В сумраке занавеса

Выжившие собрались за старым, скрипучим столом в полутёмной комнате почти заброшенного поместья. Свет слабой лампы бросал тёплые блики на их лица — смешение усталости, решимости и скрываемого под кожей страха. Мотивы для всех собравшихся здесь разняться друг с другом, у всех присутствующих разные причины для присутствия за этим уже давно пожухлым, покрытым трещинами и царапинами, свидетельствующим о годах его забвений, столом. И единственное, что также крепко может сплотить всех между собой — вновь отчаянно выкинутый вызов собственной судьбе, желание победить, встретиться с опасностью лицом к лицу, выжить любой ценой, любыми необходимыми способами для общей победы, цели, ради которой они вынуждены здесь оказаться.  Нортон обвёл взглядом спутников. Каждый казался сосредоточенным, слегка напряжённым. Его взгляд метался по комнате, не задерживаясь на одной мысли. Сердце стучало учащённо, словно вот-вот норовясь вырваться из грудной клетки. Волнение сжимало грудь тяжёлым узлом, это не просто страх, а напряжённое ожидание неизведанного. Прошлые матчи были не такими успешными, как хотелось бы, поэтому обида, разочарование и невероятная усталость во всём теле не давала сильных надежд на успешную победу и в этот раз, заранее ставя прогноз на очередной проигрыш.  Взгляд метался на занавешенную штору, за которой, как должно быть, сидит охотник. Он не даёт знать о своём присутствии до начала матча, прячась в тенях среди плотных занавесов, которые могут скрывать оную силу и жестокость. Обволакивающая тьма присуща охотникам, её мрак скрывает бесчисленные страхи и превращает их в смертоносное, беспощадное оружие, где кровь становится символом жизни и смерти.  Отсрочка появления охотника — это неожиданность, которая могла сыграть против всей команды. Хоть тяжёлые занавесы и прятали неистовство за своими тенями, но ощущение чужого внимательного взгляда со стороны никак не унималось. Нортон знал, что охотник следит за всеми сидящими здесь из кромешной темноты, недоступной людскому глазу. Анализирует, ищет слабое звено, чтобы обернуть исход матча в свою сторону. --- Тихий ветер кисточкой обводил мрачные контуры заброшенного особняка. На поле появились пятеро — охотник и выжившие.  Холодный ветер проникает сквозь лёгкую одежду, словно невидимые иглы, остро пронзающие кожу. Он бесцеремонно проникает до самых глубин, вызывая мурашки, сковывая тело в ледяном объятии.  Ветер шипит и свистит,  жгучий и острый, как сталь. Вдали зазвучал знакомый зловещий колокол, прошибая всё внутри, дав всем понять, что игра началась.  Выжившие без разбора разбежались по разным углам карты, стараясь слиться между стенами разрушенных зданий и редкими деревьями, как можно лучше оставаясь незамеченными для внимательных глаз охотника в поисках шифровальных машинок, чтобы как можно скорее выбраться из этого кошмара. В этот раз Нортону повезло, и он оказался не так далеко от одной из машинок. Дело осталось за малым — точно прислушиваться к окружающей среде, чтобы у охотника и шанса не было для неожиданной засады, что застала бы Нортона врасплох словя неудачный удар, подведя как себя, так и всю команду в целом, в два счёта поставив на кон итоги их матча в пользу охотника ещё в самом начале игры. Пальцы неуклюже прожимали  давно заржавелые кнопки, каждая клавиша давалась с огромным усилием, кнопки нажимались туго, с неприятным скрипом металла, что так сильно бил по чувствительным барабанным перепонкам. Нортон чувствовал, как его руки слегка дрожат, то ли от усталости, то ли от волнения, хотя он с усилием пытался сосредоточиться на калибровках лучше, что так предательски пропускались под его пальцами. Нужно собраться. Каждый звук за стеной казался предвестником опасности, а отсутствие охотника лишь усиливало тревогу внутри. Кэмпбелл глубоко вдохнул, в попытках взять себя в руки, но мысли плавно уносились всё дальше в тревожные сценарии. Он чувствовал, как сердце сбивается с ритма, как учащается его пульс и мысли переплетаются в сплошной ком, пока пальцы цепко хватались и прожимали подряд тугие клавиши. Каждое движение для починки требовало точности и скорости, иначе шанс быть пойманным в разы увеличивался. Казалось, что время словно замедлилось, а воздух вокруг сгущался от напряжения. Тревожность растекалась по нему холодным налётом, забирая внимание и постепенно разбивая драгоценную концентрацию. Вместо того, чтобы следить за окружением, он погружался в воспоминания о предыдущих матчах всё глубже. В голове крутились слова, как будто он проигрывал их уже до начала игры: «Опять промедлил… Опять не рассчитал время… Почему не могу сосредоточиться?» Эти мысли сбивали его с толку, уже неосознанно пропуская  все калибровки подряд, заставляя машинку под собой громко вспыхивать, явно привлекая внимание охотника где-то на карте. Постепенно бдительность спадала, словно тонкая сеть, порвавшая один узел — она распадалась целиком. Из-за внутренней борьбы с анализом предыдущих матчей Нортон уже давно абстрагировался от окружающего мира, наглухо забывая о том, что охотник может оказаться где-то поблизости. В напряжённости момента тревога съедала его изнутри, оставляя слабым и уязвимым наедине с одной машинкой.  Резкий удар в стену вырывает его из небытия, когда стена перед ним начинает рушиться на его глазах. Изгородь покрывается многочисленными трещинами, что расползаются вдоль всей её площади, руша и без того уже повидавшую жизнь стену. Крупные каменные куски от штукатурки отваливаются кусками, сыпясь под его ногами, падая вниз с громким грохотом. Вокруг образовывается облако из мелких частиц пыли строительного материала, которое сразу же поднимается в воздух, попадая в глаза и раздражая чувствительную слизистую, снижая всю видимость обстановки.  Ошибки быть не может, охотник здесь.  В голове промелькнуло краткое: «Игра началась», прежде чем Нортон вскользь вытер глаза от зудящей пыли, и рванул вперёд к ближайшему окну.  Ноги мгновенно зашевелились, адреналин зашкаливает, сердце забилось быстрее и чаще, стимулируя двигаться как можно резче, чтобы как можно скорее разорвать дистанцию с охотником. Все должны думать, что это всего лишь игра, но для тебя это вопрос жизни и смерти.  Раздаётся ещё один оглушающий звук об соседнюю стену, сильными вибрациями откидывая Нортона от неё куда-то в сторону. Ноги зудят, под ботинками чувствуются только что обвалившейся груда камней, что довольно затрудняет быстрому передвижению, спотыкаясь об крупные валуны, заставляя смотреть себе ещё и под ноги. Сердце норовило выпрыгнуть из груди, оно стучит так громко, что казалось, его биение слышит даже находящийся где-то неподалёку охотник. Ему явно не повезло оказаться первой его целью. Пыль и листья летели из под его ног, дыхание резкое и тяжёлое, а глаза жгло от напряжения и попавших частиц пыли. Рука Нортона наготове лежала сверху открытого ранее кармана, чтобы в случае неожиданного появления, одним ловким движением выкинуть магнит, предотвратив решающий удар. Охотника по прежнему не было видно на горизонте, но каждый его шаг отдавался эхом в этих пустых развалившихся стенах. Охота уже началась, даже если Нортон всё ещё его не видит. Он уверен, что охотник особенно сильно наслаждается этим напряжением, этой игрой в кошки-мышки. Наконец, остановившись, чтобы прислушаться, Кэмпбелл оглядывается по сторонам, метая взгляд из стороны в сторону. Звуков и тяжёлых шагов охотника не доносилось, но ощущение его присутствия рядом не утихало. Наверняка он где-то рядом, тоже прислушивается к чужим неаккуратным шагам и сбитому дыханию Нортона, дожидаясь, пока тот сделает роковую ошибку, что сыграет ему только на руку.  Тело ломило, ноги зудели и болели от нанесённых ранее сильных вибраций от удара чем-то тяжёлым по другой стороне стены. Груды камней по прежнему валялись где-то под ногами, дожидаясь момента, когда при неожиданном столкновении Нортон обязательно об них споткнётся. Усталость прошлых матчей даёт о себе знать, и на секунду ему удаётся расслабиться, чтобы ощутить долгожданную расслабленность по всему напряжённому туловищу. Так приятно ощущать разливавшуюся на долю секунды безмятежность, что нахождение охотника рядом становится не таким уж и значимым. Но мысль об ответственности и других товарищах отдаёт сильным толчком в голове, и Нортон снова напрягается, вслушиваясь в окружение.  Оглушительный удар по голове отдаёт в висках, камни разбиваются об его каску, и кусок стены целиком отваливается прямиком в его сторону. Тяжесть удара обвалившихся камней настолько велика, что Кэмпбелл валится на колени вместе с ними, теряя любую координацию, с глухим стуком свалившись на землю лицом вниз. Он хватается за голову руками, мыча от боли, болезненно зажмуривая глаза. Каска отлетела куда-то в сторону, но успела хоть как-то смягчить удар от попадания тяжёлой груды камней об его голову. Звонкие и тяжёлые шаги рядом отголоском отдаются в и без того раскалывающейся голове, и охотник наконец выходит из-за только что обвалившейся стены.  — Оу, вот уж не думал, что это окажешься именно ты, — слышится очевидная насмешка сверху, охотник подходит ближе, опускаясь на корточки возле лежащего, опираясь на громоздкую кирку. — извини, знал бы, то обязательно дал бы тебе возможность ещё немного потрогать милые машинки.  Пирит. Кэмпбелл тут же открывает глаза, скользя по длинной фигуре возле себя, с трудом пытаясь приподняться на локтях. Голова трещит, тело не слушается, у него нет сил элементарно встать на ноги и дать отпор.  — М, наверное, мне жаль, что эта стена упала именно на тебя. Я планировал разобраться с тобой чуть позже, после того, как разберусь с остальными твоими товарищами.  Пирит озадаченно вертит киркой, с разочарованием глядя на лежащего Нортона, но не из-за того, что он корчится от головной боли, а лишь потому, что ему не удастся поиграться с ним в конце. Он не рассчитывал на настолько быструю капитуляцию.  Лёжа на холодной земле, Нортон не слышит половину того, что бубнит Пирит, каждая мышца туловища ныла, а в голове крутился сплошной ком из-за пульсирующей боли и противоречивых ощущений, он лишь знает, что не хочет чувствовать его присутствие рядом.  Из всех возможных, почему охотником оказался именно он? Их встречи проводились и ранее в других играх. Пирит вёл себя иначе, не так, как другие охотники. Иногда казалось, что за каждым их столкновением стоит какой-то скрытый, непонятный Кэмпбеллу вызов. Складывалось впечатление, что Пирит всегда выделял Нортона среди остальных выживших, это было не просто столкновение охотника и выжившего — это самый натуральный неподдельный интерес, изучающий, и проверяющий Нортона на прочность снова и снова. В каждой их совместной игре Кэмпбелл каждый раз ощущал холодный взгляд Пирита на себе. Он всегда держался рядом: будь он занят собственной игрой с его товарищами, беспощадно атакуя и громя вокруг себя стены сокрушающими ударами кирки, яро вытягивая к своим лапам победу, либо будь Нортон единственным выжившим в поисках данжа, пока охотник будучи где-то не вдалеке, как бы не нарочно отпускал его, не причинив особого вреда парнишке. Иногда получалось пересечься с ним взглядами, и поймать на его лице глупую ухмылку, со смесью оценки и почти скрытого любопытства. Теперь, лёжа без сил, Нортон понимал, что этот неожиданный и настойчивый интерес охотника — не просто игра, а что-то гораздо глубже и опаснее.  — Так и будешь сидеть и смотреть? — побитый Кэмпбелл откашливается от пыли, слегка разворачиваясь корпусом в сторону своего фигуранта, несильно щурясь от боли.  — Ты ведь теряешь такое драгоценное время на заведение остальных "милых машинок".  Пирит с интересом приподнимает бровь, прокручивая каменный инструмент в руках, бросая взгляд куда-то в сторону, явно о чём-то задумавшись. Нортон прав, время — навес золота, пока он сидит с этим язвительным мальчишкой, остальные его товарищи занимаются заведением остальных шифровальных машинок, такими темпами они довольно быстро управятся и втроём. Но момент так неудачно подвернулся, и терять только что пойманного оппонента не хотелось.  — Ты прав, у нас мало времени. — Охотник поменялся в лице, с кривой самодовольной улыбкой вновь взглянув на лежащего. Этому ублюдку точно что-то пришло в голову. — Нельзя терять его напрасно.  Нортон не успел очухаться, как охотник поднялся с места и вытянул его с земли, грубым толчком откинув на ближайшие дубовые ящики. Вновь зашипев от резкой саднящей боли в районе затылка, он снова ударяется головой об что-то твёрдое позади себя, хватаясь ладонью за тыл. Острое лезвие чужого инструмента касается одежды Кэмпбелла, одним ловким движением превращая её в безобразные висящие тряпки, открывая вид на жемчужно—белую кожу худощавого телосложения.  — Что ты..- — Ты ведь готов поддержать свою команду, и подарить им превосходный шанс на победу? — Высокий силуэт охотника склоняется сверху пытающейся выкарабкаться фигуры, крепко вжав её единственной рукой в бедро, не дав и единого шанса на побег. — Думаю, они будут в восторге, правда, Нортон?  Успев только опешить широко раскрыв рот, чтоб хоть что-то возразить против и попытаться найти в себе силы, чтобы дать отпор омерзительно ехидной роже перед собой, как вторая рука Пирита мёртвой хваткой цепляется за чужую, что в пяти сантиметрах остановилась у чужого лица.  — Если ты не перестанешь рыпаться, я не постесняюсь вспороть тебе брюхо. — охотник рокочет ему сквозь зубы в лицо, до боли сжимая ручонку Нортона в собственном кулаке.  — Ты блефуешь. —шипит выживший от через чур сильно сжимающей его руку хватки.  — Хочешь проверить?  Как бы Кэмпбелл не лез на рожон, но его сердце бешено колотилось, готовое выскочить из груди от одного всея вида Пирита перед собственными глазами. Он бы соврал, если бы сказал, что его угроза звучала не убедительно, но он уверен, что охотник бы не стал ломать крылья собственной «птичке».  Ломать крылья «птице» — значит заставлить её навсегда потерять способность к полёту. Это не банальная охота,  она давно выходит за пределы обычной ловли. И Пирит понимал, что давно смотрит на свою «птичку» с болезненным смешением желаний и страхов. Он хотел ломать ей крылья — выщипывать каждое перо, заставлять кровь капать с хрупких пальцев, чтобы она не могла больше взлететь, чтобы покорилась, чтобы стала уязвимой полностью. Это мучительное желание, глубокое и неотступное, как тёмный глоток яда, который он готов принять ради контроля, ради власти над ней. Но вместе с этим внутри тешилась другая сторона  — страх потерять её навсегда, навсегда лишиться её света и дикой свободы, что делала её живой и настоящей в отличии от охотника. Он ходил по тонкой грани между разрушением и сохранением, между силой и бессилием, постоянно на них балансируя. Он хотел причинять боль, но боялся, что уничтожит то, что так старательно оберегал — свою хрупкую, мятежную «птицу». Сделка с охотником на победу, которой так не хватало команде, была долгожданным даром, способным вытянуть надежду и подбодрить сокомандников. Все их предыдущие игры были проигрышными, принесённая победа команде не будет лишней, ведь правда?  Нортон сдался. Рука, что секундами ранее норовилась врезать чужой физиономии предательски расслабилась в каменной хватке. Его сопротивление — оттягивает неизбежное. Охотник наверняка сделает то, что начал, хочет этого выживший или нет. Тело начинает трясти мелкой дрожью, то ли от холода, то ли от осознания и страха, что сейчас случится.  Пирит довольно мурлыкает чужому повиновению, разжимая мёртвую хватку, скользко целуя покрасневшее запястье, попутно стягивая то, что ранее можно было назвать штанами. Нортон смущённо отворачивается в сторону, желая не видеть действий охотника, в попытках абстрагироваться от реальности. — Смотри на меня. — голос прозвучал так настойчиво и холодно, что пробежал табун мурашек по коже. Приказ был не просто словом, а командой, которую нельзя было проигнорировать. В горле словно застрял плотный ком, мешая выдавить хоть звук, а мышцы шеи сами собой напряглись и повернули голову обратно в сторону охотника. Это движение было не столько сознательным решением, сколько инстинктивной реакцией.  Удовлетворившись, фигура напротив на мгновение оторвалась от дрожащего тела. Из кармана он выхватил небольшой стеклянный флакончик и, не спеша, приблизился вновь. Его руки по-собственнически раздвинули ноги Кэмпбелла по обе стороны, под сопротивление тихого протеста в виде недовольного выдоха. Пирит открыл крышку, и густая, скользкая жидкость щедро стекла по его пальцам. Каждое движение было пропитано властью, он контролировал ситуацию, оставляя Кэмпбеллу лишь принимать и подчиняться. — А если нас увидят остальные? — Нортон всё же нерешительно подаёт голос, неотрывно наблюдая за тем, как охотник растирает лубрикант по пальцам. Если его увидят сокомандники в… таком положении, то наверняка это вызовет большое количество вопросов, мало того, но и по особняку могут пойти слухи.  — Надеюсь, что они смогут запечатлеть это на камеру, и передадут в будущем мне парочку экземпляров.  — …Это не смешно. — М? В ответ ничего не следует кроме полустона смешанного с болезненным вскриком, когда охотник поддаётся пальцами к пульсирующему сфинктеру, погружая сразу обе фаланги. Каждый вдох становится тяжелее, будто что-то сжимает сердце и давит на грудь, а внутри растёт жар, словно жгучий огонь, который ломает изнутри, заставляя каждый нерв стонать и вздрагивать.  Нортон безотчётно цепляется руками за края ящика, вжимаясь в стену от острой боли снизу, плотно зажимая губы, чтобы предотвратить возможное повторение громких возгласов. Кожа снизу неприятно натягивается, а внутри всё будто сворачивается, когда Пирит прокручивает двойню, бесцеремонно проталкивая её внутрь, не давая парню под ним успеть привыкнуть к новым ощущениям. Было ожидаемо, что охотник не будет прерывать своё драгоценное время на нежные прелюдия, в попытке утолить собственное желание, как самое настоящее животное. Животному плевать, как брать, и что чувствует под ним сука — не имеет значения, когда им руководят инстинкты. Пирит не будет заботливым любовником, которого волнует здоровое ощущение Нортона под ним. В его интересах: как можно скорее растянутое чужое отверстие, что безотказно сможет принять его колом стоящий член.  — Ты такой тугой, — фигура над ним наклоняется почти вплотную к порозовевшему лицу, на котором чётко читался весь спектр эмоций, когда длинные пальцы внутри разъезжались на манере ножниц. Охотник без единого смущения откровенно пялится на пыхтящего под его руками Нортона, что так старательно пытается сдержать вырывающийся скулёж. — неужели я словил джекпот в виде твоей невинности?  — Заткнись! — Нортон выкрикивает в лицо нагло ухмыляющейся роже, что явно забавляется резкой реакции на такую очевидную провокацию. Он морщится, тяжело выдыхает ёрзая по ящику, в фантомной попытке сбежать, слезть с терзающих нежное нутро пальцев.  Пирит прищуривается, уже откровенно трахая пальцами сжимающейся кольцо мышц. Невинность его жертвы, которую он так без зазрения совести лишает — сильно обольщает, что льстиво отражается на его лице едва заметным блеском в глазах. Каменная ладонь хватается за покрасневшее, в результате трения об холодный ящик бедро, крепко сжимая в ладони и проминая до синяков, оставляя  доказательство сегодняшнего матча на бледном теле. Громкий стон, внезапно для самого выжившего, вырывается из груди, не в силах больше сдерживать порывы, когда охотник особенно глубоко толкается пальцами, задевая заветную "точку джи". — Пирит… — Нортон прогибается в спине навстречу охотнику, впервые за всё время назвав своего насильника по имени, открыв рот в немом вопросе: «Что это?». Глаза заслезились от смешанных чувств. По всему телу проносятся разряды ударов тока, а в глазах сыпятся искры. Не в силах больше самостоятельно удерживать баланс на ящике, Кэмпбелл хватается за чужие широкие плечи так, как за последний спасательный круг, намертво впиваясь ногтями в кожу. Охотник лишь довольно растягивается в ухмылке, надавливая на желаемую точку, недолго думая, и пользуясь моментом — захватывает выжившего в жадный слюнявый поцелуй. Нижний под ним возмущённо стонет, слабо толкает самозванца в грудь, но быстро поняв, что груда камней не сдвинется с места — быстро сдаётся, сжав чужие одежды, позволяя по-хозяйски вылизывать свой рот.  Пирит проталкивает разгорячённый язык глубже в податливые губы, жадно выкачивая из грудной клетки и без того недостающего воздуха. Нортон судорожно пытается вдохнуть носом в сжимающиеся лёгкие как можно больше кислорода, но прерывается, и лишь больше начинает задыхаться от прерывистых стонов в рот охотника, когда длинные пальцы повторно начинают стимулировать чувствительную точку. Пытка становится невыносимой, когда в глазах проявляются туманящие перед собой обзор пятна. Кэмпбелл громко  мычит в поцелуй и стучит по каменым предплечьям, всеми силами пытаясь вырваться из мёртвой хватки, когда голова уже начинает кружиться в изнеможении.  Охотник нехотя отрывается, когда жертва оказывается возле полуобморока, позволяя лежащему под ним жадно вдохнуть подрагивающими губами недостающего кислорода. Он, наконец, вытаскивает фаланги из раздражённого сфинктера, пока Нортон пытается отдышаться, шумно заглатывая воздух полной грудью.  — Тебе настолько понравилось? — охотник усмехается, разводя трясущееся ноги выжившего шире, акцентируя собственное внимание к чужому налитому кровью возбуждению. — Да ты чёртов извращенец.  Придя наконец в себя, Нортон тут же стыдливо отводит взгляд, лишь бы не встречаться с рожей напротив, скрывая за длинной челкой покрасневшее от смущения лицо и подрагивающие от недавнего поцелуя мокрые губы. Ему стыдно признавать, что он действительно возбудился от грубых действий охотника, лёжа на этом ублюдском деревянном ящике.  Хотелось расплакаться от унижения, от того, что подобная грязь его заводит как самую натуральную шлюху, от чего на душе становится мерзко от самого себя. Охотник, который должен был растерзать его и не оставить мокрого места ещё в начале матча — сейчас трахает его пальцами, и вертит на этом едином чёртовом ящике как только его голове вздумается, пока его команда усердно работает над заведением шифровальных машинок. Его возбуждение — результат работы насильника. Ему нравится быть использованным, ему нравится быть подчинённым чужому капризу, и ему не отмыться от этой грязи. От осознания смешивалось ощущение тяжёлого груза боли где-то под сердцем и потайного удовольствия ниже живота. Но страшнее было не то, что он чувствует, а то, что подумают другие: «Они не поймут… Они осудят», твердилось в и без того забитой голове. Кэмпбелл тихо скулит, когда широкая ладонь обхватывает твёрдый стояк, размазывая с набухшей головки предэякулят, распределяя его по всему стволу. Нортон неосознанно толкается бёдрами в чужую руку, в попытках скорее утолить собственное возбуждение, но подобных телодвижений было ничтожно мало. От этой беспомощности хотелось выть и залезть куда-то на стену, когда охотник так мучительно медленно проводит ладонью по всему члену, подобно самой настоящей пытке. Едва не сходя с ума от болезненных ощущений, он прогибается в спине, и так глупо раздвигает ноги шире, прогибаясь, и толкаясь бёдрами навстречу в ладонь насильника, на что тот лишь довольно усмехается, своим смешком вызывая большее раздражение от абсурда ситуации. — Ты такой нетерпеливый, — Пирит оттягивает руку, вырывая из груди выжившего неудовлетворённый стон. — Кончай наконец трепаться. — уже не в силах терпеть очередную издёвку, он бормочет себе под нос, одаривая фигуру перед собой хмурым взором, на что та лишь мерзко улыбается.  Не успев сообразить, что произошло, Нортон оказывается вжатым лицом вниз, унизительно свесив ноги с ящика, едва касаясь ботинками поверхности земли. Такое положение не сильно устраивало. Не видеть действий Пирита — худшее, что может произойти. Сейчас, когда охотник может вытворить за его спиной что угодно, выживший уязвим как никогда до этого. Сердце упало куда-то вниз, когда каменная рука сжала тонкую талию, а свободная ладонь хватается за ягодицу, оттягивая её в сторону, открывая вид на то, как растянутое кольцо мышц судорожно сжимается вокруг воздуха.  — Нортон, у тебя ещё впереди целых три машинки, — Пирит замечает неугомонную дрожь в теле под своими лапами. В его руках находится такая уязвимая, подрагивающая от собственного страха «птичка», и выберется ли она сегодня целой и невредимой из цепкой хватки, зависит исключительно от милосердия охотника. — я не дам тебе фору.  Кэмпбелл нервно сглатывает, напрягая собственный слух, чтобы попытаться предугадать действия охотника позади себя. Отсутствие видимости пугало, сердце колотилось быстрее в ожидании самого худшего. Ему осталось продержаться ещё три машинки, и этот кошмарный сон наяву точно закончится… Этот матч точно отчётливо запечатается в его голове.  Слова охотника зловещим эхом раскатываются в голове, словно холодный ветер, проникающий под кожу и заставляющий каждую жилу напрячься. Последующий удар времени растягивается, превращаясь в бессмысленное ожидание, наполненное неизбежным ужасом. Секунды тянутся и сгущаются, подготавливая почву для самого страшного момента, который невозможно ни остановить, ни избежать. Нога охотника становится между чужими, отодвигая, и приподнимая в сторону одну из них, зажимая коленом между ящиком, раскрывая Нортона ещё шире. Обнажённый и беспомощный, под светом, который кажется неестественным, режущим и беспощадным.  По коже пробегается толпа мурашек, когда на затылке четко ощущается тот самый пронзительный взгляд, что Кэмпбелл чувствовал на себе ещё за шторами перед игрой. Это ощущение пронзает насквозь, словно нюх хищника на охоте, который не оставит ни единого шанса на побег. Он ещё тогда ощущал себя пойманным в ловушку, где каждое движение и вздох равносильно быть под прицелом безжалостного судьи.  — Вдохни.  Где-то непозволительно близко под ухом раздаётся будоражащий до глубины костей голос, и охотник резко врывается в податливое тело, вырывая из чужой грудной клетки новый болезненный вскрик. Глаза мгновенно заслезились от переизбытка противоречащих ощущений. Нортон громко и безудержно скулит под Пиритом, поддаваясь вперёд, в попытке избежать от режущей тело на пополам боли. Каждый вдох резал плоть, снизу всё сжалось и запульсировало, молниями раскатывая импульсы по телу. Выживший старается не дышать лишний раз, лишь бы облегчить пронзающее чувство внутри себя. Любое телодвижение сейчас отдавалось болезненными разрядами по всему туловищу, заставляя собственные ноги подгибаться, не в силах устоять на ровном месте, и единственное, что служило опорой — чужая нога, что зажимает под коленом ногу своей жертвы. Охотник вытягивает парализованную тушу обратно, выгибая его поясницу до самого хруста, и натягивает подрагивающее тело как самую настоящую насадку, что так туго сжимается вокруг его члена.  — Стой, н-нет, подожди!, — в жалких мольбах остановиться Нортон громко выстанывает имя насильника, прерываясь на глухой хрип, когда Пирит входит в него по самое основание одним слитным толчком. — Пирит.. Ах! В глубине Нортона бурлят смешанные чувства — боязнь, которая сжимает грудь, режущая боль, и одновременно странное, невнятное возбуждение, словно заползшее в самые скрытые уголки сознания. Его тело дрожит под контролем охотника, а разум метается между сопротивлением и нежданной сладостью прикосновений. Боль и страх переплетаются с искоркой желания, это будто личный конфликт внутри него, борьба света и тени. Сердце колотится не только от страха, но и от неожиданной трепещущей ласки волнения, которая пробуждает самое интимное и уязвимое внутри. В этом сумраке ощущений Нортон терпит, но в то же время теряется, погружаясь в непростую смесь мук и наслаждения, когда охотник снова грубо въезжает в его тело.  — Блядство.. — где-то сверху шипит Пирит, мертвой хваткой  вцепившись ладонью в бёдра, на которых уже отчётливо виднеются не такие яркие, но заметные следы от его огромной каменной ладони. — Ха-ха, какой же ты жадный, только посмотри на это~ пара блестящих глаз охотника опускаются ниже, откровенно рассматривая как сильно Нортон сжимается вокруг соединения их тел. Он снова пробно ведёт бёдрами вперёд-назад, выбивая из туши под ним глухой стон. Широкая улыбка расползается до ушей, его ладони грубо сжимают нежную кожу ягодиц, оттягивают, и натягивают покрасневший сжимающейся сфинктер, всем своим телом ощущая, как выживший под ним трясётся словно осенний лист по ветру. Это заводит лишь больше. Охотник каждой своей жилой осязает бешеное биение сердца Нортона, неодолимый  страх, плотно сгущающийся в атмосфере, перемешивающийся с воздухом, не давая полной грудью судорожно вдохнуть кислорода. От ощущения адреналина в чужой крови сводит голову, возбуждение бьёт до мозга костей, хрупкое тело невыносимо притягательно до такой степени, что хочется ломать его под собой до хруста позвонков, вырывать конечности и сжимать до удушения и хрипа в своих тисках.  Из воображений охотника вытягивает тихий скулёж  снизу, Нортон тихо всхлипывает и цепляется пальцами за пожухлый угол деревянного ящика, когда Пирит особенно сильно сжимает мягкую кожу до синяков. Ладонь охотника скользит по дрожащему боку, крепко вжимая тело в холодное дерево, не оставляя ни единого шанса вырваться. Он снова ведёт бёдрами, выстраивает свой рваный темп, входя то на половину, то сплошным толчком упирается по самое основание, выбивая из тела под собой безудержные и хриплые стоны. Нортон всхлипывает, до боли кусает губы в жалкой попытке быть тише, но всё тщетно, его возгласы отражаются от стен, возвращаются эхом, и попадают в такт шлепкам, когда бёдра Пирита соударяются с его ягодицами. Хотелось просто свято верить, что никто из команды не бродит где-то по близости.  Член бьется точно по простате с каждым новым грубым толчком об упругие бёдра. Нортон хрипит, казалось, что член достигает его живота, бьётся о внутренние органы и выжимает весь кислород из грудной клетки. Боль мешается на тонкой грани удовольствия, тело слишком чувствительно к беспощадному темпу, но податливо, хоть и не осознанно, отзывается на беспощадные движения охотника.  — Ты так сладко стонешь, — рычание в голосе сверху становится громче с каждым толчком. Пирит хватает выжившего за волосы и насильно оттягивает его голову назад: теперь он видит каждую эмоцию на влажном лице. Член снова ударяет в самую глубокую точку, одним толчком выбивая звонкий стон. — слышишь? Как мы сливаемся вместе~ Мерзкая ухмылка охотника расплывается, когда влаги в глазах становится больше, градом стекая по покрасневшим щекам вниз, а похабные звуки сами собой вырываются изо открытого рта. Мокрые ресницы слиплись, пустые глаза бездумно смотрят на охотника затуманенным взглядом . Боль, шок, наслаждение — всё смешалось в один сводящий с ума ком, который кружил голову каждый раз, когда мужчина вбивался глубже.  — Такой красивый, когда плачешь. — он склоняется ниже, пока шепот не касается покрасневшей ушной раковины, ощутимо прикусывая, и игриво оттягивая мочку. Хотелось сжать подрагивающее тело ещё сильнее до белых отметин, наблюдать, как алеют отпечатки его каменных рук на чужих бёдрах, почувствовать, как содрогаются и перекатываются литые мышцы под кожей, как кровь стынет в жилах, чувствуя, как пульс выжившего взлетает до заоблачных значений.  Пирит цепляется за бёдра, словно нож в плоть, беспощадно царапая нежную кожу Кэмпбелла. Внутри всё содрогалось от предельной ярости и желания одновременно: здесь и сейчас, его воля — его след. Он не собирался жалеть и спрашивать, своенравно присваивал то, что по праву является его.  — Агх! С-стой.. Слёзы размывают лицо перед собой, он вскрикивает, до характерного хруста выгибает спину, когда охотник оставляет на бёдрах кровавые полосы. Сердце заполошно бьётся, резкая боль растекается по телу, разгоняя кровь по всему туловищу. Боль рвёт дыхание на части, охотник небрежно выпускает голову Кэмпбелла из ладони, стискивая второй бок в хватке, заводным поршнем втрахивая тело под собой в скрипучий ящик. Нортон судорожно хватает воздух губами, уткнувшись щекой в шершавую поверхность. Каждый толчок заставляет захлёбываться собственными хриплыми стонами. Он пытался спрятать лицо дрожащими ладонями, щёки горели, конечности не слушались, а странные, неловкие звуки рвались наружу. Слишком громкие, чтобы быть только его слабостью.  Отражающие стены вокруг сжались до одного единственного измерения — ритма, давления и обжигающего пота на коже. Боль и нечто похожее на удовлетворение переплетались так густо, что уже нельзя было понять, где кончается контроль, а где отдача. Грубые толчки сзади выбивали все мысли напрочь, не дав сосредоточиться хотя бы на одной. Он давно забыл о машинках, о команде, о том, кто сейчас сзади. В голове комок, переплетающийся с болью и удовольствием, не в силах иметь возможность на анализ происходящего. Толчок, второй, третий… десятый, всё сливается в их безостановочную череду.  На затылке ощущается горячее дыхание, Пирит проводит шершавым языком вдоль холки, слизывает крупинки пота, и контрастно нежно касается губами шеи, плавной дорожкой спускаясь до лопаток. Грубые ладони по прежнему впиваются в бёдра, оставляя на нежной коже глубокие царапины с отпечатками пальцев, заставляя мышцы под собой дрожать и подчиняться, отдавая всю свою кровь и плоть охотнику, таранящего его тело.  — Милый, назови меня по имени снова, — он целует шею, льнёт ближе к лицу, попутно оставляя багровые бутоны на бледной коже, поднимаясь по линии подбородка выше к лицу. — ты так сладко выстанывал его, хочу.. хочу снова услышать, Нортон.  Движения бёдер становятся резкими, хаотичными, будто охотник пытается вбить себя по самое основание с каждым толчком глубже, запечатывая часть себя внутри дрожащего тела. Пирит полностью теряет остатки самоконтроля, прижимается ближе, ладонью скользит выше, пальцами хватаясь за покрасневшую от поцелуев шею. Стоны напротив только сильнее подстёгивают его: он хочет слышать их громче... больше и чётче. Нортон под ним лишь продолжал безудержно скулить, запинаясь между каждым каждым стоном, с дрожью на губах жадно глотая недостающего воздуха.    — Пирит.. Х-хватит… — почти умоляюще хрипит Кэмпбелл.  — Что? Я не слышу, — нос охотника утыкается в шею, влажным языком обводя контур шрама. —  говори погромче.  — Помедленнее.. — из груди вырывается звонкий стон, когда член под новым углом грубо толкается в особо чувствительную точку. — Ах! Пирит!  — Вот так.. На лице проскальзывает удовлетворённый оскал, когда парень под ним громко выстанывает его имя. Обожжённые губы мокрыми поцелуями ведут по вытянутой шее ниже, по бледной коже, на которой уже успели проступить багровые отметины. Жажда немыслимого наслаждения душит до дрожи, охотник спускается до выступающего позвонка, разукрашивая поцелуями его выпирающую форму. В округе стоял дурманящий мускусный запах пота, секса, и поднявшейся пыли от обрушенных стен — всё это складывалось в тупой, всепоглощающий голод, не дающий думать разумно. Зубы охотника царапают кожу, разгоняя по всему телу звериные импульсы. На миг мир сужается до двух точек: шея и воля охотника.  Он плотно сжимает челюсть на загривке. Длинные руки обвивают талию Нортона, пальцами вцепившись сильнее, чтобы удержать упирающегося выжившего под собой. Кэмпбелл срывается на болезненный вскрик, каждой клеткой своего тела ощущая пронизывающую до боли пульсацию на месте сомкнутой челюсти. Слёзы моментально застилают глаза, одной за другой стекая по покрасневшим щекам, захлёбываясь в собственном крике. Пирит не останавливается, обратно, мёртво впивается в нежную плоть зубами, лишь усиливая толчки бёдрами, пока алые капли нарочито медленно вытекают из сжатой пасти охотника.  Все чувства мешаются в воедино, образуя в голове кашу, отражаясь где-то снизу плотным комом боли и удовлетворения, окончательно теряя тонкую грань между двумя мирами, буквально сходя с ума от трепещущих разрядов по всему телу. Перед глазами мутно, пелена из слёз полностью ограждает от реальности, когда в ушах звенит, а тело становится чем-то неподъёмным, и лишь будоражащее рычание Пирита позади даёт понять, что происходящее всё ещё реально. Он не слышит как плачет, как тонкие стены отражают его жалкие хрипы, как он снова и снова выскуливает имя охотника, пока тот откровенно вдавливает его в ящик, удерживая за холку, как самую настоящую суку во время течки.  В ушах становится тише, когда охотник неожиданно сбавляет темп, с каждым всё таким же глубоким толчком замедляясь до того момента, пока Пирит наконец не входит во всю длину, вжимаясь до упора в подрагивающие бёдра. Нортон шумно дышит, уткнувшись щекой в холодный ящик, пальцами  вжимаясь в старые доски, оставляя на них пару заноз. По подбородку стекает густая слюна, лицо измазано слюной и слезами, формируя на нём своеобразное месиво из телесных жидкостей. Он жалобно и обессилено стонет под ним, ощущая удушающую заполненность внутри, не дающую возможность вдохнуть полной грудью, пока член будто сдавливает органы к горлу.  — Тшш..— ухо обжигает предостерегающий шёпот, когда Кэмпбелл уже будучи на грани оргазма досадно мычит из-за неожиданной остановки. — Правда хочешь, чтобы я продолжил при зрителях?  Нортон хмурится, с трудом обрабатывая смысл только что сказанных слов охотником, пока наконец до слуха не доносятся раздающиеся где-то неподалёку шаги. В голове всё ещё мутно, но затуманенное ранее сознание едва приходит в себя, слабо отрезвляя разум, что вот-вот кто-то может увидеть его в настолько уязвимом положении. И что будет тогда? Поймут ли они, что на самом деле это каприз охотника? Что у него не было выбора? Что это он сорвал с него тряпки и повалил на этот ящик. Или они всё таки догадаются, что подобная грязь действительно его заводит? Что его собственный член и правда ждёт разрядки, что его тело само податливо отдаётся в лапы Пирита..  Охотник всем торсом укладывается на спину потерянного в мыслях Нортона, вслушиваясь в посторонний шум в округе. Ему это нравилось. Нравилось быть на грани обнаружения, от одного осознания, что их вот так просто могут застукать в самый неподходящий момент. Он ощущает под собой сбивчивый ритм дыхания выжившего, крепко сжимающего костяшки на ящике от напряжения. Тот бы наверняка сейчас слился с местностью в округе, лишь бы не попасться на глаза неожиданному появлению "гостя".  — Не напрягайся, — где-то под ухом жарко мурчит Пирит, разрушая выстроенное внимание к чужому присутствию. — в тебе очень тесно~  Нортон краснеет, неосознанно сжимая охотника внутри крепче. Хотелось просто исчезнуть под этими обстоятельствами, когда его вот-вот обнаружат трахающимся на этом ящике, и что придурку сверху нет до этого абсолютно никакого дела. Он уверен, что даже если их и найдут, то Пирит не сменит положения — одарит новоиспеченного оппонента мерзкой ухмылкой и продолжит начатое. Шаги остановились у соседней стены в паре метрах от них. Было слышно пульс Кэмпбелла, он барабанил в грудной коробке, пока конечности потрясывало от напряжения и тянущего давления снизу. Биение сердца душило в горле, и мысль, что одно неверное движение может решить всё отдавало в висках.  Тишина в напряженность момента разносила на куски, как в безвоздушном пространстве. Тень у стены дёрнулась, кто-то повернул голову — и мир на секунду застыл. Она не шагнула дальше, замерла, будто прислушиваясь, то ли к движению воздуха, то ли к скрипу опавших листьев, или к маленькому предательскому звуку, который мог выдать их местонахождение. Нортон максимально вжался в деревянный ящик локтями, понимая, что любой выдох — словно свеча по ветру. Постороннее присутствие приобретает вес намерений. Малейший шелест будто порыв ветра, который может перевернуть исход всей его судьбы на "до" и "после". Каждый жест, шорох излишне громкие, каждая пауза — потенциальная катастрофа. Каменная ладонь скользит по бедру, оглаживая оставленные грубые синяки на мягкой коже. Пирит прижимается ближе, нежно касается губами разодранной холки, размазывая капли крови короткими поцелуями по плечам и лопаткам. Он ведёт бёдрами, вырывая из чужой груди глубокий выдох.  — Меня начинает раздражать, что кто-то отнимает у меня драгоценное время, — влажный язык обводит контур засосов, подбираясь ближе к уху. — если ты сейчас же что-нибудь не придумаешь, то я намеренно вынесу тебя к твоему товарищу, и отодру прямо у него на глазах.  Тихий шёпот эхом отзывается в барабанных перепонках. Его голос звучит холодно, расчётливо, как у того, кто твёрдо уверен в своей власти. Тело ощутимо вздрагивает под охотником, в страхе не только быть пойманным, но и принудительно отнесённым своим насильником на подготовленный эшафот. Он не знает что делать, но знает точно, что Пирит не соврёт, ярко ощущая пульсацию его члена внутри себя. Мысль о потери времени настораживает лишь больше, подгоняя и без того трепетно бьющееся сердце в груди. Он похож на пойманного птенца в лапах хищника, биение маленького сердца частое, готовое совсем скоро вырваться из грудины от страха, когда шершавый язык с острыми, словно лезвие, клыками, лижет запуганное животное. Тревога разливается по телу, фантомное дыхание фигуры за стеной и скользкий язык охотника подгоняют к неизбежному, между срочным выбором из двух зол.  — Нортон.. Поторапливающий шёпот раздаётся где-то позади. Это не просьба, а установленная написанная присяга.  Он торопит Кэмпбелла, завязывая виселицу на его шее потуже. В охотнике нет ни надежды, ни совета, ни выбора. Есть только требование: либо двигаться, либо быть раздавленным. Нортон чувствует, как страх скользит по позвоночнику, как Пирит нарочито медленно снова царапает до боли, как кровь снова стекает по его подрагивающим бёдрам. По щеке скатывается горячая слеза. Мысли исчезают одна за другой. В голове нет места для рассуждений, только стоящая спереди виселица. В воздухе повисает тяжёлый металлический запах, резкий, грязный, лишённый какой либо романтики. Голос Нортона — это шёпот без жалости, короткий и требовательный, как удар молота по наковальне. Страх остаётся, он окутан напряженной тишиной между ими тремя, как могильная плита — холодная и окончательная точка в этом мире. Слёзы снова заполняют глаза, размывая перед собой обзор, пока взгляд тает в расплывчатой плёнке. Тихий всхлип вырывается из груди, как будто грудь не выдержала тяжести звука, когда тень за стеной заинтересованно поворачивается в их сторону, методично уничтожая каждую надежду быть незамеченными. Кэмпбелл сжимает свой предательский рот, пальцами вдавливая губы в зубы, ногтями жаля кожу, а в голове одна молитва, моля всевышнего, чтобы фигура не завернула в их сторону.  Долго ждать чуда не пришлось, и через секунду-две воздух разрывает оглушающий рёв сирены, царапающая барабанные перепонки. Фигура дёргается, шустро растворяясь в громком вое в обратном направлении. В груди резкое облегчение, боль в теле на долю секунды пропадает, позволяя судорожно вдохнуть полной грудью раскаленного воздуха.  Бёдра охотника резко дёргаются, с влажным шлепком вбивая их в чужие, вырывая из груди неожиданный, звонкий стон, попадающий в унисон сирене. Хватает одного чёткого и особенного глубокого толчка по чувствительной точке, чтобы Нортон наконец громко и слёзно содрогнулся в спазме, сладко кончая с именем насильника на губах. Он обмякает, скулёж и всхлипы сплелись в одну волну, с головой накрывая выжившего в смешанном удовольствии.   Перед глазами искры, в теле странная лёгкость и саднящая боль, когда Пирит следом за ним обильно изливается внутрь, стискивая нежную кожу талии в своих тисках. Воздух сжался до толщины стекла, каждое прикосновение теперь ощущается как ток пробегающий по венам. Границы стираются: дыхание охотника бьётся в такт выжившего, обжигающее и резкое, будто птица бьёт крыльями в груди.  Грубая глыба камней укладывается сверху обезвоженного тела, контрастно нежно ведя пальцами от бедра до выступающих рёбер, оставляя за собой шлейф мурашек. Он хихикает, зарывается носом в непослушную капну волос, полной грудью вдыхая смесь пота, пепла и старой пыли.  — Это нечто.. — хриплый голос скользит по чувствительному слуху, когда губы охотника касаются макушки. — Ты просто создан для этого.  Кэмпбелл отвечает тихим вздохом, уткнувшись щекой в твёрдое дерево. Сил не осталось на элементарное поднять голову, веки едва держатся открытыми, мышцы ноют такой тупой, всёобволакивающей ломотой, что даже малейшее движение пальцем отзывается резкой болью. Руки кажутся тяжёлыми, дыхание редкое и поверхностное, в горле сухо, веки слипаются, мир растекается в мутные контуры, а мысли тускнеют, будто кто-то медленно гасит лампу.  Сердцебиение постепенно усмиряется, притупляющая боль в теле переходит в фоновую пустоту. Нортон проваливается в сон, грязный, потный, измазанный в телесных жидкостях, такой уязвимый в каменных руках… весьма наивно, чтобы так просто доверить своё бездыханное тело охотнику, что того явно не могло не обольщать.  Последнее яркое сознание — как Пирит неестественно бережно укутывает его тело в тряпьё, заботливо поднимая на руки, что-то невнятно бубня под нос, прежде чем сознание окончательно тонет в темноте.