Беспорядочный порядок

Чу Ваньнин уже жалел о своем порыве.  После того, как Сюэ Чжэнъюн пожурил его перед учеником за беспросветный беспорядок в доме, он четко решил – свои выходные он просто обязан потратить на генеральную уборку.  Да, Чу Ваньнин чуть запустил свою квартирку, но у него просто не было времени последние… Пару-тройку лет.  Лежа без сил на диване в окружении кучи мусорных пакетов, он подумал, что возможно так с ноги врываться в мир чистюль было опрометчиво. Однако также в доме ненавязчиво пахло химией, полы не представляли собой минное поле, а на кровати и диване можно было лежать где угодно без угрозы наткнуться на что-то забытое, так что все не так уж и плохо.  Из минусов: уборка заняла абсолютно весь день, за окном была ночь и жара, от чего Чу Ваньнин чувствовал себя неприятно липким и уставшим вдвойне. Зато совесть и уязвленная гордость довольно молчали.  Он повернул голову в сторону двери. Там красовалась уйма мусорных пакетов, которые так и манили: забудь, выброси нас завтра. Только вот оттого чувство незавершенности не покидало Чу Ваньнина. Так не пройдет.  Собрав все свои последние силы в кучу, пред ним предстала дилемма. Выйти как есть или же привести себя в порядок. На нем майка с шортами, которые он ни за что бы не надел, если бы убийственная жара за окном и активная физическая деятельность имели не такую плохую совместимость. А еще Чу Ваньнин весь влажный, наверняка потный, со взъерошенными волосами и красными щеками. Усталость все же победила, сойдясь с головой во мнении, что вряд ли кто-то в ночи вообще его заметит.  Когда первая партия пакетов была успешно вынесена без свидетелей, и Чу Ваньнин возвратился за оставшимися менее напряженно, то он застывает с округленными глазами, будто испуганный кот.  Он впервые видит своего молодого соседа напротив лично, и создает о себе сразу такое впечатление! Зачуханого, потного старика, который сверкает своими неприятными телесами. Желание прикрыться хоть чем-то росло с каждой секундой все сильнее и сильнее, из-за чего Чу Ваньнин сам едва всматривается в незнакомца. Единственное, что он замечает, так это то, что они стоят друг друга. На парне застиранная футболка, с какой-то похабной надписью на английском и с множественным пятнами на вороте и груди, а крепкие руки сжимают ароматную коробку с логотипом пиццерии, доставка из которой, по всей видимости, и обеспечила им встречу.  — Доброй… Ночи?  Смелости ответить Чу Ваньнину не хватило, и он позорно скрылся за своей дверью.  Пока Чу Ваньнин умирал в стыдливом приступе, то он и подумать не мог о том, что сосед действительно видел в этом нечто вопиющее, но с диаметрально противоположным эффектом. А именно то, что прожив стенка к стенке столько времени, он-таки не заметил такой бриллиант. Эти слегка подтянутые ноги, слава всем богам, ничем не скрытые при их встрече, чуть нахмуренные брови, придающие особое изящество лицу, волосы, будто небожительские, острые ключицы, по которым кокетливо стекает капелька пота и манит… манит… манит… Удивительно, что Мо Жаню удалось не захлебнуться в своей слюне перед таким золотцем.  Вообще, у него на сегодня организовался незапланированный день депрессии и жалости к себе. Все друзья и знакомые Мо Жаня были заняты, даже Сюэ Мэн, и тот ускакал на не_свидание к своим близнецам. Клубы уже давно приелись, от одноразовых знакомств было тошно. Как никогда остро он чувствовал давящее со всех сторон одиночество. Работа была хоть каким-то отвлечением, а запертый в стенах своего дома наедине сам с собой Мо Жань совсем расклеился. Неужели ему суждено так и скоротать свою жизнь? Всеми покинутым, никому не нужным и одиноким?  В таких мыслях он и встретил своего соседа-небожителя.  Мо Жань так и застыл в своем корриде с несчастной коробкой пиццы, в ужасе всматриваясь в свое отражение в зеркале. Боже, как он жалок! Завтра он просто обязан исправить это ужасное первое впечатление, а футболку сжечь.  Вдруг золотце там, буквально за стенкой, также извивается от одиночества, мечтательно ожидая того самого, который будет готов его скрасить (а Мо Жань очень готов).  Золотце же из реальности сначала вообще отказывается открывать, а все же сдавшись слишком злостно изгибает брови и кривит губы (все равно выглядя при этом невероятно привлекательно) и даже отказывается говорить свое имя, а через пять минут очень малопродуктивного и, если совсем честно, очень одностороннего диалога, Мо Жань вообще вновь сталкивается лицом с закрытой дверью.  Конечно же, он не сдается. Мо Жань возвращается на другой день с коробкой очень сладких пироженых из соседней кондитерской, и съедобный аванс работает очень успешно: его пускают дальше порога квартиры.  Чу Ваньнин как никогда горд тем, что совсем недавно убрался. Еще одно издевательство над собственной неряшливостью, особенно от незнакомца, он бы не выдержал. И произошло бы убийство, которое создало еще больше грязи в его квартире.  Так с легкой помощью сладких хлебобулочных изделий между ними заводится дружба. Сначала, как думает Мо Жань, хлипкая, способная разрушиться от любого дуновения ветра, однако потом, все больше узнавая Чу Ваньнина, он понимает: раз его впустили раз, значит это надолго. Спустя пару встреч с долгими разговорами, Мо Жань знает, что он может трахнуть Чу Ваньнина, и тот побрыкается и фыркнет для приличия, но будет очень даже не против. Его сосед хоть и был очень скрытным, осторожным и язвительным, но Мо Жань быстро его раскусил – он привлекает внимание Чу Ваньнина, как минимум физически. Только вот Мо Жань впервые хочет сделать всё правильно. У него много друзей, с которыми он может сходить в бар, пригласить на пьянку по случаю дня рождения, потренироваться вместе в спорт-зале, а тех, что проведут с ним долгий разговор, не всегда откровенный, а просто о чем-то абстрактном? Тех, кому не страшно доверится и показать свои не самые лучшие стороны? Тех, кого можно научить интересному рецепту? Тех, кто обеспокоится твоим плохим самочувствием? Один лишь Чу Ваньнин такой. Мо Жань это очень ценит, а потому он невероятно аккуратен.  Чу Ваньнин не просто привлекательный сосед, на которого Мо Жань в моменты особенно сильного слома стыдливо дрочит, и его первый настоящий друг, он вообще очень… Особенный для него. Впервые ему хочется не только засосать-получить-завалить по случаю симпатичной обложки, но и узнать глубже, быть всегда рядом, заботиться и переживать обо всем, что связано с этим человеком.  Так Мо Жань понимает, что Чу Ваньнин – это его первая настоящая любовь. Наверное, ему должно быть стыдно, что до этого он не любил ни одного своего партнера, но единственное, что его волнует сейчас это Ваньнин.  Поэтому он замечает мелочи, которые заставляют насторожиться, и задать возможно немного бестактный вопрос.  Это был очередной вечер после работы, когда они решили собраться у Ваньнина дома. Ваньнин, поднабравшись знаний от Мо Жаня, немного поднатаскался по кухне, и закладывал булочки на противень, а Мо Жань выбирал передачу, которую они будут смотреть в этот раз. И то, что для этого ему пришлось искать пульт добрых пятнадцать минут среди кучи сомнительных для гостиной вещей, стимулировало его к действию. — Ваньнин, — тот обернулся на него с кухонным полотенцем в руке, пятном муки на щеке и недовольным взглядом, говорящим, чтобы он продолжал порезвее. Вроде бы Чу Ваньнин выглядел как обычно, достаточно расслабленно, но даже спустя многое время Мо Жаню сложно было понять, что именно у него на уме, вдруг он что-то упускает, — Ваньнин, скажи честно, у тебя что типо… Депрессия?  — Ты… Что? Что за бред? С чего ты взял?  — Ну… — Мо Жань замялся, не зная как подобрать слова, деликатность не его сильная сторона, — Эм… Твой дом, он немного… Запущен. И я читал в интернете, что это один из признаков…  — Боже! Он читал в интернете!  Мо Жань резко повернулся в сторону стоявшего к нему спиной у столешницы Чу Ваньнина, и его стыдливый румянец, который заполз даже на затылок, крайне заинтересовал Мо Жаня.  — Ваньнин? Все в порядке?  — Дурак! Да, просто… — чем больше Чу Ваньнин раздражался, тем более глупым в своей догадке чувствовал себя Мо Жань, — Мой прежний порядок в квартире был скорее исключением из правил, чем нормой. Я немного отвлечен от домашних дел, и вообще у меня очень много работы. Мое последнее исследование по эффективности охлаждения электронных компонент-…  Сплошную триаду Чу Ваньнина прерывает громкий смех.  — Боже! Ну конечно! Ты же помешанный на своей науке ученый, которому нет дела до мирских пустяков по типу скопившегося мусора в гостиной или плесени в стакане!  Мо Жань чувствует себя неимоверно глупым со своей прошлой догадкой, но также это не отменяет того факта, что он чертовски умилен этой деталькой о Чу Ваньнине. И это не изменит даже то, что Чу Ваньнин после его взрыва смеха злостно отметелил его кухонным полотенцем.  Воздушные замки Мо Жаня, который обрисовал себе свое славное радужное будущее, где они с Чу Ваньнином узнают друг друга еще ближе, а после через пару-тройку месяцев Мо Жань очень нежно признается в своих трепетных и возвышенных чувствах, используя самые изысканные слова, у них случается бережный поцелуй, а после страстный секс, в котором Ваньнин, очаровательно смущаясь, отдает Мо Жаню свою душу и свое тело, рушатся в одночасье. И виной тому Сюэ Мэн.  Мо Жань приглашает его к себе распить по баночке пива, когда Ваньнин уезжает на весь выходной на конференцию.   — И потом меня завалили вопросами, но Профессор Чу вставил свое слово и тогда…  — Погоди-погоди, как ты сказал?  — Мо Жань, я, конечно, понимаю, что тебе не интересна, вся эта учебная канитель, но ты мог бы выражать свою незаинтересованность не так очевидно!  — Нет, ты… — Боже, хоть бы это не то, чем казалось. Иначе он действительно будет сильно страдать от того, что невнимательно слушал братца, — Можешь повторить, что ты сказал?  Сюэ Мэн немного замялся, нахмурившись, но, отпив еще чуть пива, все же повторил:  — Профессор Чу сказал… — Да, вот, он.  — Эм… Профессор Чу? Чу Ваньнин?  Кровь отхлынула от Мо Жаня, и если профессор Чу могло бы быть совпадением, то Чу Ваньнин? Очень маловероятно. Он лишь просто молился богам, чтоб удача хоть сегодня была на его стороне.  — Да, твой профессор. Расскажи мне о нем?  — Мо Жань, я тебе тысячу раз рассказывал о своем профессоре. Я же уговорил его курировать мою научно-исследовательскую работу, он самый лучший из всех!  Боже, так это тот самый профессор, которому Сюэ Мэн пел дифирамбы каждую свободную секунду? С которым дружил дядя Чжэньюн?  — Он, наверное, старый да? Какой-нибудь дряхлый бородатый старик?  Мо Жань не терял надежды, но она отчаянно покидала его, чем больше рассказывал Сюэ Мэн про своего профессора. Братец точно убьет его даже за любую дрянную мысль в сторону своей святыни.  — Вовсе нет! Он вообще самый молодой на кафедре, если я не ошибаюсь ему около тридцати. А еще у него очень красивые длинные волосы, это именно он вдохновил меня отращивать волосы!  Сюэ Мэну абсолютно необязательно знать, что его медленно растущие волосинки душу Мо Жаня никак не трепыхали, а вот его профессора… И если б только душу.  Конечно же, брата напрягла внезапная заинтересованность Мо Жаня, но ему только лишь раз дай повод потрындеть о своем профессоре, и напрягла еще больше, когда тот начал резко выгонять его, ссылаясь на мифические дела вечером.  После того, как он выгнал Сюэ Мэна, Мо Жань позволил горю поглотить себя: путь к Ваньнину ему теперь перекрыт. Он не мог так предать ни Сюэ Мэна, ни уж тем более дядю Чжэньюна. Не после того, как много они сделали для него. Так Мо Жань выпил все пиво из холодильника и перешел на что покрепче.  Он не заметил, как одни сутки перешли в другие, и его выдернул лишь звучный стук в дверь.  Это был Чу Ваньнин. Его великолепный милый Чу Ваньнин. Который стал теперь таким далеким, таким недосягаемым.  Чу Ваньнин же, разумеется, забеспокоился, когда Мо Жань не явился на их уже традиционный воскресный вечер и даже не откликался на смс-ки. Зная его тягу к приключениям на злачное место, он решил его проверить в квартире.  Чего он не ожидал, так это то, что он встретит Мо Жаня там в хлам пьяного, который будет смотреть на него тоскливыми щенячьими глазами.  — Ты… В порядке?  Мо Жань лишь что-то неразборчиво булькнул себе под нос, добавив:  — Ваньнин, выпьешь со мной?  Честно, у Ваньнина не было никакого желания пить, но он не хотел оставлять такого Мо Жаня одного, поэтому кротко кивнул, проходя внутрь.  Это было очень неловко, Мо Жань с практически опасной интенсивностью вливал в себя алкоголь, побуждая Ваньнина к такому же ритму, периодически бросая на него долгие взгляды и будто порываясь что-то сказать, но резко обрываясь, чуть ли не всхлипывая.  — Ваньнин, почему ты не пьянеешь?  — Я… — он даже растерялся, потому что это явно не то, что он ожидал услышать, — Я просто достаточно устойчив к алкоголю.  Не сказать, что он совсем не пьян. Ваньнин чувствовал пространство вокруг чуть мягче, чем есть на самом деле, но для третьей бутылки байцзю? Это очень даже неплохо. Мало кто действительно мог перепить Чу Ваньнина. По какой-то неведомой ему причине, это расстроило Мо Жаня.  — Нечестно.   — Мне кажется тебе уже достаточно, Мо Жань. Тебе надо прилечь.  — Боюсь, я уже не дойду.  — Я помогу.  Туша Мо Жаня грузным весом ощущалась на боку и плечах Ваньнина, и тот факт, что он понятия не имел, где находится спальня, так как они чаще всего проводили время у Чу Ваньнина, никак не облегчал задачу.  И лишь огромной удачей было то, что они рухнули, находясь совсем возле кровати. Однако это быстро приобрело неловкий оттенок. Мо Жань, резко плюхнувшись на кровать, своим весом потащил за собой и Чу Ваньнина, ноги которого, после выпитого, были слишком мягкими, чтобы устоять, упавшего на него всем телом прямо сверху.  В короткий миг их губы едва-едва соприкоснулись, и никто не понял, кто из них ухватился за эту возможность, но они тут же соединились вновь, в уже более ощутимом поцелуе.  Нельзя его назвать искусным или хотя бы просто приличным, это скорее было нечто хаотичное, очень слюнявое и даже резкое, но абсолютно точно приятное, оставляющее интригующее покалывание на губах.  Когда воздуха стало критически недостаточно и им пришлось разлепиться, чтобы дышать, Мо Жань взвыл. Очень буквально.  — Эм… Мо Жань? — Чу Ваньнин, будучи до сих пор покрасневшим, привстал на локтях и удивлено оглядел его, абсолютно убитого горем, — Боже мой, Мо Жань, я понимаю, я непривлекательный и старый, и… Мы можем забыть об этом. Я не хотел ставить тебя в неловк-… — Ах, Ваньнин, мой милый, прекрасный Ваньнин, ты не понимаешь. Во всем виноват Сюэ Мэн, и он… — Сюэ Мэн? Причем тут мой ученик?  — И дядя… Боже, они убьют меня. Нет, кастрируют! Я не достоин жить, Ваньнин, о Боги, что же… — Мо Жань! Что ты несешь?  Чу Ваньнин никогда не чувствовал себя настолько сбитым с толку, и, возможно, было чуточку несправедливо требовать чего-то внятного от ужасно сильно пьяного Мо Жаня, но такими темпами он просто сойдет с ума. Он нашарил на тумбочке стакан воды, и не придумал ничего лучше, чем плеснуть ею Мо Жаню в лицо. И дать звонкую пощечину. Ну так, чтоб наверняка освежить.  Мо Жань опешил на пару секунд, вытаращив глаза на Чу Ваньнина.  — Воу. Для профессора у тебя очень хороший удар.  Несмотря на то, что Мо Жань был на грани нервного срыва, это не мешало ему возбудиться от того, какой Ваньнин сильный.  — Благодарю, — он немного покраснел от комплимента, который был немного… неожиданным, в сложившейся ситуации, однако накаленные нервы требовали ответов, — Так причем здесь мой ученик? И… Эм… Твой дядя?  Чу Ваньнин не был фанатом прямого зрительного контакта, особенно в подобного рода смущающих разговорах, однако он неотрывно смотрел в глаза Мо Жаня, наблюдая как они с каждой секундой все больше и больше, а после и вовсе наполняются… Слезами?  Боги, это просто катастрофа! Чу Ваньнин был просто ужасен в утешении, и Мо Жань был всегда таким уверенным и нахальным, что его старое сердце буквально щемило от этого зрелища. Чу Ваньнин думал, что он нравится Мо Жаню, но он абсолютно не понимает, какого черта происходит сейчас. Он лишь крайне аккуратно проводит пальцем по щеке Мо Жаня, славливая одну слезинку, все еще неловко сидя верхом на нем.  — Я… — это кошмар, просто кошмар, Чу Ваньнин кошмарен во всех душевных делах, но он также не может не предпринять хотя бы попытки, когда это Мо Жань, — Я не знаю, причем ту Сюэ Цзымин, и кто такой этот твой дядя, но… — Ваньнин зарумянился невероятным оттенком розового, выглядя таким смущенным и в то же время смелым, и теперь щемило уже у Мо Жаня, — Я тебе нравлюсь?  Ком в горле не давал Мо Жаню сказать хоть что-то, да и он не мог сейчас доверять своему голосу, поэтому он лишь глуповато кивнул.  — Хорошо… — Чу Ваньнин наклонился близко-близко, почти лицом к лицу, и Мо Жань мог ощутить его чуть беспокойное дыхание, — Тогда хорошо.  И он кротко и мягко поцеловал Мо Жаня в щеку. И Мо Жань готов был просто взорваться от этой невероятной нежности.  Во второй такой невинный поцелуй Мо Жань перехватывает его губы собственными, вовлекая в настоящий поцелуй.  Мо Жань целовал его так, будто пытался выпить до дна. Будто Ваньнин был той самой последней бутылкой в его холодильнике, а Мо Жань умирал от жажды уже неделю. Это не имело ничего общего с тем неловким, случайным касанием несколько минут назад. Сейчас это было глубоко, настойчиво и совершенно, абсолютно неприлично. Чу Ваньнин издал сдавленный звук — то ли попытку протеста, то ли вздох облегчения — и запустил пальцы в мокрые от воды волосы Мо Жаня. Ответная реакция была мгновенной: Мо Жань застонал прямо ему в рот, и этот звук, вибрирующий, низкий, прошелся по позвоночнику Ваньнина электрическим разрядом. Мо Жань перевернул их. Оказаться под ним было... неожиданно. Ваньнин и забыл, насколько тот крупный, широкоплечий, пока горячее тяжелое тело не нависло сверху, жестко вжимая его в матрас. — Ваньнин, — выдохнул Мо Жань ему куда-то в скулу, в шею, горячо и влажно, — Ваньнин, Ваньнин... Он повторял это имя, как мантру, абсолютно пьяно, и одновременно тянул вниз чужую футболку, которая задралась, оголяя живот, и ладонь Мо Жаня тут же легла на разгоряченную кожу. Грубая, горячая, чуть шершавая. Чу Ваньнин понимал, что все идет чуть более поспешно, чем приемлемо. В его голове еще гуляла мысль, что вероятно им стоило как минимум приостановиться, а как максимум поговорить.  — Мо Жань, — попытался он твердо, но вышло хрипло и слабо, — Подожди... — Ждал, — отозвался тот мгновенно, отрываясь от его шеи и глядя прямо в глаза. Взгляд у него был совершенно безумный — пьяный, отчаянный и полный такой обжигающей нежности, что у Ваньнина перехватило дыхание, — Я так долго ждал, Ваньнин. Ты не представляешь. Это «ждал» разлилось такой теплотой в Чу Ваньнине, что он позволил больше. Ваньнин не стал сопротивляться, когда футболка полетела на пол. Он лишь прикусил губу, когда Мо Жань принялся покрывать поцелуями его ключицы, спускаясь ниже, к груди. Это было щекотно, мокро, немного неловко — у Мо Жаня явно не было цели быть нежным, он просто хотел пробовать, везде, сразу, жадно и бестолково. Пальцы Мо Жаня тем временем добрались до резинки его домашних штанов. И вот тут Ваньнин дернулся. — Мо Жань! — уже громче, вцепившись в его запястье, — Ты пьян. Мы оба... Это... — Я хочу тебя, — перебил Мо Жань, и в его голосе не было ни капли пьяной невнятности. Только хрипота и стальная решимость, — Я хочу тебя с того самого дня, как увидел тебя в этих твоих шортах с мусором. Я хочу тебя каждый раз, когда ты смущаешься и фыркаешь. Когда бьешь меня кухонными полотенцами и раздаешь пощечины. Я хочу тебя. Сейчас. Пожалуйста. Ну разве мог Чу Ваньнин отказать?  (Хотя момент с полотенцами и пощечинами он предпочел бы проработать. Разве это здорóво?) — У тебя есть... — начал он, чувствуя, что краснеет до корней волос, и ненавидя себя за это. — В тумбочке, — выдохнул Мо Жань, потянувшись куда-то в сторону, но не отпуская его ни взглядом, ни телом. — Откуда ты... — Мечтал. Ваньнин закрыл глаза. Это был полный, абсолютный, тотальный провал. Дальше все было именно так, как Чу Ваньнин и предполагал — сумбурно, пьяно и неловко. Мо Жань, несмотря на свою решимость, оказался на удивление неуклюжим под действием алкоголя. Он слишком спешил, слишком сильно хотел, и его руки дрожали, когда он пытался одновременно расстегнуть свою ширинку, не порвать упаковку и не потерять контакт с Ваньниным. Штаны предательски застряли на лодыжках, и Мо Жань выругался так виртуозно и грязно, что Ваньнин, несмотря на весь свой испепеляющий стыд, не сдержал нервного смешка. — Не смейся, — обиженно буркнул Мо Жань в его плечо, наконец-то освободившись от проклятых штанов, чуть не упав, — Я тебя люблю вообще-то, имей совесть. Ваньнин замер. Все слова застряли в горле. Но Мо Жань не дал ему времени на раздумья. Когда смазка (Ваньнин старался не думать о том, когда и при каких обстоятельствах Мо Жань успел положить её в прикроватную тумбочку) оказалась там, где нужно, Ваньнин понял, что обратного пути нет. И, Боги, это было... странно. Мо Жань явно старался, но его старания были хаотичными и... Очень пьяными. Он то замирал, глядя на Ваньнина с таким благоговейным ужасом, будто тот был священной реликвией, то начинал двигаться слишком быстро и резко, заставляя Ваньнина шипеть и цепляться за его плечи. — Больно? — тут же паниковал Мо Жань, застывая истуканом. — Нет, просто... дыши, — выдыхал Ваньнин, чувствуя себя инструктором по вождению для алкоголика. Когда Мо Жань наконец вошел в него, они оба застонали. Ваньнин — от ощущения наполненности, резкой, яркой вспышкой пронзившей низ живота. Мо Жань — оттого, что, кажется, перестал чувствовать что-либо кроме тесноты Чу Ваньнина. — Господи, Ваньнин, — выдохнул он, уткнувшись лбом в его плечо, — Ты такой... Ты... Он не договорил. Вместо этого начал двигаться, и это было неровно, рвано, без всякого ритма. Мо Жань пытался целовать его — в губы, в шею, в ключицу, снова в губы, слюняво и горячо. Его руки скользили по телу Ваньнина, то сжимаясь на бедрах до синяков, то оглаживая бока с почти пугающей нежностью. Один раз он двинулся совсем резко, и Ваньнин дернулся от неприятного ощущения. — Прости, прости! — тут же затараторил Мо Жань, замирая и глядя на него абсолютно несчастными глазами, — Я... я не специально. Я просто... Ты так сжимаешь меня, я схожу с ума. Ваньнин закрыл лицо ладонью. Это было так унизительно и так хорошо, что хотелось одновременно провалиться сквозь землю и хотеть большего. — Просто... продолжай, — глухо велел он, — И не останавливайся. Мо Жань зарычал и послушался. Он двигался в нем неуклюже, то слишком глубоко, то теряя темп, и Ваньнин чувствовал, как его собственное тело откликается на эту хаотичную ласку. Как предательски тяжелеет внизу живота, как кровь приливает повсюду, как дыхание сбивается и вырывается из груди короткими, рваными вздохами, которые он безуспешно пытался сдержать. Мо Жань заметил. — Не смей молчать, — прохрипел он, вбирая в рот мочку его уха, — Хочу слышать тебя. Ваньнин, пожалуйста... И Ваньнин сдался. Стыдливо, сквозь зубы, но позволил себе застонать, когда Мо Жань наконец-то нашел тот самый угол, тот самый ритм, от которого перед глазами начинали плясать искры. — Да, — выдохнул Мо Жань, вбиваясь в него быстрее, жестче, теряя последние остатки контроля, — Вот так. Господи, Ваньнин, как же хорошо... Кульминация наступила для них почти одновременно: Мо Жань кончил с хриплым стоном, вжимая Ваньнина в кровать и дрожа всем телом, Ваньнин — чуть позже, с тихим всхлипом, выгнувшись и запачкав собственный живот. Несколько мгновений в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и стуком сердец. Потом Мо Жань поднял голову. Его лицо было мокрым — то ли от пота, то ли от слёз, Ваньнин не мог разобрать. Но взгляд был более трезвым и безумно счастливым. — Ваньнин, — прошептал он, — Я... — Ты тяжелый, — перебил Чу Ваньнин, чувствуя, как краска заливает щеки, шею, грудь, — Слезь с меня. Мо Жань послушно перекатился на бок, но тут же притянул Ваньнина к себе, утыкаясь носом ему в макушку. — Не прогоняй, — попросил он тихо, — Просто дай мне минуту. Я никому не скажу. Я просто... полежу с тобой. Можно? Ваньнин вздохнул. Липкий, уставший, с саднящим ощущением между ног и сбившимся дыханием, он чувствовал себя абсолютно разобранным. Но тепло Мо Жаня за спиной, его осторожное дыхание, касающееся волос, и эта дурацкая просьба — «можно?» — делали что-то странное с его грудной клеткой. — Ты идиот, — констатировал он в пространство. — Знаю, — легко согласился Мо Жань и поцеловал его в висок. Они уснули так — вповалку, липкие, грязные и совершенно невменяемые. Мо Жань так и не выпустил Ваньнина из объятий, вжимаясь носом в его затылок и сопя так громко, будто пытался перекрыть шум кондиционера за окном. Чу Ваньнин, в свою очередь, даже во сне хмурился — то ли от неудобной позы, то ли от подсознательного осознания, что утром его ждет глобальный экзистенциальный кризис. Мо Жань проснулся внезапно. Так бывает, когда организм понимает: что-то не так. Резко, будто кто-то щелкнул выключателем в голове. Он распахнул глаза и уставился в потолок. Голова раскалывалась. Во рту нестерпимая сухость, язык распух, тело ломило до ужаса.  И запах. Сладковатый, тяжелый, липкий запах секса, перегара и пота висел в комнате плотной завесой. Мо Жань медленно, с ужасом приговоренного, повернул голову. Рядом с ним, уткнувшись лицом в подушку, разметав по ней длинные темные волосы, спал Чу Ваньнин. Обнаженный. С разводами засохшей смазки на бедрах и внутренней стороне бедер. С красными следами от пальцев на талии. Спал он при этом с удивительно умиротворенным выражением лица, чуть приоткрыв губы, и выглядел до неприличия красиво для человека в такой ситуации. Мо Жань хотел кричать.  Боже. Боже. БОЖЕ. Он закрыл глаза. Открыл. Картина не изменилась. Тогда он судорожно начал перебирать в памяти вчерашний вечер. Пиво. Сюэ Мэн. Профессор. Море алкоголя. Стук в дверь. Ваньнин. Разговор. Поцелуй. Дальше — вспышками, обрывками: горячая кожа под пальцами, Ваньнин стонет ему в рот, Ваньнин под ним, Ваньнин говорит «продолжай»... Мо Жань тихо, едва слышно завыл. Он трахнул Чу Ваньнина. Нет, он не просто трахнул Чу Ваньнина.  Он трахнул его в самой ужасной манере, будучи в невероятном эмоциональном раздрае. Плохо. Неловко. Пьяно.  На себе Мо Жань обнаружил только болтающиеся на одной лодыжке трусы. Все остальное было живописно раскидано по полу. Он посмотрел на Ваньнина. Тот даже не шевелился. Спал как убитый. Мо Жаня накрыло острой, почти физической нежностью напополам с ужасом. Этот человек. Его Ваньнин. Который позволил ему... Который сказал «хорошо»... Который сейчас спит такой беззащитный... Он заслуживает лучшего, чем проснуться в этом беспорядке.  Мо Жань бесшумно, как нашкодивший кот, сполз с кровати. Ноги подкосились, и он едва не врезался в тумбочку. В голове тут же запульсировало болью. Стиснув зубы, он начал собирать себя в кучу. Сначала — вода. На тумбочке стоял стакан с остатками той самой воды, которой Ваньнин в него плеснул. Мо Жань жадно допил, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Потом — влажные салфетки. Холодные, почти ледяные, они отрезвляли. Мо Жань замер на секунду, глядя на спящего Ваньнина. Аккуратно, стараясь не разбудить, он начал стирать с Ваньнина следы их ночи. Сочетание «аккуратно» и «пытается стереть засохшую смазку дрожащими руками пьяного человека» звучало как плохой пошлый анекдот, и Мо Жань то и дело замирал, когда Ваньнин морщился во сне. Добравшись до бедер, он заметил синяки. Свои отпечатки пальцев, синеватые, четкие. Мо Жань замер, разглядывая их с каким-то благоговейным ужасом. Он сделал это. Он пометил Ваньнина. Оставил след. — Идиот, — прошептал он себе, — Не отвлекайся.  Покончив с Ваньниным (тот лишь один раз вздохнул глубже и перевернулся на другой бок, подставив под прохладную салфетку шею), Мо Жань занялся собой. Быстро, кое-как обтерся, натянул трусы и, прихватив пустую бутылку и стакан, на цыпочках выскользнул на кухню. Кухня встретила его бардаком, оставленным еще до... всего. Грязная посуда в раковине, пустые банки на столе. Мо Жань прислонился лбом к холодной дверце холодильника. Господи, только бы это оказалось сном. Из холодильника он машинально достал банку колы. Приложил к виску. Холод обжег кожу, отдаваясь пульсирующей болью в затылке. Ему хотелось как никогда уверовать во все, лишь бы эта сцена его тотального позора перед Чу Ваньнином была бы его кошмарным сном. Однако, кажется, Боги были не на стороне Мо Жаня. Он помнил, выл от отчаяния. Как Ваньнин гладил его по щеке. Как сказал: «Тогда хорошо». Как потом сжимался вокруг него, горячий и тесный... Мо Жань застонал вслух и стукнулся затылком о холодильник. Боль вернула его в реальность. Надо возвращаться.  На ватных ногах, стараясь ступать бесшумно, он двинулся обратно в спальню. Там было темно, только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя бледные полосы на полу и кровати. Ваньнин спал. Мо Жань замер в дверях, просто глядя на него. В этом призрачном свете Чу Ваньнин казался нереальным, сошедшим с какой-то картины — разметанные по подушке волосы, бледная кожа, изящные ключицы, тени от ресниц на щеках. Ангел. Небожитель. Которого он вчера драл как в последний раз. Мо Жань тряхнул головой, отгоняя непрошенные картинки, и двинулся к кровати. Кровать жалобно скрипнула. Громко. Предательски. В тишине ночи этот звук прозвучал как выстрел. Мо Жань замер, глядя на Ваньнина расширенными от ужаса глазами. Ваньнин пошевелился. Сначала дрогнули ресницы. Потом он нахмурился во сне, будто почуяв неладное. А потом медленно, с тихим вздохом, открыл глаза. Несколько секунд он просто смотрел в потолок, явно пытаясь сообразить, где находится и почему его тело ощущается как выжатое полотенце. Мо Жань затаил дыхание, боясь шелохнуться. Ваньнин повернул голову. Их взгляды встретились. В свете фонарей Мо Жань видел, как расширяются глаза Ваньнина, как на его лице сменяют друг друга узнавание, воспоминание и — о боги — стыдливый румянец, заливающий щеки. — Мо... Жань? — голос Ваньнина был хриплым со сна, низким, и от этого звука у Мо Жаня внутри что-то сладко и больно сжалось. — Я... — Мо Жань сглотнул, так и замерев в нелепой позе, — Я просто... Воды попить. И... Убирался. Немного. Ваньнин приподнялся на локтях, и одеяло сползло вниз, открывая его грудь. Мо Жань отвел взгляд, но было поздно — в голове уже отпечатались розовые соски и синяки, которые он сам же и оставил. Ваньнин проследил за его взглядом, посмотрел на свою грудь, на бедра, и румянец стал еще ярче. Он дернул одеяло вверх, прикрываясь, и это движение было таким Ваньниновским — неловким, смущенным и гордым одновременно, что Мо Жань чуть не рассмеялся сквозь подступающую панику. — Я... — начал Ваньнин и запнулся. Откашлялся. Снова взглянул на Мо Жаня, и в его взгляде мелькнуло что-то странное. Не гнев. Не отвращение. Скорее, растерянность пополам с любопытством, — Нам нужно поговорить. Поговорить. Хуже не придумаешь. — Да, — послушно кивнул Мо Жань, наконец-то опуская ногу и садясь на край кровати, спиной к Ваньнину, — Да, конечно. Поговорить. Я...  — Вчера... — голос Ваньнина звучал неуверенно, что было на него совсем не похоже, — Ты говорил что-то про Сюэ Мэна. И про своего дядю. Перед тем, как…расплакаться. Мо Жань дернулся, как от пощечины. Расплакаться. Боже. — Я не плакал, — буркнул он в стену. — Не отрицай очевидное.  Мо Жань закрыл глаза. Убейте его кто-нибудь. — В общем, — продолжил Ваньнин, и в его голосе появились какие-то профессорские нотки — требовательные и въедливые, — я хочу знать, что происходит. Ты сказал, что Сюэ Мэн и твой дядя тебя убьют. Или кастрируют. За то, что произошло между нами. Так объясни мне — при чем тут мой ученик и твой дядя? Мо Жань обернулся. Ваньнин сидел в кровати, подтянув одеяло к подбородку, и смотрел на него в упор. Его волосы растрепались после сна, одна прядь смешно торчала вверх, на щеке краснела полоска от складки подушки. Он был абсолютно, убийственно прекрасен в своей растрепанности, и Мо Жань понял, что врать ему не сможет. — Твой ученик, — глухо начал он, — Сюэ Мэн. Он мой брат. Ваньнин моргнул. — Двоюродный? — уточнил он на всякий случай. — Нет. Сводный. По дяде. — Мо Жань вздохнул и запустил пятерню в свои и без того торчащие волосы, — Сюэ Чжэнъюн. Мой дядя. Он... он взял меня из детдома, когда мне было четырнадцать. Он мой опекун. Почти отец. А Сюэ Мэн — его родной сын. Мы росли вместе. Ваньнин побледнел. Мо Жань видел, как до него доходит. Медленно, но неумолимо. Теперь он переживал уже не за свое душевное состояние, а за Ваньнина.  — Сюэ Чжэнъюн, — повторил Ваньнин одними губами, — Мой... Мой лучший друг. Мой начальник… — Да. — И его сын. Мой ученик. Которого я учу. Который называет меня лучшим профессором. — Да. Ваньнин закрыл глаза. Его пальцы вцепились в одеяло так, что побелели костяшки. — Господи! — его резкий тон заставил Мо Жаня вздрогнуть, — Я совратил приемного сына своего лучшего друга! И начальника!  — Эм… Ваньнин…  — О Господи!  ***  — … И я был пьян. Нет, не так. Я был бухой в хлам, честно говоря. Он пришел и стоял на моем пороге весь такой неземной и сексуальный. Мне казалось напоить его хорошей идеей? Боги! Он не восприимчив к алкоголю, я просто ужасно себя вел. И… И мы упали? Он упал прямо на меня, мы легонько соприкоснулись губами, и мой тупой пьяный мозг решил его засосать! А потом… Боги, я запаниковал. Господи! Как же я запаниковал! Я нес откровенный бред, и он выплеснул на меня воду! Я был весь мокрый, а еще он дал мне пощечину. Боже какой у него хороший удар, я чуть не кончил. Я уже упоминал что хотел сделать все правильно? Как полагается? Так вот я все просрал. А еще я, кажется, заплакал и мы целовались, Боже как мы много целовались. Я был весь мокрый от воды и слез, и Боже… Мы так переспали. У нас был такой страстный секс. Правда я чуть не упал и, вполне возможно, пару раз поцеловал подушки вместо Ваньнина, но это было просто потрясающе.  — Когда ты это рассказываешь, это звучит как безумие, — усмехнулась Е Ванси, помешивая свой молочный коктейль трубочкой. Они с Мо Жанем старались выбираться в это кафе хотя бы раз в неделю, но последнее время это получалось не всегда.  — В том-то и дело, это было полным безумием.  — Да уж, и чем все закончилось?  — Ну… На утро мы поговорили, и мы оба оказались достаточно сумасшедшими, чтобы после всего этого начать встречаться.  — В таком случае, поздравляю? — Спасибо! Кстати, я уже упоминал, что Ваньнин учитель Сюэ Мэна?  — Ты… Мо Жань, какого черта?!