернулся ещё сильнее, буквально всем телом стараясь уйти от этого разговора, от этого воспоминания. Это не была его обычная игра, не притворное равнодушие. Это было что-то настоящее, старое и до ужаса живое. — Что за глупость? — тихо спросил Шизуо, и в его голосе прозвучало не требование, а что-то другое. Предчувствие. — Неважно, — резко бросил Изая, и в его тоне впервые за весь вечер прозвучала настоящая, неигровая резкость. Он встал и обхватил своей тонкой ладонью трость, что до этого была прислонена к стене, чтобы отнести банку к раковине. Но движение было резким, лишенным привычной плавности. Почти спотыкающимся. — Какая разница? Ты же всё равно порвал это письмо. Всё правильно сделал. К чему теперь вспоминать? И тут в голове Шизуо щёлкнуло. Обрывки памяти: странный Изая на крыше, его застывшее лицо, его слова «увидимся очень скоро»… Он теперь пожалел, что не дочитал дальше первого абзаца. Ведь там, кажется, было что-то важное. Он встал. — Что было в том письме, Изая? — Его собственный голос прозвучал чужим. Изая замер у раковины, спиной к нему. Его плечи поднялись в защитном жесте. Он молчал так долго, что Шизуо уже подумал, что не получит ответа. — Ничего особенного, — наконец выдавил Изая, и его голос сорвался на хриплый, надтреснутый шёпот. Он пытался вдохнуть в него привычную язвительность, но не вышло. Получилось только горько и устало. — Просто очередная пакость, как ты и сказал. Забудь. Но Шизуо уже не мог забыть. Он видел эту спину — напряжённую, хрупкую, видел, как голова Изаи чуть склонилась, будто под невидимой тяжестью. Видел, как пальцы сжимали рукоять трости до побеления костяшек. И он понял. Понял с ослепительной, сокрушающей ясностью. — Изая... ты… — он начал и запнулся, слова застревали в горле, обжигая его. — Ты признался мне в любви? В том письме? Тишина стала гробовой. Изая медленно обернулся. Его лицо было сухим и страшно спокойным. Но в его алых глазах, всегда таких насмешливых и закрытых, теперь плескалась такая бездонная, неприкрытая боль, что Шизуо отшатнулся. Это была незажившая, открытая рана. Не просто от отвержения, а от того, что самое сокровенное, самое уязвимое, что он мог предложить, швырнули ему в лицо. — Ну и что с того? — тихо спросил Изая, и в этом вопросе не было вызова. Была лишь усталая констатация факта. — Это было давно. Всё перегорело. Не трогает уже. Он лгал. Лгал так прозрачно, так отчаянно, что это было хуже любой истерики. Он пытался убедить в этом самого себя, натянуть на себя маску равнодушия, но трещины были видны невооружённым глазом. Шизуо медленно подошёл к Изае, который замер, глядя на него с немым вопросом и остатками гордыни в потухших глазах. Шизуо не знал, что сказать. «Прости»? Какие тут могут быть слова? Он тогда не знал, что натворил. А теперь не знал, как это исправить. Вместо слов он просто протянул руку. Не для удара. Он медленно, давая тому отпрянуть, коснулся ладонью щеки Изаи. Кожа под его пальцами была холодной. Изая вздрогнул, как от ожога. Он зажмурился, резко, будто пытаясь спрятаться, и его ресницы, такие длинные и тёмные, отчётливо задрожали. — Не надо... — он держался из последних сил, но это простое, нежное прикосновение было тем ключом, который открыл сейф, где он десять лет хранил эту боль. — Всё... перегорело, — повторил он шёпотом, уже сам себе, но голос предательски дрогнул. — Я не знал, — просто сказал Шизуо, и его грубый палец осторожно стёр с его ресницы единственную, предательскую влагу, которая всё же выскользнула и скатилась вниз. — Изая, я… прости меня. По второй щеке Изаи скатилась крупная слеза, и он наклонил голову, уткнувшись лбом в плечо Шизуо — тяжело, беспомощно. — Я знал... что ты не прочитаешь. Я просто... должен был попробовать. Всё его тело затряслось в истерике, трость гулко шлепнулась об пол, а руки обхватили спину Шизуо в попытке заземлиться, но едва слышный всхлип перерос в рыдания, а затем и в рев раненного зверя, который он сдерживал много лет. Шизуо обнял его. Крепко, молча, позволяя той старой боли выходить — через дрожь, через слёзы, которые теперь текли свободно, через крик, который рвал душу. Он гладил его по спине, по острым лопаткам, чувствуя, как под его ладонью дрожит тот юноша, чье сердце он по незнанию, по глупости разорвал. Не было слов, которые могли бы залатать такую дыру. Было только это — тихое признание вины в прикосновении, и принятие этой боли, наконец-то увиденной и понятой. Теперь, спустя годы, Шизуо наконец прочитал это письмо. Не глазами — сердцем. И впервые за всю их долгую, мучительную историю он держал автора этого письма в своих руках не чтобы сломать, а чтобы не дать ему окончательно рассыпаться в прах. И пусть это еще не было ответом на его чувства, но это было рождением чего-то нового. Это было шансом начать все сначала.