Плюшевый

      Стоять здесь посреди пустого кабинета было до жути непривычно. Часы пробили одиннадцать вечера, и их механический голос, ломаный, но отчетливый, произнес на латыни: «Facilius est in tenebris cum lampadio vagari». Блуждать во тьме легче с фонариком. Девиз отдела, который я, кажется, начала понимать слишком буквально.       За окнами царила полная, непроглядная тьма. Ни привычного для этого места фиолетового сияния ночного неба, ни желтеньких звездочек, закручивающихся в туманности и галактики. Даже в родном Питере сейчас, наверно, глаз выколоть можно на улице. Спасут, если только, ночные фонари и редкие огоньки в окнах многоэтажек, когда я попаду домой.       Из-за своего массивного стола на меня смотрел Виктор Михайлович. Без привычного оскала, без ворчания и бубняжа под нос, без матов о том, какого черта я все еще нахожусь в кабинете, а не бегу вприпрыжку домой. От привычного образа осталась только усталость, глубоко въевшаяся в черты лица, и тот самый цепкий взгляд, которым он обычно сверлил нарушителей.       Федоров смотрел на меня изучающе, словно видел впервые. Даже два с половиной месяца назад, когда я только перешла в Отдел по Расследованию Сверхъестественного Нераскрытого (ОПРСН), когда стала стажеркой, которую буквально пихнули к Федорову и Мехову, в его глазах было в разы меньше интереса, чем сейчас.       — И ты думаешь, что я в это поверю? — грозно спросил Виктор Михайлович. Брови сдвинулись к переносице, в глазах на долю секунды мелькнула смешинка, тут же скрывшись за маской серьезности. Я поежилась. Даже не верилось, что с этим человеком у нас разница всего четыре года. Он казался старше, мудрее, и, черт возьми, куда более пугающим в своей нынешней тишине.       — Я понимаю, что я здесь без году неделя, и, возможно, мои слова прозвучат нелепо, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, естественно, но под конец все же запнулась. — Но прошу, хотя бы проверьте мои слова. Дабы опровергнуть или подтвердить их.       Виктор Михайлович молчал, его взгляд не отрывался от моего лица. Казалось, он взвешивает каждое мое слово, каждую интонацию. Наконец, он медленно кивнул.       — Ладно, игогоша, — произнес он, и в его голосе прозвучала нотка чего-то, похожего на усталое смирение. — Проверю. Но ты не спеши с выводами. Артур хоть и придурок, но он ценит верность. И эту же верность проявляет всегда.       Я наконец выдохнула. Федоров сказал, что проверит. А значит, независимо от того, верит он мне или нет, он проверит. И это было все, что мне было нужно. В этой кромешной темноте, где даже привычные за эти два месяца звезды не давали утешения, его обещание было единственным слабым, но надежным огоньком. Фонариком, который, возможно, поможет мне найти выход из этой внезапно наступившей тьмы.