Сказание о Фигуре

Первые лучи солнца едва прореживали своими бликами белесую дымку тумана, скрывавшего стволы вековых дубов. Их тихий, едва слышный шепот проносился многоголосой, горькой и тоскливой песней, а все их внимание было направлено на фигуру, лежавшую на изумрудном лесном ковре. Он был покрыт капельками хрустальной росы и самоцветами еще не раскрывшихся бутонов диких цветов. Сама же фигура казалась эфемерной, почти прозрачной и нереалистично-реальной среди этой драгоценной шкатулки. Фигура медленно и как-то заторможенно поднялась и, сонно щуря подернутые серебристой пеленой глаза, оглянулась. В них промелькнуло легкое недоумение, сменившееся растерянностью, и вот уже тело, ранее скрытое доспехом, что когда-то отливал стальным блеском, пройдя не одну битву, а теперь представлявшим собой лишь тяжелую, целиком покрытую ржавчиной материю, покачнувшись, полностью поднялось на ноги, сбрасывая его. Болезненно-серую белизну тела покрывали всевозможные шрамы. Глаза Фигуры с напряжением разглядывали живую стену древних исполинов, покачивающих, словно в приветствии, своими фигурными турмалиновыми листьями, и, утихомирив обжегшую сознание паранойю, она опустила взор на свои сжатые в напряжении руки, расслабляя их. Еще раз окинув своими серебристыми омутами поляну, с каждой секундой все больше освобождавшуюся от мягких объятий тумана, Фигура тяжко вздохнула и осторожно опустилась на изрядно примятую траву, откинув голову, тем самым покрывая изумрудный ковер вокруг себя нитями черненого серебра, и с затаенной, неверия радостью вперилась в светлеющий небесный купол. С каждым покрывавшимся краской кусочком неба на лице Фигуры все шире расцветала улыбка, а по щекам потекли бисеринки слез несдержимого счастья. Фигура лежала так, забывшись в волшебном моменте и наблюдая за сменой светил вместе с поющими свою тихую песнь дубами, иногда подхватывая своим звенящим, словно расколотый колокольчик, голосом, а когда кроны их окрасились янтарем, закружилась в вальсе опадающих листьев и капель дождя. Заморозки покрыли тела деревьев и Фигуры тончайшим серебряным узором искуснейших одеяний, а снег — убором, роскошью не уступавшим королевскому. Фигура, будто не замечая холода, лишь с легкой грустью напевала колыбельную погрузившимся в глубокий сон друзьям, прислонившись к их темнеющим, изрешеченным временем телам. Так прошло неисчислимое множество смен дня и ночи, когда Фигура, прогуливаясь и ласково перешептываясь с Лесом, подошла к самому его краю. Ветви покрытых золотыми витражами древних дубов взволнованно затрепетали, пытаясь остановить, но Фигура на мгновение застыла и, вспыхнув удивлением и страхом, пронеслась мимо тянущейся к ней Дубравы быстрее, чем первые капли рыданий Неба ударили оземь. Все дальше и дальше неслась серебристая молния, разнося глухой звон ветхого доспеха, рассыпавшегося на части прямо в пути, подгоняемая страшными воспоминаниями. Лишь бы успеть. И, вторя ужасу Фигуры, небо разразилось громом, полыхая яркими вспышками и скрывая ее приближение. Равнина. В противоположной от Фигуры ее части зловеще чернеет лес, но она уже совсем к нему близко, и ей от тошнотворного ужаса хочется кричать, но нет ни звука. Глаза ее судорожно метались по тому, что казалось лесом, по тьме изломанных существ, подпирающих небо своими спинами и так страшно похожих чем-то на Фигуру, в искривленных чертах, в множестве пустых глаз всех оттенков серого. И все они смотрели. Но стоило вновь небо пересечь слепящей вспышке, как поднялся вой и рев, пробиравший до глубины души, замораживавший ее мертвенным холодом, яростный, отчаянный, стенающий, жаждущий. И Фигуры метнулись со скоростью, подобной скорости еще живой Фигуры. Их пасти разверзлись тысячей бездн с рядами острейших игл зубов в желании сделать Фигуру такой же, как они. И Фигура вспомнила и узнала в оттенках бесчувственных глаз тех, кого она надеялась спасти и кого надеялась забыть навеки в золотой Дубраве. На его глаза навернулись слезы. За те мгновения, которые понадобились Фигурам, чтобы добраться до него, доспех ее снова стал безупречен, за спиной сверкнули парные клинки, скрепленные нерушимой цепью, серебро шлейфа волос превратилось в тонкие стрелы, а в руке жаждой битвы засиял меч. И засверкали стрелы на тетиве крови, и мелькала вспышками света в темноте тел мертвых Фигур Фигура живого, последнего из их прошлых Фигур, и длилась битва за мир, в котором жив лишь один, но жить смогут многие. День уже не различался за ночью теней тел мертвых Фигур, их число все пребывало и множилось, и последняя Фигура все билась и билась, и позволила она своему изрезанному и изломанному телу пасть лишь тогда, когда последняя пара серых безжизненных глаз растворилась в дыму. С печальным звоном распались клинки, искорками разлетелись стрелы-серебро, басистым гулом попрощались с Фигурой верные доспехи и меч, расколотые не раз, и, через боль великую, зашагала Фигура обратно, в сторону вечного, изначального Леса. То, что было преодолено за мгновения, теперь он прошел лишь за месяцы, теперь он помнит, что такое месяц, и помнит он, что не встретит по пути ни одной живой души, но и зная это, Фигура продолжает с затаенной надеждой оглядываться, прислушиваться… Но чуда не случилось, и когда вдали показалась золотая Дубрава, Фигура лишь горько усмехнулась, и, дойдя до нее, в последний раз оглянулся и ступил под ласковый купол навеки застывшего янтаря. Ветви дубов приветствовали его как вернувшегося дорогого друга, беспокоились о ранениях, благодарили. Фигура дошла до поляны, на которой очнулась и впервые окинул ее незамутненным идеальной иллюзией Леса взглядом. В корнях, скрытые дубами, как только это было возможно, лежали доспехи, доспехи и клинки Фигур и Фигуры, его доспехи, с узором, выкованным другой, родной Фигурой, оттенок серебра которой уже позабыт давно. Слезы опять покатились по щекам, падая на изумрудную траву, в которой уже виднеются не цветы — глаза всех оттенков серого. Он в исступлении собирает по лесу все, что осталось от живых Фигур, и от его прошлой Фигуры тоже, закапывает у молодого дуба. Он вкладывает последние свои силы и просит, молит Лес о том, чтобы никогда больше не зародилось на свете подобных Фигур, и Лес отвечает. По миру и всему, что проходит за ним, проносится волна, что окутывает, защищает, теперь Лес может помочь, ведь мертвые Фигуры более не могут найти его, уничтожить. И Фигура теперь лишь счастливо и устало улыбается и просит еще, чтобы Лес спрятал его и себя, чтобы не нашли золота Дубравы те, кто захотят, смогут повторить мертвых Фигур. И Лес в своем печальном звоне соглашается. Фигура падает, в ней больше нет и капли сил, а золотые ветви окутывают его, защищая, и запевают новую песнь, скрываясь и скрывая последнего живого в своих объятиях. Ведь в этот раз ему удалось.