Призрак отеля Риверхолл

1

      Я шел по узкой гравийной дорожке между рядами умерших гиацинтов и думал, что писать в отчете, когда буду выписывать для Вэй Усяня мел. Зачем он ему, мне все ещё было неизвестно и вряд ли даже его причина устроит Германа. Нужно было что-то придумать.       Вдалеке бушевала горная метель, стирая границы между камнем собора и вечными льдами.       Я остановился у края сада, там, где готическая стена жилого корпуса уходила вверх, теряясь в белизне, и привычно поднял взгляд к окну. Сердце пропустило удар. В моем номере горел свет.       Ключ-карта лежала в кармане, а система умного дома настроена на полное обесточивание в мое отсутствие. Но свет жил своей жизнью. Он переливался за стеклом, обрисовывая контуры ламп со стола.       Глядя на это сияние, я почувствовал странное, почти физическое тепло, разлившееся по груди. Вэй Усянь был там.       На стекле я увидел движение. Тень, высокая и тонкая, задержалась у окна и скользнула к столу.       Я зажмурился и глубоко вдохнул ледяной воздух. Это точно не мираж. В мире биометрии и тотального контроля, я нашел то, что нельзя оцифровать: таинство. Когда я снова открыл глаза, окно было темным. Только зеленый луч нивелира продолжал ровно резать тьму моего номера.       Я опустил взгляд на тимпан, изображавший «Страшный суд». Распространеный сюжет для готики, конец земной истории и второе пришествие Христа. Разделение на праведников и грешников, назидательно смотрящих со входа в храм.       Тюль в окне Терри пошевелился, я бросил последний взгляд наверх, и поспешил скрыться.       Весь день мы с Терри провели в тесных технологических зазорах между сводами и подвесными потолками. Нам пришлось ползать на животе в пыли, которой сотни лет, и замерять трещины. Терри, полный профессионального азарта, заставлял меня залезать в самые узкие щели, чтобы подтвердить его расчеты по деформации. В горле першило от пыли.       Я возвращался в жилой блок уже после заката. Колени саднило, брюки стёрлись. Терри ушел вперед, полный энергии, оставив меня одного в пустом коридоре. «Шеф, я скину отчет к полуночи!»       Пальцы дрожали. Весь день я сжимал дальномер, боясь уронить его в пустоту между перекрытиями.       Нарядные туристы, идущие на поздний ужин, брезгливо огибали меня, принимая за нерадивого рабочего. Мерцающие платья, бархатные пиджаки. Пожилой мужчина, поправляя запонки из белого золота, важно вещал о чём-то своим спутникам. Он прошел в двух шагах, обдав облаком табака, и даже не заметил. Я видел свое отражение в матовых панелях: поседевшие от осевшей извести волосы, тёмные круги под глазами, грязный, осунувшийся. Вдруг рядом с моим отражением появился ботинок. Я остановился, но не было сил даже поднять голову.       А потом кто-то задрал мой подбородок так высоко и резко, что я увидел малую Розетку.       — Как не посмотрю на тебя, всё время взгляд по полу волочишь, — заговорил знакомый голос. — Не видел её, да?       — Как-то не обращал внимания… — сконфузился я, отвёл взгляд от розетки и отстранился.       Вэй Усянь откинул капюшон. При свете диодных ламп его лицо больше не казалось плоским и призрачным, оно было изборождено тонкими линиями, как чертеж, выполненный на старом пергаменте.       — Ты же архитектор, — фыркнул он. — Замечать детали — это твоя работа.       Он взял меня за руку и потянул на лестницу.       — Идём.       Я поплёлся, но думал о том, что должен ещё раз напомнить Терри отправить отчёт, и о том, что должен извиниться перед Вэй Усянем. Или он передо мной? Я не знаю. Мы не обсуждали то, что произошло между нами.       Вэй Усянь завёл меня в неприметную нишу за тяжелой бархатной портьерой. Там, скрытая от глаз туристов, была дверь, обитая сталью.       — У меня совсем нет сил на это, — сказал я, но он втянул меня внутрь и, осмотревшись, медленно и бесшумно прикрыл дверь.       Я оказался на ступенях, стертых веками. Никакой диодной подсветки, только густой сумрак.       — Лучше веди себя тише. Думаю, сил объясняться охране, что ты тут делал, у тебя ещё меньше.       Мы поднялись по прохладной винтовой лестнице и выбрались на узкую галерею на высоте около двенадцати метров. Далеко внизу горели прожектора. Люди там казались медлительными жуками. Это был трифорий, средний ярус внутри стены. Я шёл, прижимаясь плечом к холодному камню и стараясь не смотреть вниз.       Воздух в трифории был неподвижным и горьким от пыли. Путь закончился тупиком. Вэй Усянь указал на вертикальный ряд каменных выступов, декоративных кронштейнов, поддерживающих пяты сводов. В свете прожекторов стена казалась бесконечной скалой, уходящей в черное небо нефа.       — Ты с ума сошел? — я отступил на шаг. — Это пятнадцать метров свободного лазания. Там нет страховки, нет лесов. Один скол — и я труп.       — Ты архитектор, Ибо, — он стоял вплотную к стене, его пальцы уже нашли опору в глубокой резьбе барельефа. — Ты знаешь, как распределен вес в этих камнях. Ты знаешь, за какой выступ можно держаться, а какой лишь декорация.       Я посмотрел на руки. Я вспомнил Терри с отчетом и Елену, которая сейчас наверняка проверяла прочность новых перил в люксе. Они бы назвали это самоубийством. Я представлял как тело падает на зеркальный пол атриума.       — Если я упаду… — начал я.       — Я тебя поймаю, — ответил Вэй Усянь.       В его голосе было столько твёрдости, что, вопреки рассудку, я вслед за ним вытянул руки вверх и нащупал выступ. Камень был обжигающе холодным. Я сжал пальцы, чувствуя, как он впивается в кожу; поставил ногу и, собравшись духом, подтянулся. На секунду тело зависло в воздухе. Весь мой вес теперь держался на кончиках пальцев и одном носке. Суставы пальцев протестующе хрустнули.       — Выше. Хватайся за складки плаща святого. Там глубокая каверна.       Я оторвал руку от опоры, на мгновение оставшись в крайне неустойчивом равновесии. Сердце в этот миг ударило с такой силой, что в глазах потемнело. Я вслепую нащупал плащ. Камень там был выщерблен временем и образовал идеальный карман для пальцев.       Я подтянулся выше, окончательно покидая зону, где ещё можно передумать. Теперь я был частью барельефа. Я вогнал пальцы глубже в трещину, под ногти забилась крошка известняка. Я начал свое восхождение, оставив страх внизу, на идеально отполированном мраморе отеля.       Нам пришлось карабкаться по слепой зоне, свет от прожекторов не достигал этой высоты.       Я двигался рывками. Ботинки скользили, пока я не нащупал узкий технический шов.       Я посмотрел вниз. Пол отеля с его яркими огнями казался далеким дном. Голова закружилась. Пальцы ослабли.       — Не смотри вниз, — послышался голос сверху. — Смотри только на то, за что держишься.       Я закрыл глаза и прижался щекой к холодному камню. Я услышал гул. Низкий частотный рокот, который шел из самой глубины Риверхолла.       Я карабкался, используя старые железные скобы, вбитые в стену, пока не почувствовал лицом ледяной сквозняк. Когда я, наконец, ввалился на крошечный карниз рядом с Вэй Усянем, меня трясло от адреналина и холода. Но когда я поднял глаза, перед лицом сияла малая розетка трансепта.       Это было место, где сходятся все силовые линии крыла. Мы сидели в нише за спиной у статуи пророка, каменные одежды скрывали нас от любого взгляда снизу.       Вэй Усянь сидел, свесив ноги в пустоту, и смотрел на Розетку. С этой дистанции она не казалась окном. Это была гигантская шестерня из стекла и свинца. Вэй Усянь взял мою руку и заставил коснуться рамы. Я почувствовал зуд в кончиках пальцев. Окно гудело, как трансформаторная будка. В лучах лунного света миллиарды пылинок устремлялись к свинцовым жилам витража, прилипая к ним, словно железные опилки к магниту. Вибрация была такой силы, что зубы начали ныть. Старые витражи в свете зимней луны казались гигантским, застывшим ледяным цветком.       Мы сидели плечом к плечу в этой тесной нише. От одежды Вэй Усяня исходил сухой, минеральный холод.       — Люди внизу думают, что это просто стекло и свинец.       Я посмотрел на него, но ничего не сказал. Для меня это и был — стекло и свинец.       — Когда инфразвук достигает пика, Розетка вибрирует. Мельчайшие частицы пыли слипаются, тяжелые хлопья оседают на пол, и очищенный воздух продолжает циркулировать. Розетка, можно сказать, вытряхивает пыль из воздуха.       — Невозможно, — посмеялся я.       Вэй Усянь улыбнулся, но молчал. В тишине я обдумал свои слова еще раз.       — Если это так… это инженерная магия, — сказал я, накручивая на палец пыль с карниза.       — Во внутреннем дворе есть дендрарий, — внезапно сказал он. — Это ещё одно место, которое я хочу тебе…       Я перебил его.       — Серьёзно?       Он развернулся на меня и удивленно выдохнул:       — У тебя окна на него выходят.       — Стало быть, я его не заметил…       Внизу, в нефе, проплыл бесшумный дрон-патрульный, освещая пол красным лучом, но здесь, за спинами святых, я впервые за все время в Риверхолле почувствовал себя в безопасности. Я сидел рядом с призраком и обсуждал сопротивление материалов так, словно мы были старыми друзьями, спрятавшимися на чердаке.       — Ты всё еще ищешь формулу, архитектор? — голос звучал мягко и был лишен того пугающего эха, что преследовало меня в коридорах.       Наш разговор кружил голову. Страх исчез, уступив место почти студенческому азарту.       — Ты читал мой диплом? — я почти коснулся локтем серой ткани его куртки. — Ты нашёл что-то?       — Нет, но честно пытался. Неудивительно, что ты потратил на это столько времени.       Вэй Усянь принялся рассказывать, как меняется натяжение нервюр под весом снега на крыше, и я слушал, завороженный. Это словно была беседа двух архитекторов, понимающих друг друга с полуслова.       Я смотрел на длинные волосы, на его горящие глаза. В этом была страсть, безумная преданность, которую я видел когда-то в глазах своей матери. Это пугало и притягивало. «Это опасно», — думал я, чувствуя, как сердцебиение учащается. И я чертил Миланский собор еще ожесточеннее, пытаясь заглушить этот опасный зов разумом.

2

      Я сидел спиной к стене, контролируя взглядом весь периметр коридора.       — Ибо, ты снова в астрале? — Елена постучала вилкой по краю бокала. — Терри уже пять минут рассказывает про аномальное давление в восточном коллекторе, а ты смотришь на ту колонну так, будто она сейчас заговорит.       — Извини.       В этот момент Терри, который как раз потянулся за бутылкой воды, замер. Его взгляд застыл на темной галерее второго яруса.       — Стойте… — Терри прищурился. — А это еще что за фокусы?       Я медленно обернулся и похолодел. Там, в глубокой тени аркады, до куда не доставали лампы, стоял он. Он стоял у самого края, положив руку на каменный парапет.       Но странность была не в нем.       — Вы видите это? — прошептала Елена, откладывая бумаги. — Там, наверху. Воздух… замерзает.       На глазах у друзей в абсолютно сухом и теплом помещении вокруг его фигуры начал материализоваться туман. Но это был не пар и не пыль. Свет от рекламных экранов, проходя через зону, где стоял Вэй Усянь, начал преломляться. Витражи, колонны за его спиной, все пошло зигзагами, словно через толстое кривое стекло.       — Это что, сбой голограмм? — Терри вскочил, нащупывая в сумке планшет. — Там же нет проекторов! Это выглядит как температурная линза. Там должен быть чудовищный перепад давления, чтобы так исказить свет!       Я видел, как Вэй Усянь слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к нашему разговору. Он знал, что если Терри достанет все свои приборы, он зафиксирует нечто, что невозможно будет объяснить сбоем.       — Терри, сядь, — резко сказал я, хватая его за рукав. — Это просто термический поток от кухни. И там вентиляция. Теплый воздух встречается с холодным, обычная конвекция.       — Вентиляция в другой стороне, Ибо! — Елена вглядывалась в тень. — Тебе не кажется, что здесь стало слишком тихо?       Действительно, шум ресторана: звон приборов, смех туристов, вдруг отдалились, превратившись в бубнение, словно нас накрыли невидимым колпаком. Я чувствовал, как Вэй Усянь ждет. Это был наш общий секрет, тайна, которую друзья не должны были узнать.       — Ребята, вы просто переутомились, — я нарочито громко рассмеялся, перекрывая давящую тишину. — Мы оглохли от громкой музыки вчера у Кроу. Пойдемте в бар, здесь душно.       Я практически силой заставил их отвернуться. Когда Терри через секунду всё же вскинул планшет, чтобы сделать снимок, на галерее уже никого не было. Свет падал ровно, и пространство снова стало плоским и понятным.       — Странно, — пробормотал Терри, глядя на пустой экран. — Датчики показали скачок холода до минус пятнадцати в той точке. На полсекунды. Это физически невозможно.       — Это Риверхолл, Терри, — я пошел вперед. — Здесь возможно всё, чего нет в твоих учебниках. Пойдемте уже.       Я шел первым, чувствуя на затылке взгляд Вэй Усяня.       В другой раз, ночью, в библиотеке, Вэй Усянь нашел старую чернильницу, в которой вместо чернил была густая белая паста. Он подозвал меня и жестом попросил закатать рукав.       Он начал рисовать на предплечье узоры, схемы воздушных потоков собора. Его прикосновения были невесомыми, почти дразнящими.       Я смотрел, как тонкие пальцы выводят линии на коже. Вэй Усянь иногда замирал, вглядываясь в мое лицо, и в его глазах отражался свет единственной свечи. Когда рисунок был закончен, он подул на кожу, чтобы мел подсох.       — Теперь ты часть северного крыла, — засмеялся он, и его пальцы скользнули выше, к локтю, задерживаясь там чуть дольше, чем требовала игра.       — Как ты думаешь… в отеле могут быть катакомбы? — внезапно спросил он.       — Ты видел их чертежи в моей комнате.       — Н-нет, — Вэй Усянь отшатнулся, мы посмотрели друг на друга, и, прервав зрительный контакт, он сказал: — Да.       И снова прильнул к моему плечу с кисточкой.       — Мне было любопытно… Извини.       — Так почему ты спросил? Хочешь что-то узнать?       — Да, — тихо и неуверенно ответил он. — Как продвигается работа над темой диплома? Находка помогла тебе?

3

      Я чувствовал себя так, будто внутри наконец-то сошлись оси. Резонанс здания перестал быть враждебным. Я ходил по коридорам Риверхолла с дурацкой улыбкой, и даже едкие замечания Елены по поводу моих заоблачных смет не могли испортить мне настроение.       Я закончил работу пораньше. Мой план был безупречен: я заварил термос крепкого чая, взял теплую куртку и отправился к нашей колонне в северном нефе. Я был уверен, он придет.       Я просидел там три часа. Сначала я нетерпеливо притоптывал ногой, вслушиваясь в каждый шорох. Потом просто ждал, глядя на то, как закатное солнце окрашивает камень в золото. Каждый раз, когда открывалась тяжелая дубовая дверь, мое сердце совершало кульбит, но это были лишь студенты или горничные.       «Он просто занят, — убеждал я себя, возвращаясь в номер. — У него свои призрачные дела. Он придет ночью».       Но ночью за дверью была только глухая, ватная тишина.       По истечению дней воодушевление начало сменяться зудящей тревогой. Я не мог сосредоточиться. Чертежи расплывались перед глазами, превращаясь в призрачные очертания его лица. Я поймал себя на том, что хожу по библиотеке кругами, надеясь, что он материализуется между стеллажами.       — Шеф, ты в порядке? — спросил Терри, когда я в третий раз за час уронил карандаш. — Ты какой-то… дерганый.       — Кофе перепил, — буркнул я, не глядя на него.       Вечером я снова искал Вэй Усяня. Я обошел все наши места. Пусто. Риверхолл казался вымершим, хотя вокруг сновали люди. Без Вэй Усяня здание стало плоским. Весь тот объем, который я чувствовал рядом с ним, схлопывался, стоило тому исчезнуть.       Я всё еще ждал, всё еще прислушивался к каждому звуку.       Я не понимал, что пошло не так. Почему он снова захлопнул эту дверь перед моим носом, даже не предупредив?       Я выходил из комнаты с четким, почти научным планом случайной встречи, но Риверхолл раз за разом обыгрывал меня на моем же поле. Я шел по переходам, и тишина собора казалась издевкой.       Я заглянул в библиотеку. Воздух там был неподвижен, пыль застыла в лучах лампы, и даже из стеллажей не доносилось никакого шороха. Я поднялся на хоры, надеясь увидеть его с высоты, случайно пробегающим мимо, но встретил лишь безучастный мрамор и безликую толпу.       В какой-то момент я поймал себя на том, что стою посреди пустого нефа и просто кручусь на месте, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Я, человек, привыкший к точности, чувствовал себя потерявшимся ребенком. Где он? Как можно двигаться так быстро, чтобы не оставить никаких следов?       Я проверял двери — заперты. Я прислушивался к вентиляции — чисто. Вэй Усянь исчезал вопреки всем законам навигации, которые я знал. Это выбивало почву из-под ног. Каждый раз, когда я находил пустое место там, где секунду назад мне виделся его силуэт, я начинал сомневаться в собственном зрении.       Я прислонился лбом к прохладной стене в галерее. Сердце колотилось не от бега, а от этого изматывающего чувства «почти». Я был почти рядом, я почти слышал его шаги, я почти ощущал его присутствие. Но это «почти» не давало результатов.       Я чувствовал себя глупо. Ведущий архитектор, приехавший спасать историческое наследие, теперь бродил по ночным коридорам, вглядываясь в тени, как влюбленный подросток. Это унижало меня. Почему он делает это со мной?       Я терял контроль над ситуацией, над работой, над самим собой. Его небытие в эти часы было куда более властным и громким надо мной, чем присутствие всех постояльцев и коллег вместе взятых.       Я побрел к себе, чувствуя себя абсолютно разбитым.       Первую неделю я списывал всё на его обычные причуды. Я замирал у каждой колонны, прислушивался к шороху за стеллажами библиотеки и намеренно задерживался в Трапезной, гипнотизируя входную дверь. Я ждал этого рваного ритма шагов.       Но Вэй Усянь не приходил.       Неделя сменилась второй, и беспокойство, поначалу острое, начало сменяться раздражением. Меня бесило, что он так легко выбил меня из колеи, а теперь просто стерся.       Затем пришла обида. Тихая, саднящая, как мелкая крошка известняка в ботинке.       Я с силой захлопнул папку с чертежами, когда Елена спросила, почему я хмурюсь.       — Мы не укладываемся в график — бросил я. — Сегодня сверхурочно работаем.       — Снова? — вздохнула она.       Постепенно Риверхолл начал выпрямляться. Без Вэй Усяня здание стало просто грудой камня и стекла. Я перестал искать тени. Мое утро начиналось с холодного душа, крепкого кофе и бесконечных таблиц. Я нагнал все сроки. Терри больше не жаловался на мои капризы, а Елена одобрительно кивала, видя мою стопроцентную вовлеченность в сметы. За исключением переработок, которые им двоим не нравились.       Я привык к этой рутине.       Мои вечера стали предсказуемыми: чертежи, проверка датчиков, сон без сновидений. Стеклянная лестница больше не казалась мостом в иное измерение, теперь это был просто сложный инженерный узел, требующий замены креплений. Я перестал вздрагивать от каждого сквозняка.       Мне стало лучше. Без этих сумасшедших погонь по этажам, без этого вечного чувства, что я схожу с ума. Мир снова стал плоским, логичным и серым.       Но иногда, закрывая глаза перед сном, я всё еще чувствовал тепло на плече. И в этой мертвой, правильной тишине Риверхолла я понимал: я не привык. Но я научился делать вид даже перед самим собой: мне не нужен этот невыносимый, неуловимый покойник.

4

      Терри вытащил меня на внешнюю галерею. Ему нужно было проверить один из угловых сейсмодатчиков, а мне хотелось вырваться из душного лофта.       Мы стояли на узкой кованой лестнице, которая змеилась по внешнему контуру северной башни. Ступени покрылись слоем обледенелого снега. Терри отказывался застегивать пальто для свободы движений, и концы кашемированного шарфа бешено трепал горный ветер.       — Шеф, если я поскользнусь и сломаю шею, пообещай, что на моих похоронах не будет этого отельного вина! — Терри перекрикивал свист ветра.       Он был навьючен приборами: через плечо висела сумка с лидаром, в одной руке он сжимал планшет, а другой цеплялся за обледеневший поручень. Его челси из полированной кожи безнадежно скользили, и Терри балансировал, напоминая пьяного акробата.       Он на секунду замер и осветил фонариком заснеженную морду горгульи.       — Глянь, это же чистый киберпарк тринадцатого века!       Снег забивался ему за воротник, прическа, на которую он потратил утро, превратилась в мокрый хаос.       Мы остановились на крошечной площадке, где ветер на секунду стих. Вокруг воцарилась синяя тишина гор. Снизу, из окон Риверхолла, пробивался теплый свет. После всех замеров Терри достал из внутреннего кармана фляжку с коньяком и протянул мне.       — Для калибровки сосудов, шеф!       Его пальцы в тонких кожаных перчатках покрылись инеем. В этот миг я почувствовал к нему острую нежность; к этому парню, который так пытался сохранить лоск на заснеженной башне.       — Идем вниз, Терри, — я тронул его плечо. — Ты весь в снегу. Елена нас убьет, если мы простудимся.       — Пусть убьет, — Терри широко улыбнулся, поправляя сбившийся шарф.       Когда мы, наконец, ввалились в теплое чрево Риверхолла, обернулись все. Терри представлял зрелище душераздирающее и комичное. Его пальто из шерсти потемнело от влаги, шарф висел мокрой тряпкой, а один из карманов был доверху набит снегом. Хуже всего выглядели его челси: соль и ледяная крошка превратили полированную кожу в нечто серое и сморщенное.       Елена уже ждала нас в лобби, скрестив руки на груди. Её взгляд медленно переместился с безупречных часов Терри на его промокшие ноги и остановился на мне.       — Вы двое — идиоты, — констатировала она. — Терри, ты видел себя в зеркало? Ты похож на мокрого пуделя, который пытался ограбить строительный магазин.       — Это научный поиск, Лена! — Терри выпрямился, пытаясь сохранить достоинство, но в этот момент из его рукава вытекла струйка талой воды. — Мы зафиксировали обледенение водостоков. Это критично для статики! И вообще, это пальто самоочищающееся… должно быть.       Он начал отряхиваться, разбрызгивая капли вокруг. Я молча наблюдал, как Терри стряхивает снег с титановых часов, при этом едва не роняет планшет.       — Самоочищающееся? — Елена сделала шаг вперед и брезгливо сняла с его плеча прилипший пожухлый лист, занесенный ветром с гор. — Терри, у нас через двадцать минут совещание с администрацией. Ты собираешься идти туда в виде талого сугроба?       — Я высохну! — Терри блеснул глазами и выудил из кармана замерзший датчик. — Шеф, скажи ей! Мы нашли точку, где звук уходит наружу. Это прорыв!       Елена закатила глаза.       — Идите в номер. Оба, — вздохнула она, махнув рукой в сторону лифтов. — Терри, если я увижу хоть одну белую полоску соли на твоих ботинках, я заставлю тебя перечерчивать план Риверхолла вручную. Нет, не план. Разрез.       — Слушаюсь! — Терри отсалютовал и едва не задел штативом проходящего мимо официанта.       Мы поплелись к лифтам. Я чувствовал, как за нашими спинами Елена провожала нас взглядом.       Гудел мощный отельный фен. Терри, облаченный в один лишь махровый халат с золотым логотипом Риверхолла, с остервенением направлял струю горячего воздуха на свои брюки-чинос.       — Если на кашемире останутся катышки… — ворчал Терри. — Ван Ибо, проверь мои челси! Там на мысках соль проступила?       Я сидел на краю стола. Перед глазами все ещё стояла Розетка. В луче фонаря от свинцового переплета разбегались древовидные трещины. Здание не просто гуляло, оно трещало по живому.       — Брось ты эти тряпки, — тихо произнес я. — Трещины на северной башне пошли глубже. Внешний контур розетки больше не держит нагрузку.       Терри выключил фен. Он посмотрел на меня, и его взгляд тут же лишился привычного веселья.       — Я видел их, шеф. Просто не хотел пугать Лену. Там деформация на три градуса. Это… много. Даже для такого монстра.       Он снова включил фен, но теперь двигал им медленнее, почти механически.       — Знаешь, что самое паршивое? — крикнул он через плечо. — Температурный датчик на Розетке показал локальный перегрев. Там, в камне, что-то греется. Как будто внутри кладки работает печь.       — Поторопись, — я встал и направился к двери. — Елена ждет.       Терри бросил короткий взгляд на свои испорченные ботинки и молча прибавил мощность фена.       Уже у входа нам сообщили, что ждут одного представителя от команды. Елена и Терри остались снаружи.       Воздух в зале заседаний был пропитан приторным табаком и тем вежливым, едва уловимым высокомерием, которое обычно не предшествует ничему хорошему.       — Его чертежи безупречны, — Герман лениво перелистывал альбом. — В этом и есть прелесть восточного исполнителя. Они как микропроцессоры: никакой рефлексии, только математика.       Они обсуждали меня так, будто меня не было рядом.       Шорох ватмана в тишине казался оглушительным. Акционеры, четверо мужчин в таких же костюмах, как у всех присутствующих, следили за каждым движением Германа, время от времени бросая на меня взгляды, в которых читалось любопытство, смешанное с холодным скепсисом.       — Работа выполнена с… математической точностью, — начал один из них, слегка подавшись вперед. Мистер Блаунт. — Ваши решения по укреплению фундамента, Ван Ибо, действительно впечатляют. Это уровень, достойный лучших бюро.       Он сделал паузу, многозначительно переглянувшись с коллегами.       — Однако, Герман, мы не можем игнорировать культурный аспект, — продолжил он, и его голос стал мягким, как патока. — Риверхолл — это не просто здание, это сердце европейской готики. Есть определенные… тонкости восприятия, дух старого света, если хотите. Мы боимся, что человек с Востока, при всём его несомненном таланте, может не до конца прочувствовать эту кровную связь. Возможно, нам стоило бы привлечь консультанта из Вены или Лондона, чтобы… подправить вектор?       Они улыбались мне, рассыпаясь в комплиментах, но при этом аккуратно вычеркивали меня из списка «своих» просто по праву рождения.       Герман наконец поднял глаза от чертежей. Он не выглядел рассерженным, скорее, слегка разочарованным. Он медленно снял очки и аккуратно положил их на мой план восточного крыла.       — Господа, — произнес он, и в его голосе зазвучал дипломатичный холод, который не допускал возражений. — Вы говорите о чувстве камня так, будто это вопрос генетики, а не профессионализма. Но посмотрите на эти расчеты.       Он постучал пальцем по схеме резонансных узлов.       — Господин Ван Ибо нашел решение там, где ваши европейские консультанты предлагали просто залить всё бетоном и уничтожить акустику. Именно он увидел в Риверхолле систему, а не просто кучу антиквариата. У нас нет варианта лучше, потому что никто другой не рискнул бы так глубоко вгрызться в физику этого здания.       Герман едва заметно улыбнулся мне, и этот жест был весомее любого контракта.       — Я нанял Ван Ибо не для того, чтобы он чувствовал историю так, как мы привыкли об этом болтать за ужином. Я нанял его, чтобы он заставил эту историю стоять твердо еще пару столетий. И он с этим справляется блестяще.       Блаунт осекся, его улыбка на мгновение дрогнула, а затем снова застыла, став еще более льстивой. Акционеры закивали, принимая правила игры. Совещание продолжилось, потекли обсуждения смет.

5

      Я только что закончил переносить на планшет набросок узла из старых планов. Я был так увлечен, что не заметил, как Шейла бесшумно возникла рядом. Сегодня на ней было платье из серого шелка, которое при движении издавало звук, пугающе похожий на шелест одежды Вэй Усяня.       — Вы чертите пустоты, Ван Ибо, — произнесла она вместо приветствия, заглядывая в экран. — Обычно архитекторы чертят стены. Вы ищете то, чего нет?       Я вздрогнул, но тут же расслабился, узнав её голос.       — Это просто моя работа. Убедиться, что здание не развалится.       К этому времени подошли Елена и Терри. Елена несла стопку бумаг, а Терри как всегда обвешался проводами. Они как раз закончили замеры в восточном крыле.       — Ван Ибо, мы потеряли тебя два часа назад! — Елена остановилась, разглядывая Шейлу. — Ой, здравствуйте.       — Познакомьтесь, — я встал. — Это Шейла. Дочь Германа Кроу, владельца Риверхолла и нашего… заказчика, — многозначительно сказал я, обведя взгляд ребят. — Шейла, это мои коллеги, Елена и Терри. Лучшие специалисты, которых я знаю.       Шейла мягко улыбнулась, но её взгляд оставался неподвижным. Она протянула руку Елене.       — Рада знакомству. Ван Ибо много рассказывал о вашем дизайнерском чутье. Он говорит, вы даже склеп превращаете в произведение искусства.       — Ну, мы стараемся сохранить баланс, — Елена была польщена. — Хотя Ван Ибо пугает нас своими теориями, что здание живое, — посмеялась она.       — А разве это не так? — Шейла перевела взгляд на Терри. — Вы ведь инженер, Терри. Вы разве не чувствуете, как фундамент под вашими ногами сопротивляется современным нагрузкам?       Терри усмехнулся, потирая затылок.       — Я чувствую деформацию балок, Шейла. Для меня это вопрос сопромата, а не мистики. Хотя, должен признать, в восточном крыле, у вашего люкса, датчики показывают аномальные скачки. Мы думаем, это помехи от вашей аппаратуры.       — Это не помехи, — Шейла понизила голос, и мы невольно склонились ближе. — Это здание откликается на наше присутствие.       Она снова отстранилась и заговорила как прежде:       — Мы с отцом считаем, здесь есть некий фокус, точка, где все шумы сходятся. Ван Ибо обещал помочь нам её найти.       Я кивнул.       — Будем рады вашему участию, — Шейла коснулась руки Елены. — Заходите к нам вечером на чай. У отца есть старые карты Риверхолла.       Когда Шейла ушла, Елена восторженно прошептала:       — Какая она необычная! Ван Ибо, ты молодец, что нашел такого человека. У неё такие манеры… совсем не как у этих шумных физиков со съезда.       — И аппаратура серьезная, — добавил Терри, глядя Шейле вслед. — Я видел их кофры в коридоре. Тяжелые, из какого-то редкого сплава.       Шейла, отойдя на достаточное расстояние, вытерла руку о шелк платья, ту самую, которой касалась Елены.

6

      Ужин проходил в VIP-ложе Трапезной. Здесь не было музыки — только завывание ветра за стеклом и тихий, ритмичный стук столового серебра. Герман сидел напротив, в безупречном черном френче. В полумраке его лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены собора.       Герман отпил вино и, не сводя пристального взгляда, заговорил:       — Вы знаете, Ван Ибо, я всегда ценил в людях вашего происхождения врожденную дисциплину. Ни одной лишней эмоции, ни одного случайного движения. Это редкий дар, уметь так глубоко прятать хаос внутри порядка.       Мне нечего было сказать ему.       — Вы редкий экземпляр для этих широт, — Герман вращал бокал. — Ваш вид обладает удивительной способностью к симметрии. Несколько месяцев назад здесь был другой юноша… Вы напоминаете мне его, Ван Ибо, — Герман поставил бокал на стол и задумался: — Тот юноша… был другим. В нем была какая-то неистовая энергия. Он не мог сидеть спокойно ни секунды. Его лицо постоянно менялось: гнев, восторг, ужас — всё это проносилось быстрее, чем облака над горами. Слишком много суеты. Вы же — его застывшая копия.       Герман наклонился вперед.       — Ваша мать… В ней было то, чего, к счастью, нет в вас. В её глазах горел непокорный огонь, который заставляет женщин бросать всё.       Слова Германа ударили точно в цель. Я почувствовал, как в горле встает ком. Откуда он её знает?       — Моя мать совершила ошибку, — я говорил ровно, хотя внутри всё кричало. — Я здесь, чтобы исправлять ошибки, а не повторять их. Дисциплина — это всё, что у меня есть.       Герман тонко улыбнулся.       — Именно поэтому я выбрал вас, Ван Ибо. Вы не поддадитесь шепоту собора, как те, кто живет чувствами. Вы достроите его, потому что ваш разум холоднее этих стен. Не разочаруйте меня, став человеком в последний момент.       Я вышел из кабинета Германа, чувствуя в груди тепло от выпитого настоя и ещё более опасное тепло от слов старика.       Я шел по коридору, поправляя манжеты, и впервые за долгое время выстраивал планы по работе, а не личной жизни. Я представлял, как под моим руководством «Риверхолл» станет эталоном мировой архитектуры.       И тут из тени декоративной арки вынырнул Вэй Усянь.       Он возник передо мной, едва не сбив с ног, и его лицо сияло от какой-то новой, нелепой идеи. С волос облаком полетел мел.       — Архитектор! Ты не поверишь! — Вэй Усянь затараторил. — В западном крыле резонирует горгулья! Она звучит как… как испуганная птица! Пойдем, она внизу, у малого сада, ну короче… короче, где подвал! Ты должен это измерить, пока она не замолкла!       Я замер. Вместо привычного сочувствия и интереса я почувствовал резкий приступ раздражения.       На фоне аристократичного покоя кабинета Германа Вэй Усянь выглядел неопрятным. Излишним. Его подвижная мимика казалась кривлянием, а его одержимость поющими камнями — инфантильным бредом, мешающим серьезной работе.       — Перестань метаться, Вэй Усянь, — мой голос прозвучал холоднее, чем обычно. — У меня нет времени на твои птичьи песни. Я только что обсуждал стратегию стабилизации фундамента с человеком, который не прячется по углам.       Вэй Усянь осекся. Его улыбка сползла с лица, сменившись выражением растерянности. Он протянул руку, чтобы стряхнуть пыль с моего рукава, но я отшатнулся.       — Ты пачкаешь меня, — отрезал я. — Ты вечно пачкаешь всё вокруг своим мелом и своими фантазиями. Герман прав: в этом здании нужен порядок, а не твои хаотичные прыжки. Ты ведешь себя как ребенок, Вэй Усянь. Здесь не игровая площадка.       Вэй Усянь смотрел на меня, и его глаза, такие похожие на мои, наполнились обидой.       — Он напоил тебя своим ядом, да? — прошептал он. — Ты теперь веришь, что ты избранный? Что ты — его сын? Ибо, он уважает не тебя. Он уважает твой холодный ум, потому что им удобно затыкать дыры в его безумии.       — Уходи, — бросил я. — Можешь пропасть ещё на неделю. Мне нужно работать.

7

      После того как я вышвырнул Вэй Усяня из своей головы, Риверхолл будто вздохнул с облегчением. Здание перестало казаться мне живым монстром; оно снова стало камнем и чертежами.       Мы с Терри и Еленой забаррикадировались в библиотеке, завалив длинный стол распечатками и пустыми стаканами из-под кофе.       Это был один из тех редких вечеров, когда мы позволили себе быть просто людьми. Терри, закинув ноги на свободный стул, доказывал Елене, что готическая акустика — это прадедушка современных студий звукозаписи.       — Эти своды работают как гигантский эквалайзер, — он размахивал карандашом. — Если мы пустим вентиляцию по этому каналу, здание начнет петь «ля» первой октавы при каждом порыве ветра.       Елена, не отрываясь от монитора, сухо заметила:       — Главное, Терри, чтобы оно не запело в новостной сводке рядом с именем нашего бюро, когда упадёт. Пожалуйста, проверь мой отчёт ещё раз.       — Лена, я уже проверял его четыре раза, — заканючил Терри.       Я поднял глаза от сметы. Впервые за долгое время я не искал никого в темных углах. Я смотрел на друзей, живых, настоящих, надежных. Елена в своем неизменном строгом жакете, Терри с вечно растрепанными волосами и следом от ручки на щеке.       — Здание будет молчать, — отозвался я, и мой голос прозвучал удивительно твердо. — Я всё пересчитал. Резонанс подавлен, — я перевёл взгляд на Елену. — И оно точно не упадёт.       Чуть позже к нам заглянула Шейла. Она принесла поднос с горячими сэндвичами и местными наливками, которые пахли горькими травами. Она подсела к нам, и на мгновение рабочая атмосфера сменилась почти семейным уютом. Мы смеялись над тем, как Терри вчера чуть не свалился в пустой бассейн, и обсуждали, что студенты начали воровать свечи из главного нефа для своих ночных бдений.       Я поймал себя на том, что искренне смеюсь вместе с ними. Обида на Вэй Усяня больше не жгла грудь, она превратилась в фоновый шум, который легко игнорировать, когда рядом те, кто не исчезает бесследно.       — Ты сегодня другой, Ван Ибо, — тихо сказала Шейла, когда Терри и Елена затеяли жаркий спор о качестве мрамора в восточном крыле. — Спокойный. Словно наконец-то из тебя выветрился какой-то яд.       Я лишь кивнул, отпивая горькую наливку.       — Я был немного не в себе, — я сухо улыбнулся.       Я убеждал себя, что привык. Что мне хватает этих голосов, запаха кофе и понятных проблем. Риверхолл был заселен, освещен и безопасен. И если по ночам мне всё еще казалось, что под моими окнами кто-то стоит, я просто списывал это на игру воображения. В конце концов, мертвые не возвращаются, а те, кого ты прогнал сам, обычно имеют гордость не показываться на глаза.       К выходным мы запланировали очередной пикник и звали Шейлу и её брата присоединиться. Ребята вежливо отказались, даже их родители отправили нам письмо с отказом и извинениями.       Но внезапно Кроу передумали.       Шейла и её брат оказались очаровательно неловкими, когда спрашивали, как они могут помочь с приготовлениями, ни имея ни малейшего понятия, что нужно делать.

8

      Накануне в реке нашли ещё одно тело. На этот раз следствие убеждено, что смерть была насильственной.       Тело обнаружил Терри во время планового замера уровня воды в техническом стоке. Это был один из туристов, молодой ученый-физик. В отличие от первого случая, здесь не было красивого окаменения. Горло мужчины было перетянуто стальной струной, возможно, из тех, что используются в роялях; тело билось между размытой бетонной плитой и старой кладкой, словно его пытались использовать как строительный наполнитель.       Терри вызвал меня сразу. Я спустился вниз, и застал картину, как он стоит в ледяном подвале, и свет его часов мечется по стенам, выхватывая то мертвые глаза физика, то безупречно ровные линии нового бетона. Это было высшим кощунством: превратить стройку в плаху.       Белый порошок смешался с сукровицей, застыв на морозе плотной, зернистой коркой. В свете дежурных ламп тело физика, покрытое известью, казалось продолжением стены. Здание словно пыталось залатать повреждения, превращая убийство в грубую реставрацию.       Я разложил чертежи на столе в номере и вывел на планшет данные сканирования, которые прислал Терри. Зеленая сетка цифрового чертежа медленно совместилась с обозначением места находки.       В своей дипломной работе я предлагал заполнить пустоты инертным вязким веществом для поглощения вибрации.       Я вел пальцем по линии фундамента на бумаге. Убийца знал о теневых планах больше, чем я сам.       «— Он читал мой диплом, — прошептал я в пустоту номера. — Он взял мою теорию о том, что здание — живой организм».       Меня прошиб холодный пот. Всё это время я не просто исследовал здание, я маркировал для убийцы слабые места. Замеры, планы, которые я нашёл, ночные прогулки с Вэй Усянем — всё это служило навигатором для того, кто сейчас забивал живых людей в щели фундамента.       Я вскочил, едва не опрокинув стол. На чертеже, поверх узла с телом, карандашом была поставлена галочка. Теперь каждый чертеж казался мне списком жертв.       Я снова склонился над планами, игнорируя гудение ламп. Если смерть физика в узле № 42 была инженерной правкой, то убийца действовал не хаотично. Он шел по вектору нарастания деформации.       Я взял красный карандаш и соединил на чертеже место утопленника и точку в коллекторе, где нашли физика. Линия прочертила собор насквозь, как хирургический разрез.       — Так… — шептал я, и дыхание оставляло пар на бумаге. — Если узел 42 погасил вибрацию в восточном крыле, то теперь напряжение должно было перераспределиться.       Я приложил линейку к центральному нефу. По законам акустики и статики, следующая вспышка должна была произойти в месте, где готическая арка встречается с новой лифтовой шахтой.       Палец замер на секторе № 17. Это была узкая техническая площадка за южной Розеткой. Там, где стальные рельсы лифта вгрызались в древнюю кладку.       Во рту пересохло. Это было идеальное место. Там не хватало именно мягкого уплотнения, чтобы лифты не вибрировали при подъеме. Если забить туда тело и натянуть струну от Розетки до основания шахты, здание обретет долгожданную симметрию. Собор вздохнет спокойно.       Я посмотрел на график дежурств, который Терри прислал утром. Завтра в секторе № 17 Елена планировала устанавливать панорамные датчики для своей VR-модели. Она собиралась провести там несколько часов в полном одиночестве.       Я увидел это как наяву: блестящая стальная струна, тянущаяся из камня, и Елена, чье тело идеально подходит для того, чтобы заткнуть акустическую дыру.       Я действовал на инстинктах, не заботясь о том, насколько безумным выгляжу со стороны. Я ворвался в номер Елены как раз в тот момент, когда она укладывала в кофр свой сверхточный дальномер и VR-шлем, готовясь к выходу в южный сектор.       — Никуда не идешь, — выпалил я, тяжело дыша. Мое пальто было распахнуто, в руках я всё еще сжимал измятую копию чертежа.       Елена замерла с датчиком в руках, недоуменно глядя на меня.       — В смысле «никуда»? Ибо, у нас график. Мы договорились: я снимаю облако точек за южной Розеткой, пока там нет туристов. Если мы не сделаем это сегодня, рендеринг задержится на неделю.       — Я отменяю замеры. И в южном крыле, и в лифтовых шахтах. Всё, — я подошел и буквально вырвал кофр из её рук, захлопнув крышку. — Сектор №17 закрыт для доступа. Техническая авария.       — Какая еще авария? — Елена выпрямилась, её голос стал холодным и резким. — Терри только что проверял телеметрию, там всё чисто. Ван Ибо, что с тобой происходит? Ты всю поездку ведешь себя как параноик. Сначала эти блокировки датчиков, потом твои ночные исчезновения, а теперь ты саботируешь проект, ради которого мы сюда приехали!       — Ты не понимаешь… — я замялся, не зная, как ей всё объяснить, не показавшись сумасшедшим. — Там опасно. Конструкция нестабильна. Вибрации… они могут вызвать обрушение.       — Какие вибрации! — Елена сделала шаг ко мне, её щеки вспыхнули. — Я архитектор, а не декоратор-самоучка, Ибо! Я вижу цифры так же, как и ты. Здание стоит как вкопанное. Если ты решил поиграть в спасителя собора вместе со своим «призраком», делай это в свободное время. Но не смей трогать мою работу!       — Я твой руководитель, Лена! — голос сорвался, отразившись от дубового потолка. — И я говорю: ты туда не пойдешь. Это приказ.       В комнате повисла тяжелая тишина. Елена смотрела на меня с такой смесью обиды и разочарования, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Для неё это выглядело как профессиональное недоверие, как попытка унизить её, но на деле всё было совсем не так.       — Знаешь что? — она взяла свою сумку. — Ты не руководишь сейчас. Терри прав: ты перегорел. Я пойду в администрацию и потребую разъяснений, почему мой сектор закрыт. А ты… ты просто посмотри на себя в зеркало. Ты весь в извести, Ибо. Ты уже сам наполовину превратился в здание.       Она вылетела из номера, с грохотом захлопнув дверь. Я остался стоять один, сжимая в руках кофр с приборами. Я спас её жизнь, но в её глазах я только что разрушил нашу дружбу.       Я брел по переходу, соединяющему библиотеку с жилым корпусом, собственные чертежи душили меня. Голос Елены всё еще звенел в ушах, обвиняя меня в безумии, а тяжесть вины за сорванный проект давила на плечи сильнее, чем своды собора.       Я не слышал шагов. Только едва уловимый шелест ткани, и вдруг прямо передо мной, вынырнув из-за статуи Архангела, возник Вэй Усянь. Он чуть не наткнулся на меня. Его волосы, обычно припорошенные мелом, были перехвачены на затылке обрывком ленты, а в темных глазах плясали искры, которые я никак не ожидал увидеть после всего случившегося.       — Эй, архитектор! — парень подался вперед. Его голос звучал почти весело. — Ты чего такой кислый? Неужели твои бумажные стены снова не сошлись с реальностью?       Я отшатнулся, прижимая к груди планшет.       — Ты… ты где был? — выдохнул я от неожиданности и, вспомнив нашу ссору, только и буркнул, что: — Тут люди гибнут.       Вэй Усянь порывисто схватил меня за локоть и потянул в сторону, за колонну. Он двигался легко, с какой-то кошачьей пружинистостью, игнорируя торжественную тишину Риверхолла.       — Послушай, архитектор, — он заговорщицки понизил голос, но улыбка не сходила с его бледных губ. — Ты ведь видел того физика в коллекторе, верно? Ну, того бедолагу, которого Терри нашел. Скажи мне, как профессионал… ты не находишь, что эта смерть чертовски странная?       Он не дождался ответа и начал загибать пальцы.       — Он лежал в мёртвом узле. Во-вторых, его засыпали известью так аккуратно, будто хотели приготовить к вечности, а не просто спрятать. И в-третьих… — он сделал паузу, его лицо на секунду стало серьезным, а затем он снова усмехнулся. — Есть какая-то связь между первым и вторым трупом, не находишь? Ну типа между мной и… физиком, как там его…       Я смотрел на него, не понимая, как можно говорить о смерти с таким восторгом.       — Ты… смеешься? — прошептал я. — Его убили. Тебе весело?       Вэй Усянь вдруг отстранился, откидывая назад выбившуюся черную прядь.       — Не дуйся на свою подружку, архитектор. Это делает тебя занудой… Идем. Я покажу тебе кое-что. Там резонанс сейчас такой силы, что ты забудешь о любых ссорах.       Он развернулся и, не оглядываясь, пошел в сторону технических лестниц, насвистывая ломаный мотив. Я застыл в коридоре, глядя ему в спину. Этот внезапный прилив энергии у Вэй Усяня пугал меня больше, чем его внезапные исчезновения.       Вечерний Риверхолл не был пустым. Напротив, он гудел почти домашней жизнью, которая раздражала меня своей неуместностью. После всего, что произошло, эта суета казалась кощунством.       Вэй Усянь шел впереди, быстрый и дерганый. У входа в главный неф он резким движением накинул глубокий капюшон темного плаща. Он лавировал, прижимаясь к тени колонн.       Мы крались, и я чувствовал себя соучастником преступления. Мимо, не замечая нас, проходили постояльцы.       Группа ребят в толстовках устроилась на ступенях алтаря, обложившись ноутбуками и раскрытыми томами. Свет их экранов синим пятном ложился на древние плиты пола. Они спорили шепотом, и этот звук, смешиваясь с эхом под сводами, превращался в гул.       Из открытых дверей охранных комнат тянуло запахом заваренного чая. Где-то высоко вверху, на галереях, мягко горели светильники, имитирующие свечи. Это было странное сочетание: суровая готика с её бездонными тенями и этот бытовой, обжитой уют.       Меня тошнило от этого контраста.       Внутри всё горело от обиды на Вэй Усяня, за его бесконечные исчезновения, за то, что он снова выдернул меня из моей правильной, серой рутины, едва я успел в ней забаррикадироваться. Его внезапное появление как удар током, а теперь он тащит меня неизвестно куда, заставляя прятаться, как вора.       — Зачем мы здесь? — прошипел я ему в спину, когда мы едва не столкнулись с парой, медленно прогуливавшейся.       Вэй Усянь не ответил. Он на мгновение обернулся, и под краем капюшона я увидел блеск его глаз. Он прижал палец к губам. Его энергия была почти физически плотной, такой, что казалось, воздух вокруг него вибрирует на частоте 415 Hz.       Мы проскользнули мимо двери, за которой слышался смех, и свернули в узкий проход. Тьма стала гуще, звуки живого начали затихать, сменяясь привычным уху гулом.       Я шел за ним, злой, измотанный и абсолютно разбитый. Тело физика в подвале было реальностью. Вэй Усянь — загадкой. А я был архитектором, который больше не понимал, строит он этот дом или является его жертвой.       Вэй Усянь вел меня через анфиладу закрытых залов. Мы миновали несколько узких дверей и оказались в Капелле, которую строители отеля оставили как есть, признав слишком неудобной для жилья или бара.       Свет проникал через узкое малое окно-розу, высоко под потолком. Лунный свет, проходя через мутное, столетнее стекло, падал на пол неровными серебристыми пятнами, в которых медленно кружилась пыль.       Центр капеллы был абсолютно пуст. Огромное пространство отполированных плит казалось ареной, подготовленной для чего-то торжественного. Малейший шаг отдавался многократным эхом.       Тяжелые стулья с высокими резными спинками были отставлены к стенам. Они стояли ровными, безмолвными рядами в глубоких тенях, словно зрители.       На небольшом возвышении, стоял престол и покосивший стол, как будто совсем не отсюда.       Вэй Усянь запрыгнул на край каменного престола, свесив одну ногу. Его волосы в этом свете казались текучей тенью, сливающейся с темнотой ниш.       — Тот турист в коллекторе… физик, — Вэй Усянь произнес это почти беззвучно, но я вздрогнул, услышав, как звук вибрирует в камнях. — Ты видел его? Его убили не руками. Его убили частотой.       Он наклонился ко мне.       — Его сердце не выдержало резонанса. Убийца не прячет тела, архитектор. Он оставляет их там, где на чертежах ошибки.       — Меня волнует другое, — перебил я, и он раздраженно отвёл взгляд. — Ты сказал, что упал в реку сам.       — Ну да?       — Но получается, что нет? — раздражался я.       — Я не помню, что произошло.       — То есть теперь не помнишь?       — В чем ты меня обвиняешь? — он откинулся назад и надулся. — Его что ли я убил?       Он начал толкать носком ножку стола, и тот противно заскрипел. Я давно знал, что Вэй Усянь погиб не по случайности, но меня волновало, почему до сегодняшнего дня он все отрицал.       Резонанс в капелле и правда был ощутимый. Я должен был свериться с планами в номере.

9

      Я проснулся в середине ночи от едва уловимого звука; не от гула, к которому привык, а сухого шелеста бумаги. В номере было темно, лишь зеленая сетка лучей прорезала мрак.       Я не пошевелился, притворяясь спящим, но сердце раскалотилось, как безумное. У рабочего стола, где под слоем кальки лежали оригиналы планов катакомб, стояла тень.       Вэй Усянь.       Он действовал с пугающей скоростью. Он не просто искал, он знал, где лежит папка. Его длинные черные волосы закрыли лицо, когда он склонился над столом. В тусклом свете его бледные пальцы, которые обычно касались всего робко, теперь судорожно цепляли края ватмана. Он пытался свернуть чертежи в тугой рулон.       Я резко сел на кровати и включил настольную лампу. Яркий свет ударил в глаза обоим. Вэй Усянь замер, прижимая папку к груди. Его лицо, всегда такое скульптурное, сейчас было искажено смесью страха и решимости.       — Положи их на место, — голос дрожал от разочарования. — Пожалуйста.       Вэй Усянь не сразу подчинился. Он смотрел на меня, и в его темных глазах на секунду мелькнула вражда. Но затем он сдался и медленно выпустил папку из рук. Чертежи с глухим шелестом рассыпались по полу.       — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Ты держишь у себя ключи от моей клетки.       Я встал и начал молча собирать листы. Я чувствовал физическую боль. Не от попытки кражи, а от осознания, что меня использовали.       — Ты мог просто попросить, — сказал я, избегая его взгляда.       — Ты бы не отдал, — Вэй Усянь сделал шаг ко мне, но я тут же отшатнулся. — Ты слишком законопослушен, архитектор. Ты боишься Германа, боишься правил…       В ту ночь Вэй Усянь ушел, не попрощавшись. Я спрятал папку в сейф, но код к нему теперь казался замком на сердце. Попытка кражи была не импульсом, а тщательно спланированным актом, и это заставило меня впервые по-настоящему задуматься: кто из нас двоих — я или Призрак — лжёт больше?