Призрак отеля Риверхолл

1

      Ночь была холодной. Внизу раскинулись огни, но здесь, на высоте птичьего полета, собор казался вырванным из времени, тихим и тёмным.       Почему не закрывает окна?       Я уставился перед собой, сунул в зубы нераскуренную сигарету и проволочил языком:       — Большие пространства любит.       — Понял.       Он достал из кармана зажигалку и протянул к моему лицу. Я прикурил. Тепло руки было вполне реальным, и я так часто видел его фото в холле, что в этот раз уже не мог ошибиться.       — Должно быть, художница?       — Дизайнер, — кивнул я.       — Тогда ей стоило взять комнату в пятом корпусе, там мастерские.       Я все ещё бежал по сосновым стволам ошалелыми глазами, поднимал в памяти опыт своей двадцатишестилетней жизни и пытался понять, насколько корректно напомнить ему, что он мёртв? И насколько абсурдна ситуация, в которой я нахожусь?       — Должно быть, ты просто меня разыгрываешь, — прыснул я в руку и ей же закрылся.       — Прошу прощения?       Он посмотрел на меня живыми глазами, о которых Терри говорил, что их нет, лицо, про которое следствие говорило, раздулось так, что его не могли опознать, было свежим, вспотевшим в душном помещении, и тело, про которое говорили, что оно несколько недель билось об острые камни, тоже было здоровым.       — Да я так! — я повысил голос, перебивая свист ветра в каменных кружевах. —Перебрал, наверное...       — Я тоже, — посмеялся он и дыхнул в мою сторону облаком пара. Меня сразил перегар.       — О боже… Не то слово. Ты что, от Кроу?       — Разве Кроу наливают? — усмехнулся он. — Но впрочем, я ещё вполне в рассудке.       Похоже на то. Чего не сказать обо мне.       Мы курили, глядя на шпиль горящей часовни, с той стороны едва доносилась музыка, и тихий прилесок, который был под нашей верандой, нравился мне больше.       — У тебя рукав в мелу, — сказал я.       Он опустил взгляд на руки, неловко улыбнулся и отряхнул ткань.       — Таскал мельные коробки со склада в лекционный зал, — пояснил он. — Я часто вижу тебя в библиотеке. Ищешь что-то?       — Да так… По теме доклада в аспирантуре.       — М-м. Почему бы тебе не обратиться с этим к кому-нибудь? Чтобы не затягивать.       — Я давно выпустился.       Он рассмеялся.       — Тогда зачем ты продолжаешь работу?       — Интересно разобраться в теме, по которой ничего не смог найти.       — Понял. Забавно.       Он снова засмеялся.       — Это все ещё так?       — Да, я все ещё ничего не нашёл, — тоже улыбнулся я.       Я проводил его в холл. Мы сбежали по лестнице, его крупная тень замерла внизу, и по стенам понеслось негромкое эхо, не такое как в холле, скорее как в пустой квартире.       — В каком корпусе ты живешь?       Последовал ответ:       — Второй корпус, комната 2316. Вторая цифра номер…       — …этажа. Знаю, да.       — Ну и «шестнадцать» — комнаты, — закончил он и улыбнулся. — Часто приходится повторять, так что это уже привычка.       Я кивнул. Сил не хватало спросить, кто он. Может, он моя галлюцинация?       — Ну… Пока? — он отшатнулся, приветливо поднял руку, и на мой очередной молчаливый кивок, развернулся и пошёл вперёд вразвалочку, мимо стола Смотрительницы.       Я смотрел на неё в упор, но она так и не подняла глаза от листов на столе.       Уже утром я вспоминал эти события и не мог поверить в их реальность. Я списывал это на алкоголь, хотя нет… На алкоголь я уже списал свою совершенно необычайную реакцию на все события, которые со мной произошли, а то есть — никакую. Возможно, я просто решил, что это сон? Но сейчас я трезв и уверен, что видел всё наяву.       Электричество в нашем корпусе так и не появилось, сказали, что проблема с проводкой.       Когда утром я спустился с друзьями в холл, фото висело на прежнем месте. Я дождался, пока Елена уйдёт вперёд, и остановил Терри у доски.       — Взгляни. Его тело мы видели?       Терри поморщился и неловко возразил.       — Чувак, если честно, я не уверен. Там такое было. Сам же знаешь, личность долго не могли установить, так что мне-то это откуда знать? Только если по длине волос смотреть. Такие же… вроде…       Я промолчал.       — Но если это он… То он настолько очаровательный, что его даже жалко, — со сморщенными в отвращении губами проговорил Терри. — В любом случае, мне плохо от фотографий покойников. Пошли отсюда, а? И в самом деле, почему они не уберут фото? Только людей пугают…       Вэй Усянь пропал так же внезапно, как и появился. Как только он услышал ответ на вопрос, перестал приходить и беспокоить меня.       Я неделю бродил по отелю, намеренно блокируя датчики света и дежуря на хорах, но тишина собора оставалась пустой. Елена и Терри радовались, что я наконец взялся за ум.       От скуки каждый раз возвращаясь в библиотеку, я вздрагивал, принимая статую спящего Гермафродита за него. В полумраке отеля казалось, что это живой человек, заснувший прямо в зале. Неподвижность мрамора и неподвижность Вэй Усяня для меня стали неразличимы.       Просиживая очередной вечер в библиотеке среди чертежей XIX века, я обнаружил папку из плотной, почти каменной на ощупь бумаги. Это были теневые планы; допуски, которые не прошли церковную цензуру прошлого. Я нашёл между страницами сложенные в четверо листы А2. Ещё до того, как я развернул их, мне стало понятно, что это. Сомнений не было. «Aula del Fiume: Riverhall» — «Речная Зала: Риверхолл». На плане были обозначены подземные дороги, скрытые комнаты и пути.       Я сложил и спрятал чертежи там же, где нашёл, сунул книгу в сумку и поспешил к себе, чтобы подробнее изучить её в номере.       Мне редко хотелось делиться чем-то с посторонними людьми и делал я это всегда неохотно, однако, тот, кого все считают мертвым, точно никому меня не сдаст. Я, как смог, отряхнул рубашку от грифеля, но ладонь все ещё пачкала ткань.       Пробегая коридор, соединяющий корпуса, в поисках раковины, я наткнулся на небольшую группу туристов и вежливо кивнул. Но они не ответили даже взглядом.       — Дорогой, посмотри, на этого техника, — прошептала женщина мужу, кивая на меня. — Наверное, новых стажеров, привезли из Шанхая или Сеула. Они такие трудолюбивые, правда? Готовы жить в этих подвалах неделями.       — Главное, чтобы они не лезли со своим видением в наш интерьер, — ответил муж. — Архитектура — это прерогатива старых школ. Пусть этот мальчик просто следит, чтобы лифты не скрипели.       Когда туристы прошли, я помотал головой, зашёл в санузел для персонала и сунул руки в раковину, под горячую воду.       Это длилось не дольше секунды — серый росчерк на фоне кафеля. Просто тень, высокая и быстрая.       — Я знаю, что ты там, — негромко произнес я, и услышал едва уловимый шелест за спиной. — Хватит бегать. Выходи, мы оформим тебя как технического консультанта, ты получишь нормальную еду и теплую постель.       Я увидел взмах волос всего в метре от себя. Дверь хлопнула, и я бросился наперерез, рассчитывая зажать его в углу. Но парень перепрыгнул через перила и сбалансировал на карнизе. Так не двигаются привидения.       «Он просто боится наказания», — думал я, задыхаясь от бега.       Когда мне казалось, что я вот-вот коснусь его плеча, за углом наткнулся лишь на тупик. Я стоял над закрытым люком, с мокрыми руками и чувствовал раздражение. Я хотел вытянуть этого имитатора на свет, отмыть его от пыли и увидеть, как он вернётся к нормальной человеческой жизни.       Когда я вошёл в комнату, Елена проронила, не отрываясь от книги:       — Мама звонила тебе.       Я бросил взгляд на обложку.       — Бульварный роман?       — Эту книгу мне посоветовала Лиза, — сказала она. — Шафранова.       — Она посмеялась над тобой. В этом месте есть хоть одна библиотека, в которой ты могла её найти?       Она глубоко и раздраженно вздохнула, не глядя на меня.       Я оставил сумку у кровати Лены, вышел в коридор, к жетонному телефону и набрал номер матери. Я всегда звонил ей из телефонных будок, потому что хотел стереть видимость того, что она может позвонить на обычный телефон. Вернее, что он у меня в принципе есть. Это помогло нам избежать многих неловких разговоров, когда она или я звонили друг другу в порыве «чувств».       — Да? — раздался на том конце линии мужской голос.       Я воткнул трубку обратно в ящик, взял в автомате газировку и вернулся в комнату. До тех пор, пока это чудовище охраняет её мобильный, я не буду звонить даже с жетонного телефона.       Ради любви мама могла сделать что угодно. И мне была одновременно мила и отватительна эта черта, потому что ради романтического увлечения она отвернулась и от меня. Я же стараюсь держать ум в холоде и не поддаваться зависимости от романтического интереса. Возможно, это и стало причиной, почему мы с Роном расстались, вернее, это и было причиной, просто никто из нас так и не сказал этого вслух.       — Что она сказала?       — Теплее одеваться. С запада идёт циклон.       — Твоя мама такая же зануда, как и ты… Зачем вообще упоминать циклон?       Уже в номере я развернул чертежи. Стола мне не хватило, поэтому часть расстелил на кровати, подложив картины, которые снял со стен. То, что не уместилось, раскидал на полу.       Проект столкнулся с проблемами огромных площадей, высоких потолков, и сложного отопления. Огромный объем воздуха и каменные стены крайне сложно и дорого прогреть. На нескольких листах видно, что пытались пересчитать размеры окон, и, судя по тому, что в номерах всё так же холодно, а снаружи вместо силуэта интерьеров видно только одеяла, которыми постояльцы завешивают окна, проблему не решили.       Взгляд упал на последний лист.       «План цокольного этажа».       Катакомбы на планах скорее закономерное событие, нежели странность. Многие соборы строились на местах захоронений мучеников, чтобы алтарь находился над их останками. Для Риверхолла это мог быть мощнейший маркетинговый инструмент. Люди любят тёмный туризм, и доступ в закрытые галереи сделал бы всю рекламную работу за них. От идеи отказались?       В комнату постучала Елена.       — Мы с Терри едем в город.       До следующего утра я просидел с чертежами.       Оборудование, снабжающее отель электричеством, было установлено в подвалах. На пожелтевших листах изображалась истинная сеть катакомб: она не повторяла линии фундамента, а шла вразрез с ними, образуя в плане фигуру, напоминающую древесный корень.       Я перебрался со стола на пол, расстелил чертеж и нивелир тут же прочертил по нему зеленую сетку. Цифры не сходились. Согласно этим планам, прямо под атриумом находилась полость объемом в сотни кубических метров, которая по документам должна быть монолитным скальным основанием. Я почувствовал, как в горле пересохло: здание буквально висело в воздухе на тонких каменных опорах.       Собор не принимал новшества. Я чувствовал это в каждом скрипе, я сам был против этого. Галлюцинации только усугубляли положение. Теперь я не мог просто пить кофе в лобби, мне казалось, что святые на фресках следят за траекторией моей ложки.       А что, если этот парень не ушел? Что, если в этих стенах столько пустот, переходов и фальшивых панелей, что за мной можно наблюдать годами, оставаясь невидимым?              Я поймал себя на том, что измеряю шагами расстояние от кровати до входной двери. Вчера это было семь шагов. Сегодня — девять. Собор словно раздавался вширь, впитывая в себя свет и тепло.       Я прошёл несколько корпусов, чтобы из шестого попасть во второй. Лестница на третий этаж вела бетонная, без коврового покрытия, как в остальных корпусах, и в целом впечатление было такое, что это обычный бытовой корпус персонала. Я постучал в шестнадцатую комнату, подёргал ручку и в целом прождал около двадцати минут. Я знал, что так будет, и знал, что буду вести себя так даже когда всё предельно очевидно, поэтому взял на такой случай книгу, чтобы скоротать время.       Телефон в кармане запищал.       «Не придёшь на пикник?»       «Снова торчишь в библиотеке?»       «Я отправила за тобой Терри. Ничего не хочу слышать».       Я стучал несколько раз, и хотя мне казалось, что я слышал шаги за дверью, ко мне так никто и не вышел.       — Вэй Усяня ждёте?       Из-за противоположной двери появилась женщина и замерла, увидев меня.       — Да, — тут же взбодрился я. — Не подскажете, как его найти?       — Наверное, вы не знаете, — сочувствующе сказала она. — Он погиб в прошлом месяце.       Я посмотрел на неё недоверчиво, обернулся на дверь.       — Неужели никто вам не сказал? — она коснулась моего плеча и попыталась заглянуть в глаза. — Принести вам воды?       На дверной ручке я увидел свежий мельный след.       — Простите, мэм, что потревожил. Я, наверное, пойду.       Значит, всё-таки он. И фото на доске в холле точно висит его.       По пути вниз я снова встретил дочь семьи Кроу, на этот раз вместе с братом. Они бросили на меня быстрый взгляд, склонили к друг другу головы и зашептались. Я спустился и обернулся наверх, где стучали и потом исчезли их чёрные, начищенные гуталином туфли.       — Приятель, я тебя по всему корпусу ищу.       — Где Лена?       — Ждёт снаружи. Я убежал с детьми пускать воздушного змея и бросил ее там одну, так что настроение у неё ни к черту.       Я поправил сумку, в которой носил книги, и мы вышли в холл.       — Ей надо научиться проводить время наедине.       — Ага. Я ей то же самое сказал.       Вечером, возвращаясь в номер, Терри пожаловался, что у него чешутся глаза.       — Тут повсюду эта белая взвесь, — ворчал он, отряхивая рукав. — Ремонт в разгаре, а они уже туристов пустили.       Ночью меня тошнило. Это была не пищевая тошнота, а странная, глубинная вибрация в животе. Пыль, витающая в лучах торшера, двигалась рывками, обтекая что-то высокое и неподвижное рядом с кроватью. Я протянул руку. Пальцы пронзил холод, и суставы мгновенно заныли. «Просто сквозняк», — прошептал я, и пыль застыла в воздухе, словно испугавшись моего голоса.       На следующее утро выяснилось, что чертежи не забыты, и их пропажу уже обнаружили. Я пошёл на сделку с совестью и пообещал себе, что как только изучу всё и перенесу на бумагу, непременно верну их в библиотеку на прежнее место.       Мать всегда говорила, что наша кровь — это река, которая должна течь спокойно. А спокойству мешает всё, что связано с тайнами и уж тем более — с преступностью.       Вечером я столкнулся с Вэй Усянем в коридоре рядом с библиотекой. Я обошёл его по правой стене, слившись с потоком людей, увернулся от полетевшей в спину ручки и всё равно не успел добежать до лестницы.       — Эй, архитектор!       Он схватил меня за локоть.       — Постой! Ты почему несёшься?       Я промолчал и попытался уйти, но он завёл меня за дверь, на лестничную клетку.       — Я был во втором корпусе.       — Я редко там ночую, — тут же нашёлся он с оправданием.       — Послушай, хватит водить меня за нос. Ты не в курсе, что происходит? Все вокруг думают, что ты умер. А что думать мне? Зачем вообще было называть номер комнаты, если ты там не появляешься?       — Смотрю, я серьёзно тебя обидел, — удивился он. — Но раз я покойник, то ты слишком груб со мной. Я, должно быть, глубоко опечален своей смертью.       — Даже если так, чего ты ко мне прицепился?       — Ты, — он спотнулся на слове и неуклюже добавил: — показался мне дружелюбным.       — Я, — я указал на себя пальцем, — значит, дружелюбным?       Он закивал.       — Ты пытался подружиться, — он снова закивал в такт моим словам. — Почему бы тебе не подружиться, например, с тем парнем?       — Постой.       — Извините! — крикнул я в коридор. — Мужчина!       Вэй Усянь прыгнул на меня, заткнул рот рукой, мы заспотыкались и привалились к стене за дверью.       «А?» — донеслось с коридора, и стих звук шагов.       — Послушай, нам лучше не привлекать внимание, — зашептал он. — Люди не так поймут.       Я посмотрел на его скулы и длинные черные волосы, и почувствовал, как внутри что-то предательски дрогнуло. Этот парень был воплощением всего того, что я презирал в историях своей матери: избыточная красота, тайна, притягательность хаоса.       Я оттолкнул его. Вэй Усянь послушно отпрянул.       — Кто ты? — голос прозвучал сухо, почти грубо. Я намеренно выставил перед собой планшет, как щит, и судорожно начал вбивать данные о температуре в лог, стараясь не смотреть в эти глаза. Я помнил, как мать смотрела на своего любовника, с таким же придыханием прощала ему любую дурость. Я сжал стилус. Я не буду смотреть так же. Я останусь инженером, рабом логики.       — Я… эм… — он играючи улыбнулся и задумался.       — Отлично, мне уже всё предельно ясно. Ты сбежал от долгов? — я перешёл на громкий шёпот. — От семьи? Друзей? Неважно. Имитируй свою смерть дальше, но я лично приехал отдохнуть и не собирался впутываться в криминал. Учти, покрывать тебя я не буду.       — Не злись… Тысяча извинений! Пожалуйста. Я думаю, мы с тобой уже приятели.       — Ты даже имени моего не знаешь.       — Конечно, знаю.       Вэй Усянь опустил глаза к бейджику, и я закрыл его краем пиджака. Он посмотрел на меня, неловко рассмеялся и побежал глазами по стенам. Когда мы встретились взглядами, он смотрел уже совсем потерянно, вопрошающе подняв брови.       — Ван Ибо, — сказал я.       — Ван Ибо, — тут же радостно повторил он. — Прости, Ван Ибо, что я поставил тебя в такую ситуацию. Но, пожалуйста, сохрани этот секрет.       — Почему тебя не узнают люди?       — Кто, кроме тебя, посмотрит на доску работников?       — Тогда почему ты испугался, когда я попытался обратить на тебя внимание другого человека?       Вэй Усянь замешкался.       — Я не исключаю вероятность этого события.       Его лицо порозовело. Он спрятал ладони в карманы, отсупил на шаг и тут же попытался сбежать:       — Увидимся, ладно?       — Объяснишь всё, — сказал я.       Он уже вбежал на лестницу. Красивый. Он избегал меня все эти дни, а теперь вдруг объявился.       — Да-да.       Он метнулся наверх и оставил за собой густой шлейф пыли, засеребрившийся в свете настенной лампы. Раз он технический работник, то должно быть, убирал кладовую рядом с библиотекой? Мне даже показалось это смешным. Почему он продолжает это делать, если уже считается мёртвым? Теперь я знаю это наверняка — именно Вэй Усяня нашли в реке.       Мы, как и все другие вечера, когда Кроу не устраивали вечеринок, расселись в комнате Елены и разбирали стопки дисков. Мой день тоже не отличался от всех предыдущих, и я просто лежал в кровати с книгой.       — Приходили родители того парня. Жалко их безумно, — Елена хлопнула очередной пластмассовой коробкой по стопке неподошедших дисков. — Взгляд этой женщины был такой… Вы, мальчики, наверняка, не понимаете, что такое пережить ребёнка.       — Должно быть, они все ещё верят, что их сын жив, — не скрывая ехидства и не опуская книгу, сказал я.       Терри поставил на пол перед Еленой кружку с чаем.       — После того, как ты показал мне доску, я увидел публикации в интернете… — заговорил Терри. — Ну знаешь, недобросовестных репортеров, которые наделали кучу фото тела.       — Фотографии тела?       — Весь интернет кишит ими. Сам найди, если хочешь.       — И зачем публиковать такое? — возмутилась Лена и ещё громче хлопнула по стопке диском. — Ни одного нормального фильма!       Я потянулся за телефоном и вбил запрос.       На экране появился бесчисленный коллаж фотографий: крупным планом, с любого ракурса, сделали даже фото с самой реки, в кадр попали и окна Елены.       Копна волос, прилипшая колтунами к спине и спутавшаяся вокруг шеи, собравшая с реки ветки и листья. И самое примечательное, о чем ещё говорил Терри — полное отсутствие глаз. Будто выклевали птицы.       Терри тоже заглянул в мой телефон.       — Во-во… — сказал он. — Лена, не хочешь посмотреть?       — Нет, я не хочу.       И ещё один пластмассовый хлопок поставил точку в ее словах.       Я отложил телефон, подобрал книгу, и друзья продолжили уже приглушенное обсуждение страшных событий. Буквы слетали со страниц, как тараканы, я не мог разобрать ни слова, и продолжал лежать в кровати Лены, спрятавшись за страницами.       — Давайте больше не будем об этом говорить, — сказала она.

2

      Урна набилась пустыми банками туши, и уже несколько мусорных пакетов я выставил к двери. Я вывел последнюю букву, поставил точку и убрал тушь на край стола.

«Cattedrale metropolitana di Santa Maria Nascente».

      В сырых подвалах обычный мел — идеальный диверсант. Стоит засыпать им открытые контакты, и в местной влажности он превратится в склизкую кашицу. Эта паста сработает как проводник, датчики почуют утечку тока и вырубят электричество за доли секунды. Но если автоматика промолчит, мел сделает всё сам. Влажная щелочь за сутки съест медь, контакты проржавеют и отвалятся. Тихая смерть для всей проводки.       Эти мысли закопошились в моей голове ещё тем утром. Началось всё с того, что я сел вычерчивать вимперги и задумался: почему свет отключили, именно когда я встретил Вэй Усяня?       Он, очевидно, не хотел попадаться другим на глаза. Но если бы он был, допустим, призраком: нужно ли ему было это делать? Может, всё-таки не он это сделал?       В обед Елена принесла оригинальные чертежи за 2016 год. Пока я изучал их, наткнулся на странную сноску в спецификации подсобки №12. «Архивация: сектор G-24».       Я отставил бумаги в сторону и потёр переносицу.       Несмотря на то, что ламп в номере было больше, чем у меня дома, глаза не переставали искать свет. Всё то время, что я провёл в Риверхолле, было похоже на ранний подъём, будто нескончаемые полужёлтые сумерки замедляли темп моей жизни.       Я натянул свитер на пальцы, руки каменели от холода, а полы тяжелых штор метались за спиной, как крылья подбитой птицы. Я никогда не закрывал окна во время работы, даже если снаружи билась метель. Терри, заходя в номер, ругался и хлопал створками, но как только он уходил, я, даже не отрываясь от планшета, механическим движением распахивал их настежь. Мне нужно было чувствовать, как ледяной воздух гор выдувает из комнаты запах отеля.       Когда я спустился к подсобке, чтобы убедиться в достоверности чертежей, кое-что меня смутило. Под определенным углом фонаря на двери проступало старое клеймо: «REC-ROOM».       Я вышел в коридор и в углу высокой арки мелькнула тень. Я повернул голову, но там осталась лишь голая каменная стена.       С того дня мы больше не виделись. Я перестал искать встреч: навалилось много работы, мысли были в беспорядке, и, наверное, главной причиной стало то, что мне не нравились инфантильные люди, избегающие ответственности. Чары, которым я поддался ещё дома у телевизора, разбились в один момент. Для него будет лучше, если он перестанет появляться и беспокоить меня, и для меня в том числе — я смогу сдержать обещание. Однако, с каждым днём, уверенность в том, что я промолчу и никому его не сдам, становилась всё меньше.       Последней каплей стал вечер, когда я, поздно закончив работу, открыл дверь своего номера и увидел на застеленной кровати вмятину, присыпанную известняком, будто кто-то тяжелый и грязный поднялся и ушёл.       Я не стал дожидаться утра и вызвал администрацию в номер.       Первый зашёл старший секьюрити в безупречной форме Риверхолла. Дежурный менеджер спешно вбежал следом. Я стоял у окна, скрестив руки, и указывал на кровать так, словно там лежало орудие убийства.       — Это известняк, — пришёл к выводу менеджер и уставился на меня.       — Да, — терпеливо сказал я. — Кто-то был в номере. Логи моей двери чисты.              Администратор, сохраняя на лице маску профессионального радушия, осторожно коснулся налета на покрывале.       — Господин Ван Ибо, мы понимаем ваше беспокойство. Но Риверхолл — старое здание, сейчас осень, трещины в кладке могут давать такие осыпания. Возможно, пыль попала из вентиляции?       — Из вентиляции? — я повысил тон. — Не держите меня за идиота! Проверьте камеры в коридоре за последние три часа!       Мы спустились в мониторинговый центр. Терри, услышав шум, прибежал следом, на ходу поправляя кашемировый шарф. На огромных экранах замелькал пустой коридор у моего номера, свет диодов, проходящий мимо официант с подносом.       — Вот, — техник ткнул в монитор. — Никакого движения. Ваша дверь не открывалась с шести вечера до вашего возвращения.       Я смотрел в экран и чувствовал, как по спине ползет холод. Камеры показывали абсолютную пустоту.       Администрация пообещала провести внеплановую чистку фильтров, но охрану так и не усилили, сославшись на отсутствие состава нарушения. Для них я стал неврастеником-архитектором, который переутомился на работе.       Терри положил руку мне на плечо.       — Может, ты зацепил побелку, когда переодевался? Посмотри на свои руки.       — Это был не я, Терри.       Взвесь, поднятая ремонтом, превратила воздух коридора в мутный кисель. Тот парень или то, что я принимал за него, стоял в конце коридора. Я решительно направился в его сторону и вел себя подчеркнуто холодно.       — Ты же понимаешь, что камеры тебя всё равно засекут? — бросил я, проходя мимо тени колонны. — Долго имитировать привидение не получится. Рано или поздно администрация вскроет эти перекрытия.       Парень наклонил голову.       — Ага, — голос завибрировал в пустом коридоре.       — Держись подальше от нашего корпуса.       Парень развернулся и пошёл прочь. Я прибавил шаг за ним.       — Эй, ты слышал?       — Ага, архитектор.       Он слился с потоком людей за поворотом.

      Я встретил дочь семьи Кроу в этот же вечер, после ужина в Трапезной. Она стояла с братом в коридоре, у окна. Я скинул с плеча рюкзак, достал книгу и протянул ей.       Она отвлеклась от беседы, посмотрела на мои руки, но не торопилась ее брать.       — Как вас зовут?       Голос у неё был лишён всяких красок. Не то, что звонкий голос Елены.       — Ван Ибо, а вас?       Брат потянул её в сторону.       — Прошу прощения, мы не общаемся с незнакомцами. Мы уходим.       Девушка отдёрнула руку. Парень вздохнул и отвернулся к двери.       — Шейла, а это мой брат — Маттиа. В этом месте никогда не случалось трагедий, — сказала она вдруг. — Риверхолл оплакивает последние события.       — Верно. Печальная история.       Шейла смотрела на меня, будто я должен был сказать что-то ещё.       — Вы кажетесь закрытым.       — Простите?       Уж кто из нас в этом коридоре был закрытым, так я — меньше всех.       — Вы считаете, он может быть жив? — спросила она.       — Исключено. Иначе откуда взялось тело?       В мыслях я ругал себя за то, что покрываю этого засранца.       — И то верно. Как вы считаете, это убийство?       — Думаю, несчастный случай.       — Я тоже так думаю.       Она взяла из моих рук книгу.       — Ясно, — кивнул я и уже сам посмотрел на дверь.       — Вы ни разу к нам не приходили на ужин. Обрадуйте своим визитом сегодня, — сказала она напоследок и потянула брата. — До свидания, Ван Ибо.

3

      В другой раз я нашел Вэй Усяня случайно, в южном нефе, где тени от колонн ложились на пол длинными черными иглами. Я хотел схватить его за шиворот, пока не скрылся, но то, что я застал, заставило меня остановиться в тени.       Вэй Усянь стоял, прижавшись щекой к холодному камню. Его ладони были широко расставлены, пальцы впивались в неровности песчаника, а глаза были закрыты. Он не просто стоял, а слушал. Его лицо замерло в выражении такой пугающей концентрации, будто он пытался уловить шепот крови в венах спящего великана.       Для меня, оперировшего графиками напряжений и коэффициентами прочности, это зрелище было почти физически неприятным. В этом жесте было что-то глубоко иррациональное, дикое, граничащее с безумием. Архитектура — это геометрия и расчет, а не спиритический сеанс. Мне хотелось окликнуть его, встряхнуть, вернуть в мир логики, но я лишь молча отступил в тень, чувствуя, как между нами пролегает пропасть.       На фоне Вэй Усяня, общение с Шейлой казалось спасительным берегом. Наши встречи стали ежедневным ритуалом: в кабинете с высокими окнами, заваленном чертежами и сметами, мы часами обсуждали этапы реконструкции.       Наше сближение было деловым, сухим и предсказуемым, что полностью меня устраивало.       Мы виделись за завтраком, сталкивались в переходах и засиживались допоздна над планами вентиляции. Шейла была исполнительна, умна и, в отличие от Вэй Усяня, абсолютно понятна.       Несмотря на то, что мы уже знали привычки друг друга — как она хмурится, глядя на счета, или как я машинально кручу ручку, что она не раз подмечала, — между ними сохранялась дистанция.       Когда Шейла передавала очередную папку, наши пальцы иногда соприкасались, но я не чувствовал того электричества, которое било меня при одном взгляде на Вэй Усяня. Общение с Шейлой было моей страховкой от безумия Риверхолла. Она была голосом разума, в то время как Вэй Усянь, слушающий камни, приводил меня в полную растерянность и раздражение.       Ноябрь в Риверхолле был безжалостным. Низкий, вибрирующий гул фундамента неделями ввинчивался мне в череп, лишая сна. Я выключил лампу, лёг в постель, измотанный борьбой с чертежами, и провалился в сон, напрочь забыв о распахнутом окне. К середине ночи комната превратилась в ледяной склеп.       Проснувшись от холода, я заметил, что странная взвесь не оседает в одном конкретном месте, в углу комнаты.

4

      Во время вечернего коктейля в бывшем северном нефе, группа туристов из Токио, известная своей вежливостью и тишиной, в ужасе выбежала из зоны отдыха.       Я, находившийся неподалеку, подошел к ним. Старший группы, пожилой китаец, дрожащими руками указывал на матовую панель стены.       — Там был мальчик, — прошептал он на родном языке.       Это событие спровоцировало то, что постояльцы начали один за другим вспоминать похожие случаи или просто то, что показалось им странным или напугало.       К вечеру отель гудел. Теперь говорили, что в Риверхолле есть призрак, и этот призрак — это жертва первой реконструкции.       Терри обнаружил, что кто-то перенастроил систему «умного дома» в нескольких номерах так, что свет пульсировал в такт человеческому пульсу. Елена нашла на своей подушке крошечную фигурку из застывшей извести, изображающую горгулью. Она не на шутку испугалась, решив, что мы её разыгрываем.       Слухи достигли пика после случая с горничной на четвертом этаже. Я как раз проходил мимо, когда услышал звон разбитого стекла и сдавленный вскрик.       Бледная девушка сидела на полу среди осколков флакона. Вокруг неё столпились коллеги и пара любопытных гостей.       — Он был там, за стеклом! — задыхаясь, твердила она.       Я заметил, как в дальнем конце коридора отец семейства Кроу — Герман, владелец этого здания — внимательно слушал ропот гостей.       Слухи начали бить по бизнесу. Постояльцы требовали переселения в тихие сектора, подальше от Южной башни.       Я мерил шагами гулкие коридоры северного крыла. Я уже выстроил для Вэй Усяня идеальную дорожную карту возвращения в социум: явка с повинной, объяснительная, восстановление документов, курс терапии.       «Это просто распущенность», — я сжимал в кармане пальто фонарь.       Он превратил великую готику в игровую площадку для пряток. Он как ребенок, который прячется под одеялом и верит, что его не существует.       Я представлял, как поймаю Вэй Усяня за руку и выведу на свет. Я докажу ему, что отвественность — это не тюрьма, а порядок. Он отмоется, наденет нормальную одежду и перестанет шарахаться по коридорам и пугать постояльцев.       Но Вэй Усянь не ловился. Он исчезал в самых невероятных местах, за секунду до того, как я успевал произнести заготовленную речь о нормальной жизни.       Из-за частого общения с Шейлой, стало сложнее от нее что-либо скрыть.       Я вел себя буднично, не отрывая взгляда от мерцающих схем на планшете, но чувствовал спиной её присутствие — холодное и оценивающее.       — Я просмотрел отчеты по энергопотерям в северном крыле, — произнес я, чтобы не чувствовать это давящее молчание. — Там странный перепад давления в общих каналах. Завтра лично проверю холодные узлы вентиляции. Начну с подсобок… в частности, с двенадцатой.       В ту же секунду тишина библиотеки стала абсолютной.       Шейла, которая до этого медленно перелистывала страницы старой книги, замерла. Я увидел её отражение в темном стекле окна. Она застыла, словно в её механизме заклинило шестерню.       Шейла подняла глаза.       — В двенадцатой подсобке только старая ветошь, — её голос прозвучал слишком быстро для её обычной тягучей манеры. — Не тратьте на неё время, там даже нет освещения. Новые системы туда не заведены, вы только зря испачкаете костюм.       — Мне не привыкать к пыли, Шейла, — я наконец поднял на неё взгляд. — Там по планам проходит магистральный кабель. Я должен убедиться, что он не перегревается.       Шейла встала и подошла к столу.       — Я сама пришлю туда техников завтра утром, — отрезала она. — Занимайтесь Риверхоллом. Это приоритет моего отца. Не ищите проблем там, где их нет… и где их не должно быть.       Ночью Терри завалился ко мне в номер и попросил замерить вибрацию в атриуме, потому что смертельно устал. Я вылез из холодной постели, которую ещё не успел согреть, и спустился в атриум.       Датчики выдавали разные цифры. Погрешность была небольшая, но смущающая. Я стал оглядываться. Постоятельцы уже должны были спать, и Атриум настолько пустое и свободное пространство, что всё видно на метры вперёд.       Что-то посыпалось мне на голову. Я стряхнул это рукой, и с волос взбилась пыль. Я задрал голову. На узком карнизе, под самыми сводами сидел знакомый парень. Он свесил ноги вниз, и его длинные черные волосы полоскались в потоках воздуха из вентиляции.       Я даже не прибавил яркость фонаря.       — Слушай, человек-паук, — я устало потер переносицу. — Если ты пытаешься впечатлить меня своей альпинистской подготовкой, то зря. Я видел счета за установку этих карнизов, они выдержат даже слона. Спускайся, пока я не вызвал охрану. Тебе не идет роль горгульи, ты просто портишь мне статистику вибраций.       Я упорно ждал ответа, но он просто раздражающе смотрел на меня.       — Не слезёшь? — крикнул я погромче, подумав, что оттуда, может быть, плохо слышно.       Чёрные волосы мотнулись в стороны. Я вздохнул и сложил прибор в сумку.       — Советую убраться оттуда поскорее, потому что я немедленно сообщу об этом.       Разумеется, когда я вернулся в атриум с охраной, на карнизе уже никого не было.

5

      Когда я работал в номере над Миланским собором, пыль на столе, не похожая ни на какую другую, белая, как известь, толстой крошкой легла рядом с калькой. Короткая, резкая линия по ширине подушечки пальца, будто кто-то провёл рукой по столу. Когда я поднёс лампу, узор рассыпался. Пыль раздулась по поверхности стола, как от воздушного потока.       Я рассмеялся от своей глупости. Этот звук — сухой и надтреснутый, показался чужим. Словно в комнате смеялся кто-то другой. В этом скудном освещении пыль, висящая в воздухе, казалась светящимся роем насекомых.       Я выключил свет. Комнату прорезал красный диод планшета: «Устройство заряжается». Я потянулся к последней лампе, слабо мерцавшей с прикроватной тумбы, и замер. Там, до куда ещё добирался блёклый свет, где каменная кладка собора уходила в непроглядную тень, пыль огибала невидимый контур. Кто-то высокий и неподвижный стоял у изножья кровати, и единственное, что выдавало его присутствие — это то, как медленно и плавно оседали в темноте белые крупицы извести.       Я медленно потянулся за подушкой, взмахнул ею, и пыль закружилась в стороны, стерев видение.       Мы сидели в номере Елены, когда за окнами Риверхолла разошёлся ливень. Едва различимо гудел обогреватель. Терри и Елена расселись у подножия кровати и пересматривали старые рекламные ролики Риверхолла, которые нашли в архиве. Я читал. Ребята застряли на последнем клипе, самом свежем, который крутили по сей день.       — Слушайте, я пересматриваю это десятый раз, — Терри указал на экран, — и мне кажется, тут что-то не то.       Я поднял взгляд от книги и увидел лицо, ради которого сюда примчал.       Терри увеличил изображение.       — Жутко, — констатировал Терри, потирая запястье под часами. — Такое ощущение, что камера запечатлела не рекламу, а казнь. Посмотрите, как он вцепился в камни. Это агония. Почему они не вырезали это при монтаже?       — Может, передать запись в полицию? — сказала Елена.       — Это просто дефект пленки, — холодно бросил я, не поворачивая головы. — Или актер слишком переиграл. Не ищите драму там, где её нет.       Я говорил это, но чувствовал как внутри всё каменеет.       Всю следующую ночь я не мог спать. Я закрывал глаза и видел Вэй Усяня.       Я шел по переходу, когда увидел, как высокая фигура исчезла. Секунду назад парень был тут, а в следующую — только гладкий металл.       Я подошёл к стене и простукал панели.       — Хороший фокус, — пробормотал я, нащупывая едва заметный люфт в креплении. — Потайная дверь на магнитных замках. Оригинально. Видимо, строители оставили здесь технический карман, а ты его нашел. Не надейся, что я этого не внесу в отчет.       Вэй Усянь больше не привлекал. Он только раздражал меня, мои мысли и мешал моей работе. Моя совесть была не чиста, и за это я бесился больше всего. Я не бросал попыток отыскать его и поговорить по-человечески, убедить, но он продолжал прятаться и на какое-то время исчез вовсе.       Лучше мне не стало. Все то время, что его не было, я сидел как иголках в ожидании того, что он выкинет в следующий раз.       Когда Вэй Усянь, скрывавшийся столько дней, возник в дверях библиотеки с дерзкой улыбкой и попытался вовлечь в свою игру, я даже не поднял головы от планшета.       — Ты снова здесь, — сухо и плоско отозвался я. — Не надоело играть в прятки?       Он прыгнул на край стола, схватился за чертежи и начал перебирать их пальцами, оставляя белые следы.       — Ты только послушай, архитектор! — он взмахнул рукой, едва не сбив лампу. — Башня не просто вибрирует. Она помнит, как в неё ударила молния в том месяце назад, и теперь дрожит. Ты должен заложить в проект это страдание, иначе она тебя не примет! Думаю, работать нужно в подвалах! — внезапно Вэй Усянь сменил тему: — У тебя есть чертежи подвала?       Я медленно отложил стилус.       — «Страдание»? — я выдавил это слово. — Извини, я забыл проверить в справочнике проектировщика коэффициент «душевной боли известняка». На какой странице он находится? Сразу после «модуля упругости» или в разделе «мистических галлюцинаций»?       Вэй Усянь надулся и поморщил губы:       — Ты слишком сухой, Ван Ибо! В тебе нет полета!       — Во мне есть здравый смысл, — отрезал я, поднимаясь над столом. — Твоя романтичность — это просто дыра в образовании. Ты ходячая катастрофа, которая верит, что если погладить колонну, она перестанет трещать. Это так… поэтично. И абсолютно бесполезно. Я пытаюсь спасти собор от реального сноса. Так что будь добр, положи на место расчетную схему и перестань пачкать её своим мистическим восторгом.       Вэй Усянь вскочил, его лицо вмиг переменилось от обиды до вызова.       — Ты готов замуровать себя в формулы.       Я брезгливо стряхнул белую пыль с плеча.       — Иди погуляй по карнизам, Вэй Усянь. Там как раз твой уровень романтики — сорок метров пустоты под ногами. Может, она тебя и выслушает. А мне нужно работать.

5

      Я сидел на полу в номере, расстелив под стерильным белым светом чертежи, и помечал строительным мелом точки, где гул становился невыносимым. По расчетам, за стеной спальни должна быть пустота шириной в три метра, но на планах отеля там снова значился монолит.       На одном листе была обозначена кем-то высотная точка.       Я поднялся в панорамном лифте, который скользил по внешней стороне собора. На вершине отеля вместо колоколов стоял черный цилиндр цифрового телескопа. Риверхолл под ногами сверкал огнями, но внутри башни было темно и тихо.       Я посмотрел в окуляр, но телескоп был направлен не на звезды. Он был развернут вниз, на крышу самого собора. В объективе по контрфорсу ползла свежая трещина.       Это обязательно должно пойти в отчёт. Но кто мог это сделать? Если бы это были Терри или Елена, они давно бы уже сказали о находке.       Я настиг Вэй Усяня в коридоре, там, где глухая стена библиотеки переходила в двери технических кладовых. Он возник из тени так же внезапно, как и исчезал последние две недели.       Ярость, копившаяся во мне все эти дни — дни пустых коридоров, бессонных ночей и гула, — вспыхнула мгновенно.       — Довольно! — выдохнул я.       Я сделал резкий выпад и перехватил его руку выше запястья. Ожидание призрачной пустоты сменилось шоком, пальцы сомкнулись на твердой, живой плоти. Сквозь тонкую ткань рукава я почувствовал жар кожи и отчетливое, бешеное биение пульса. Вэй Усянь замер. Он не пытался вырваться, не вскрикнул, но всё его тело натянулось, как стальная струна под критической нагрузкой.       — Хватит играть в прятки, — я сжал пальцы крепче, почти до боли, чувствуя, как мое собственное дыхание сбивается от реальности всего происходящего. — Ты не тень. Ты не эхо этого чертова здания. Хватит имитировать привидение и пугать гостей по углам. Ты пойдешь со мной прямо сейчас, к Шейле и её отцу… Пусть они посмотрят тебе в глаза, и ты объяснишь им, какого черта здесь происходит!       Вэй Усянь медленно повернул голову. В полумраке коридора его глаза казались темными, расширенными. Он посмотрел на руку, сжимающую его запястье, так, словно видел на себе смертельный капкан.       Он дернул рукой, но я держал крепко.       — Архитектор, отпусти меня, — он попытался сделать серьёзный тон, но глаза забегали по коридору. — Мне некогда. Я объясню всё потом, как и обещал, — он попытался улыбнуться.       — Достаточно твоих обещаний.       Я потянул его в сторону жилых модулей, но он тоже упёрся всей силой, что у него была, и мы встали на месте. Так же просто, как с Еленой, не будет.       — Силы упираться у тебя есть, а взять ответственность за жизнь духу не хватает?       — О чём ты, архитектор? Я здесь вообще-то…       — Что ты «здесь вообще-то»? Работаешь? Может, ещё трудовая книга есть на том свете?       — Может я… дело жизни не закончил?       — Разобрать коробки в кладовой дело твоей жизни?       — Хорошо, — вдруг сказал он. — Я пойду с тобой, и сдавай меня, кому хочешь. Но для начала ты должен кое-что увидеть. В кладовой.       Я перестал тянуть и посмотрел на него.       — Я по-твоему совсем придурок?       Он раздраженно отвёл глаза. Былого дружелюбия между нами как и не было.       — Смысл мне тебя обманывать? Всё равно бежать некуда.       В этот момент из-за поворота донеслись шаги и сухой стук лорнета о пуговицы. Вэй Усянь, не спрашивая, в суете потянул дверь, и я упрямо подождал, пока он войдёт первым. Он раздраженно вздохнул и шагнул внутрь. Я зашёл следом, прислонившись у косяка.       — И что?       Он обернулся, втянул меня внутрь и прикрыл дверь. Прежде, чем я успел возмутиться, он отошёл в другой угол комнаты и прислонился бедрами к краю заваленного, треснутого стола.       Я выпрямился, поправил смявшийся манжет и осмотрелся. Кладовка как кладовка. Столько барахла, что даже стен не видно. Только тишина давила на барабанные перепонки. В этом полном отсутствии звука треск, с которым Вэй Усянь скрёб ногтем поверхность стола, казался невозможным.       Чувство, из-за которого я не мог спать ночами, возымело новый эффект.       Грудь сдавило. Я опёрся на тумбу.       — Это дверь в подвал, — он указал за спину. — Можешь присесть у входа, если тяжело стоять.       Я повернул голову, чтобы осмотреться, где бы я мог присесть, но комната поплыла вместе со мной.       — Тут очень… — сказал я на выдохе, —...странно как-то.       Вэй Усянь скрестил руки на груди и проследил траекторию моего падения к стенке.       — В подвале работает старый чиллер. Из-за износа подшипники вибрируют на инфразвуковой частоте. Постояльцы не слышат звука, но чувствуют, как дрожат кости, — он смотрел на меня прямым взглядом. — Хотя я не уверен, что это не что-то ещё.       Меня начинало подташнивать. Его фигура на фоне стальной двери казалась слишком четкой, почти вырезанной из бумаги. В ушах стоял низкий, осязаемый гул, от которого мелко дрожала пыль в воздухе.       — Хватит! — выкрикнул я. — Хватит прятаться! Я выведу тебя отсюда, я дам тебе одежду, еду… Ты же живой! Ты же из плоти!       Я шагнул вперед и попытался схватить его за плечо, чтобы окончательно доказать себе, что он настоящий. Но в этот момент здание издало глубокий, утробный стон. Свет обрубило.       Я почувствовал под ладонью пустоту и обжигающий холод. Рука прошла в темноте, не встретив сопротивления костей. Я отпрянул, споткнулся и упал на колени в груду картона.       Я ведь только недавно держал его за руку.       «Он — не человек. Он — призрак», — эта мысль ударила сильнее, чем любой звук.       Когда я снова открыл глаза, свет зажёгся, в кладовой было пусто. Только на полу, там, где стоял Вэй Усянь, лежал ровный круг белой пыли.       Ему снова удалось сбежать.

6

      Я сидел за столом, выключив всё освещение. Ледяной воздух беспрепятственно задувал в комнату.       Передо мной лежал микрофонный массив для сверхнизких частот. Прибор был настроен на диапазон от 1 до 20 Гц — зону, которую человеческое ухо не слышит.       Я закрыл глаза, и чувствовал, как звук проходит сквозь подошвы ботинок, поднимается по позвоночнику и оседает тяжелым давлением в затылке. Это не был звук в привычном смысле. Здание ворочалось под людской тяжестью. На экране анализатора ползла багровая кривая, фиксируя пик на 7 Гц. Инфразвук вызывал тошноту и желание немедленно бежать из комнаты, но я заставлял себя сидеть неподвижно, фиксируя данные. Это заставило меня пересмотреть жалобы некоторых постоятельцев на "духоту", "плотный, сдавливающий воздух" и "тошноту".       Я вывел на экран эталонные показатели безопасности, которые должен был подтвердить в отчёте. Синяя линия нормы лежала далеко внизу, почти не касаясь того безумия, которое творилось в реальности.       — Ты лжёшь, Риверхолл, — прошептал я, глядя, как амплитуда внезапно скакнула вверх. — Эти вибрации слишком ритмичны для естественной осадки фундамента.       После случившегося я сильнее засел за работой, стал настолько дотошным, что уже раздражал Елену. Сосредоточиться на работе было легче, чем вернуться к мыслям о собственном безумии. И меня волновала одна деталь на чертежах.       В секторе подсобки №12 звук затухал слишком быстро. Я посмотрел отчеты Терри по энергосетям. В подсобке, которая числилась пустой, датчики фиксировали стабильное потребление — всего 0, 5 киловатта.       Главной зацепкой стала Шейла. Раз в неделю она заходила в подсобку проверить инвентарь, но выходила с характерным запахом старой канифоли. 0, 5 киловатта слишком мало для современного сервера.       В теневых планах я нашел кабельный канал, который не был отмечен на схемах отеля. Линия вела из Южной башни прямиком в подсобку. Данные передавались по прямому проводу, чтобы избежать перехвата по Wi-Fi.       Все дороги вели в это маленькое помещение, которое по документам было просто складом для моющих средств.       Даже работа начала сводить меня с ума.       Я больше не мог заставить себя зайти в ванную, не включив свет во всем номере.       Я начал подмечать мелочи. Полотенце, которое я оставил на кресле, теперь лежало чуть иначе. На тёмной поверхности тумбы, покрытой слоем пыли, мне виделась тонкая полоса. Кто-то провел по ней пальцем. Я стер её рукой, но через час она появилась на пару сантиметров левее.       Теперь я постоянно проверял звуковую реальность. Я специально кашлял или хлопал в ладоши, замирая в ожидании ответа.       На третий день стало казаться, что эхо опаздывает. Или, что еще хуже, оно звучит иначе. Была ли это игра ветров в трубах старого собора или мой собственный разум начал расслаиваться? Я представлял, как Вэй Усянь, неосязаемый и безмолвный, стоит за дверью номера, прижавшись ухом к дереву, и слушает, как я в полной тишине схожу с ума от звука собственного пульса.       Елена ворвалась в номер, когда я выводил на экран тепловую карту двенадцатой подсобки. Она не стала дожидаться, пока я закончу замер, и хлопнула ладонью по сенсорной панели, сворачивая окно чертежа.       — С меня хватит, Ван Ибо! — Она вскинула руки, и её шелковые рукава взметнулись, как крылья разгневанной птицы. — Мы в Риверхолле уже месяц, и за это время ты потратил на обследование одного пустого чулана больше времени, чем на аудит всей системы пожаротушения! У тебя фикс-идея, — Елена перешла на злой шепот. — Ты заставляешь Терри перепроверять кабели, которые ведут в никуда. Нас наняли, чтобы мы легализовали это место, — она ткнула пальцем в распечатку графика работ. — Чтобы мы подтвердили безопасность постояльцев. А ты вместо этого бегаешь по техническим этажам с таким видом, будто ищешь потерянный ковчег. Ты отвлекаешь команду, Ван Ибо.       Елена была права. Я должен знать наверняка, что я всё выдумал. Верно. Придумал. И должен в этом убедиться.       Я дождался, пока в коридорах стихнет эхо шагов.       Я не взял с собой ни планшет, ни профессиональный фонарь, только зажигалку, чтобы не привлекать внимание датчиков освещенности, которые рьяно мониторил Терри.       Спустившись к подсобке, я прощупал кладку. Пальцы наткнулись на неровность в шве. Это не был известняк — это была застывшая эпоксидная смола. Ладонь легла точно на то место, где под слоем штукатурки скрывался кабель. Толстые жгуты в оплетке уходили внутрь кладки.       Я в последний раз огляделся, проскользнул в подсобку и запер дверь изнутри. Тяжелый щелчок металла отозвался в груди странным облегчением.       В подсобке пахло жженым пластиком. Я опустился на колени перед пыльным системным блоком, на котором еще сохранилась наклейка с логотипом подрядчика и подключил планшет к порту. Экран замигал, запрашивая пароль администратора.       Я ввел текущую дату регистрации отеля. Ошибка. Попробовал индивидуальный номер проекта. Отказ. «Осталось три попытки до полной блокировки данных». День запуска рекламы: август, семнадцатое число, две тысячи двадцать шестой год.       Курсор мигнул, система задумалась на долю секунды, но снова выдала ошибку.       Пароль не может быть просто датой. Может быть, это частота? Я вбил цифровую последовательность, соответствующую частоте: 415 Hz. Эта частота — исторический стандарт высоты звука, который называют «барочным строем». В эпоху, когда строились многие великие соборы, именно на частоте 415 Hz звучали органы в старых соборах Европы.       Промелькнула зеленая вспышка. В недрах старых дисков что-то заскрежетало. Система выдала список файлов. Среди сотен гигабайтов мусора я увидел его: RAW_REC_09-17_CAM2.mov. Файл весил аномально много.       Я достал из внутреннего кармана флешку и вставил её в слот. Полоска прогресса двигалась невыносимо медленно. Пять процентов… десять… В тишине серверной казалось, что каждый оборот диска — это удар пульса. Я оглядывался на дверь, ожидая увидеть там Шейлу.       На экране вспыхнуло «Transfer Complete». Задергалась железная ручка и в следующее мгновение загремели ключи. Я едва успел выдернуть флешку из разъема и откатиться в узкую щель между задней панелью сервера и холодной каменной стеной.       Дверь подсобки со стоном открылась. В проеме возникла Шейла. Она не зажгла свет; в темноте матово светился только её планшет.       Я замер, вжавшись в панель. Я чувствовал спиной холод собора, а грудью — жар работающих процессоров. Шейла подошла почти вплотную. Она остановилась у стойки, где секунду назад был я. Я видел её тонкие пальцы, когда она вела ими по портам. Шейла прищурилась, изучая показатели трафика. Я прижал флешку к груди, металл впился в кожу через рубашку. Я молился, чтобы она не заметила свежий след от ладони на корпусе. В этот момент она была не просто коллегой, а хищником, который учуял «баг» в своей системе.       Шейла медленно повернула голову в сторону, где я прятался.       — Я слышу, что ты здесь дышишь, — прошептала она в пустоту комнаты. Её голос был лишен эмоций, в нем слышалась только холодная научная уверенность.       Где-то в глубине коридора раздался грохот.       — Я проверял… кабель, — послышался голос Терри. Он, видимо, уронил штатив.       — Я доложу об этом Ван Ибо, — сказала Шейла. — Пускай сам решает, что с тобой делать. Идём, я выведу тебя из серверной.       — Да-да, — затараторил Терри. — Разумеется, пошли, Шейла.       — Кабель в порядке?       — Всё в норме.       Я покинул подсобку почти следом, чувствуя, как металл обжигает грудь через ткань рубашки.

7

      Терри вошел без стука, плотно прикрыв за собой дверь. Его элегантный пиджак перекосился. Он несколько секунд молча смотрел на меня, пока я судорожно прятал флешку в ящик стола.       Терри картинно поправил титановые часы и, не глядя на меня, произнес:       — Знаешь, шеф, я только что поставил на кон свою репутацию. Я втирал ей про нелинейные помехи в сечении кабеля с таким вдохновением, что сам почти поверил. Она смотрела на меня так, будто хотела вскрыть череп и проверить, не вру ли я.       Он резко развернулся, и его взгляд — острый, лишенный привычного веселья — впился в меня.       — А теперь скажи мне, ради чего я это делал? Что там, в этой вонючей подсобке, чего нет в официальном облаке? Я видел, как ты туда выскочил.       Терри сделал шаг вперед, его челси беззвучно утонули в ворсе ковра.       — Что на флешке, шеф? Что заставило тебя лезть в архив десятилетней давности в тайне ото всех? Если бы не я, она бы точно тебя поймала.       Я молчал, сжимая кулак на ключе от ящика.       — Это… расчеты по Розетке, — выдавил я, чувствуя, как ложь горько оседает на языке. — Старые замеры.       — Ложь тебе не идет, шеф. Если ты мне не доверяешь, так и скажи. Но знай, Шейла не поверила в историю с кабелем.       Я сидел в своем номере, погруженный в темноту. Единственным источником света служил планшет, на котором бесконечной лентой тянулись битые файлы и серый шум архивных папок. Я не спал двое суток. Необработанных исходников оказалось слишком много. Пришлось потратить не один час, чтобы просмотреть их все и добраться до последнего. На столе образовалась свалка из пустых бумажных стаканов, за которыми я спускался в Трапезную, чтобы освежить мозги. Остатки эспрессо на дне превратились в черную маслянистую пленку. Я уже не верил в успех; я просмотрел террабайты пустоты, технических логов и скучных съемок коридоров.       Я кликнул на последний файл в списке — «SYS_G24_RESONANCE_TEST» — чисто механически, просто чтобы закрыть протокол. Пока файл подгружался, я разбирал стаканы со стола. Взял один, вложил в другой, создавая высокую шаткую пирамиду. Я нагнулся к мусорному пакету у ножек стола, шурша пластиком, готовый отправить туда весь этот бумажный хлам.       В этот момент динамики планшета издали резкий, сухой звук — щелчок включаемого микрофона, за которым последовало тяжелое, сдавленное дыхание. Рука с зажатым в ней стаканом остановилась в паре сантиметров от мусорного пакета. Я медленно поднял взгляд на экран.       На записи не было ни локаций, ни нарядных туристов, ни постановочного света. Было только лицо Вэй Усяня, снятое крупным планом, почти интимно. Знакомый кадр… Камера дрожала, словно ее держали в руках. Кадр засвечивал мертвенный, технический свет фонаря.       Вэй Усянь прижимался затылком к сырому камню.       Я прибавил громкость. Сначала послышался шепот. «Фиксируй точку. Давление в норме». Затем женский голос: «Отлично. Начинаем тест». Раздался низкий, утробный гул, тот самый звук, который я слышал неделями, и громкий металлический лязг.       Тело Вэй Усяня содрогнулось. На шее стянулась черная нить и рядом с его лицом вздымилось облако белой взвеси. Зрачки расширились до предела, заполнив радужку; он открыл рот в безвучном крике, закрыл лицо, и камера дернулась вверх. Объектив сфокусировался на потолочных сводах, где в полумраке застыли лики святых. Запись оборвалась статическим шумом.       Я отшатнулся. Комнату освещал лишь синий свет экрана. Это была задокументированная агония, которую кто-то сохранил в архиве.       — С ним что-то сделали, — прошептал я, чувствуя, как внутри закипает ярость.       Я скопировал файл на защищенный диск, схватил пальто и рванул вниз.       Фрески, которые запечатлелись на последнем кадре, были из Южного крыла. У каменного мученика ползла характерная трещина через левый глаз. Когда я поднял фонарь, луч выхватил его из темноты. На видео тяжелое дыхание Вэй Усяня имело специфическое, коробочное эхо, характерное для замкнутых ниш с определенным углом свода. Встав в нишу, под святым, я крикнул, и резонанс, вернувшийся от стен, был идентичен тому, что я слышал на записи через наушники.       Я обернулся на кладку и всмотрелся. При строительстве этого сектора использовали редкий сорт известняка с вкраплениями розового кварца. На записи камень за головой Вэй Усяня имел специфический блеск. Я нашёл этот блеск в камне. Это была геологическая подпись места, которую невозможно подделать. Я прижал ладонь. Совпадение рисунков, угла падения тени, звука и материала были абсолютными. Это была та самая колонна, которая стала свидетелем агонии, и которая теперь казалась подозрительно теплой.       Я присел. Чуть ниже, у самого пола, была едва различимая гравировка: «S. 17.21:00».       «Сентябрь, семнадцатое число, девять вечера». Я посветил выше и увидел, что швы между камнями заполнены тем самым белым пигментом, который я таскал в ведре.       Я достал из кармана складной нож и осторожно ввел его в межблочный шов. Лезвие наткнулось на что-то твердое и издало едва слышный высокочастотный звон. Я аккуратно вычистил крошку, пока из глубины кладки не показался край окисленного металла.       Это был обрубок стальной струны. Я подцепил её кончиками пальцев. Проволока была тонкой, но невероятно прочной. Один её конец был грубо обкусан, а второй уходил глубоко в толщу колонны.       Я потянул за обломок. Струна отозвалась утробным гулом, который прошел через руку и отозвался в зубах.       На изломе струны были черные пятна. Я знал, что это. Кровь, замурованная в известняк на десять лет, превращается в этот специфический минеральный налет.       Я отсоединил струну и спрятал обломок в пустую пачку из-под жевательной резинки. Это было физическое доказательство того, что в Риверхолле есть убийца. Но в то же время это было доказательство того, что Вэй Усянь — не совсем человек.       Я так глубоко ушел в изучение стены, что не заметил, как в коридоре за спиной зажегся свет.       — Ищете изъяны в моей кладке, Ван Ибо? — голос Германа раздался внезапно. Я вздрогнул и выронил фонарь.       Герман стоял позади, опираясь на трость с набалдашником из черного железа. Его лицо было спокойным, но глаза за стеклами очков поблескивали холодным любопытством.       — Я проверяю акустические ловушки, — быстро соврал я, подбирая фонарь. — Здесь странное эхо.       — О, здесь очень странное эхо, — Герман подошел ближе, и его тень накрыла нишу. — Оно повторяет всё, что было сказано в этих стенах десять лет назад.       Герман провел рукой по борозде в камне, которую только что трогал я.       — Вы талантливы, Ван Ибо. Вы видите структуру. Но собор — это не только чертежи. Это память. И иногда память требует, чтобы её не беспокоили.

8

      Вечером я действительно пришёл в корпус к семейству Кроу, но даже когда я слышал «корпус семьи Кроу», я и предположить не мог, что они действительно заняли корпус целиком.       Женщина, мать семейства, поставила передо мной выпечку и тарелки с закусками, раскупорила вино и разлила по стаканам. Меня весь день одолевали сомнения, и я решил начать разговор так же, как его со мной начала Шейла.       — В этом месте никогда не случалось трагедий.       — Верно-верно. Риверхолл тихое место. Кто бы мог подумать, что такое может случиться?       — Вы думаете это убийство?       — Разумеется, несчастный случай. Сколько я сама лично отловила детей у прилеска. Шли, видите ли, купаться. Уж сколько им ни говори… сколько ни говори…       — Всё-таки он был работником, а не ребёнком. Наверняка знал правила.       — Разумеется. Но стоит кому-то предположить, что это убийство, такое начнётся. Я даже не хочу об этом думать.       Я крутил в голове тот видеоряд, как заезженную пленку. Я ловил свое отражение в темных окнах и каждый раз вздрагивал, принимая себя за него. К полуночи уверенность в том, что я в номере один, превратилась в липкий, парализующий ужас: призрак не ушел, он просто стал достаточно тихим, чтобы его перестали замечать.       Ночи проходили очень тяжело.       Почему эхо моего собственного кашля возвращалось с секундной задержкой, словно кто-то там, в темноте, перехватывал звук?       Воздух в номере стал вязким. Мне казалось, что если я резко обернусь, то увижу, как пространство за спиной еще только достраивается. Я трогал шею, там, где возникало ощущение чужого дыхания, хотя между мной и стеной было три метра пустоты. Самым страшным было то, что я перестал доверять своим глазам: каждый раз, когда я моргал, тьма под потолком казалась чуть гуще, чуть ближе, словно она медленно опускалась, чтобы поглотить меня вместе с чертежами.       Утро началось под тридцатиметровыми сводами. Солнце пробивалось сквозь витражи, раскрашивая тарелки с едой. Я сидел с планшетом, на котором были открыты графики вибраций за ночь. Кофе остыл, к нему я даже не притронулся.       Елена потягивала латте.       — Слышали, как утром колокола били? Чистая музыка…       Терри увлеченно скроллил новости археологии.       — Тут пишут, что под северным нефом нашли пустоты, которых нет в кадастре двадцать пятого года. Пойдём глянем после лекции?       Я кивнул, вглядываясь в стакан. Кофе мелко дрожал. Я знал, что это не колокола. Это инфразвуковой пульс, который сегодня стал на 2 Гц ниже.       — Ван Ибо, ты какой-то серый, — заметила Елена. — Опять всю ночь чертил свой Милан?       Я не ответил. Я не мог рассказать им, что ночью проснулся от звука шаркающих шагов. Я сжал в кармане лазерный дальномер. Я проверял зазор между дверью и косяком сегодня утром. За три дня он увеличился на три миллиметра.       В этот момент свет в секторе мигнул. Стандартная проблема перегрузки сети. Но в этой короткой вспышке я увидел фигуру, стоящую прямо за спиной Терри. Неподвижные плечи, голова. Фигура не ела и не разговаривала. Она просто смотрела на меня.       Когда свет включился, его уже не было. Я судорожно схватил свой бокал с вином, чтобы унять дрожь в руках, но замер. На поверхности вина плавала белая пленка. Это не был осадок. Это была мелкая, как пудра, меловая пыль, которая осыпалась из-под капители колонны над нашим столом.       — Снова перебои, — Терри задрал голову к лампам. — Надо проверить, шеф.       — Тебе плохо? — Елена коснулась моей руки.       — Нам нужно уйти, — выдохнул я. — Здание перегрето. Оно расширяется. Вы слышите звук?       Терри прислушался, но покачал головой:       — Это просто басы органа. Расслабься.       В тот же день мы в очередной раз потерялись. Елена просто зашла за колонну в обсерватории, и её не могли найти пятнадцать минут. Когда она вышла, она была бледной. «Я звала вас, — тихо сказала она. — Я видела вас в десяти метрах, но вы не слышали. И там… в пролете между стеллажами… мне показалось, что кто-то указывал мне путь не туда».       Когда мы наконец воссоединились у лифта, я заметил на плече Терри белое пятно.       — Где ты прислонился?       — Да там, в нише у архива… какой-то парень помогал мне найти дорогу, — беспечно ответил Терри.       Уже вечером, когда мы собрались в библиотеке, и Терри с Еленой обсуждали планы на завтрашний день, я рассказал им о парне, который безумно похож на погибшего техника Вэй Усяня, о том, как встретил его ночью на веранде, и о том, как он меня преследовал все эти дни. О найденных записях я умолчал.       — Ван Ибо, ты просто переутомился, — засмеялась Елена. — Это отель на пять тысяч мест. Тут сотни рабочих, техников, уборщиков. Твой призрак просто отрабатывает ночную смену.       Я промолчал. Я должен был рассказать, что видел и что нашёл, но не смог.       К ночи мы вернулись в корпус. Я заперся в номере, включил свет, лазерные уровни прошили темноту комнаты зелеными нитями.       Я лежал в кровати и смотрел в дубовый потолок. Гул здания становился громче, превращаясь в низкое, утробное рычание. Утром я всегда проверял одно и то же: остались ли вещи на прежних местах, заперта ли дверь, не появились ли белые разводы.       На сегодняшний день безопасность отелей абсолютна, но я чувствовал себя беззащитным. Сегодня на глянцевой поверхности планшета, оставленного на прикроватной тумбе, я снова обнаружил белый отпечаток пальца, лишенного кожного рисунка.       Я не стал его стирать. Я смотрел на него, пока глаза не начало резать от сухости. Мне казалось, что если я посмотрю в зеркало, то увижу за плечом человека. Собор давил своей древностью. Отель здесь — лишь мимолетная плесень на теле вечности.       Я залез под одеяло, чувствуя себя ребенком, но даже так ощущал, как меняется плотность воздуха в номере. Кто-то стоял у окна. Кто-то, кто не отражался в зеркале, но чье присутствие заставляло пыль в воздухе оседать медленнее.       Паранойя стала моим единственным собеседником. Я перестал выходить из номера, но собор всё равно проникал внутрь: через вентиляцию, несущую запах сырого камня, через трещины в стенах, из которых крошилась известь. Я начал видеть Его в любой вертикальной линии. Складка тяжелой портьеры, тень от колонны, темный проем приоткрытого шкафа — всё приобретало очертания высокого, складного силуэта.       Елена поправила штору, скрывая вид на ребра собора.       — Ибо, ты архитектор с мировым именем в будущем, а сейчас ведешь себя как студент-недоучка, — она резко повернулась. — Мои коллеги потратили полгода, чтобы вписать эти жилые ячейки так, чтобы они выглядели как часть искусства. А ты говоришь, что в окна заглядывают мертвецы? Ты понимаешь, что если эти слухи дойдут до заказчика, проект по ревитализации соборов закроют по всей Европе?       — Я забочусь о безопасности, Лена, — тихо ответил я. — О той безопасности, которую не гарантирует твой «умный дом».       — Безопасность — это пожарные выходы и работающая вентиляция, — отрезала она. — А то, что ты делаешь, — это саботаж. Терри уже дважды перенастраивал нивелир, потому что ты сбиваешь ему общую сетку замеров своими ночными вылазками. Мы здесь работаем, Ибо. Мы — архитектурное бюро, а не охотники за привидениями.

9

      Это снова произошло в самую мрачную ночь, когда Риверхолл еще казался не отелем, а декорацией к затяжному кошмару. Я увидел его в конце коридора. Он просто стоял и смотрел, как я в панике пытался приложить карту к замку.       Я не спал уже несколько суток, и очередной поздний вечер сидел в круглосуточном баре в восточном крыле, сжимая чашку остывшего кофе. В полупустой зал вошли Герман и Шейла. Герман не прошел мимо и мягко опустился в кресло напротив.       — В этом здании трудно сохранять рассудок, господин архитектор?       Я вскинул голову. Мне отчаянно нужно было выговориться кому-то, кто не назовет сумасшедшим.       Шейла села рядом, положив на стол изящную сумочку. Герман заказал мне крепкий бренди. Он доверительно наклонился и прошептал:       — Здание выбрасывает пугающие образы, когда оно нестабильно. Если вы расскажете, где видите аномалии, мы сможем помочь.       Рядом с ними холод собора отступил.       Я смотрел на статую «Пленника» Микеланджело за спиной Германа. Мужчина срастался с камнем и пытался высвободиться, но медленно становился частью опоры.       — Я действительно вижу то, что не могу объяснить.       Герман торжествующе улыбнулся и водрузил руку на мое плечо.       — И я когда-то видел. Старый генератор в подвале, которому давно не меняли подшипники, иногда вызывает галлюцинации… — и он повторил то, что я уже слышал.       В ту ночь я впервые заснул без снотворного. Я нашел союзников. Пока вечерами мы пили чай с полынью, я в деталях описывал Шейле тот самый поворот в трифории, где я видел Его.       Елена ворвалась без стука, использовав мастер-ключ. Она была в своем рабочем костюме, резкая и пахнущая дорогим парфюмом, который в этой душной комнате казался почти агрессивным.       — Это уже не смешно, Ван Ибо! — она с грохотом бросила папку с отчетами на стол, поверх чертежей подвалов. — Терри один калибрует датчики, я два часа ждала тебя на сверку рендеров, а ты сидишь здесь с запертой дверью!       Я вскочил, начал судорожно вынимать из-под сумки Елены все листы, сворачивать и складывать под стол.       — Я занят расчетами, Лена! — выкрикнул я. — В здании аномальные шумы. Я не могу выйти, пока не пойму, откуда идет этот звук.       — Шумы? — Елена подошла вплотную. — Ты боишься теней, Ибо. Терри говорит, ты шарахаешься от каждой колонны. Ты постоянно пропадаешь, а когда возвращаешься, на тебя страшно смотреть. Ты ведешь себя точно так же, как…       Она осеклась.       — Ты ведешь себя как человек, который вообразил себе тайную жизнь, чтобы не заниматься реальной работой! — закончила она. — Нам нужно сдавать этап через три дня. Если ты не выйдешь из этой комнаты и не начнешь вести себя как ведущий архитектор, я доложу в бюро, что ты не справляешься.       — Ты не понимаешь! — я схватил её за плечи, и Елена вздрогнула. — Здесь кто-то есть. Что-то… иное. Оно смотрит на меня из стен. Я не могу работать, когда чувствую на себе этот взгляд!       Елена резко сбросила мои руки.       — Здесь никого нет, кроме нас, туристов и персонала. И если ты не перестанешь прятаться от своих фантазий, ты потеряешь этот проект. И нас как команду — тоже.       Она развернулась и вышла, оставив дверь открытой. Я смотрел ей в спину, чувствуя, как рассудок окончательно проигрывает битву. Для Елены я стал неврастеником, срывающим сроки.       Я вышел во двор, надеясь, что открытое пространство ослабит приступ паранойи. Я стоял среди роз и гиацинтов и смотрел вверх. Удивительное зрелище, действительно, всё ещё цветут. За периметром поднимался туман, и серые шпили вонзались в низкое небо.       Из-за запаха цветов начало казаться, что воздух стал слишком плотным. Я посмотрел на свои ботинки: на черной полированной коже осел знакомый налет.       Вдалеке я снова увидел его. Серый силуэт на фоне ярких гиацинтов выглядел как выцветшая фотография. Он медленно опустился на колени прямо в клумбу.       Я бросился туда. Под ногами захрустели заиневшие корки бутонов. Добравшись до места, я увидел, что гиацинты мертвы. Они не просто завяли, их засыпали мелом по самые бутоны и превратили в белые гипсовые изваяния.       За поворотом метнулись длинные волосы.       Я рванул следом, ко входу, и выкрикнул, что есть мочи, прежде чем завернул за поворот:       — Вэй Усянь!       Эхо взметнулось вверх и на сотни метров вперёд, и я увидел изумленное лицо, обернувшееся на меня. Он стоял с коробкой.       — Если ты про цветы, — заговорил он неловко. — Я случайно обронил мел. Почти вся коробка высыпалась. Давай ты не будешь никому об этом говорить?       Он смотрел на меня и осторожно выглядывал из-за угла.       Я не соображал при чем здесь коробка и мел и выпалил:       — Давай поговорим.       Я так давно его не видел, что совсем забыл, что призрак, которого я всё это время боялся, выглядел как обычный человек.       Мы спустились к реке. Вэй Усянь присел у обрыва на корточки. Я смотрел под ноги, на тростник.       — Не страшно тебе тут находиться? — спросил я, потирая колени.       — Почему должно быть страшно?       Он подобрал с земли ветку и принялся ковырять муравьев. Я осторожно присел рядом и не знал, как подступиться к этому разговору.       — Я не знаю, что происходит, и всё это сводит меня с ума, — признался я. — И сейчас я думаю о таких безумных вещах, над которыми ты даже посмеешься. Я просто должен кое-что знать.       Он все ещё молчал, упорнее вдавливая выбегающих из-под камней муравьев в землю, и я чувствовал нарастающее напряжение между нами.       — Ты умер?       Он на секунду оставил бедных насекомых, поднял глаза на реку, но промолчал и снова принялся за своё занятие.       — Я имею ввиду… Ты правда упал в реку и утонул? В смысле… по-настоящему?       — Как ты думаешь, если бы я упал в реку, мы бы сидели здесь?       — Очевидно, нет, — уже я почувствовал раздражение. — Но и при других обстоятельствах не сидели бы.       Он отложил ветку и сложил руки на коленях.       — Надоело? — спросил я.       Он посмотрел на меня.       — Мне нужна твоя помощь, архитектор, — сказал он. — Очень сильно.       — Ты умер?       — Да.