Купала

Мокрая от росы трава неслышно гнется под его поступью, ночью лес оглушительно громкий. Пока что все спокойно, только собаки лают откуда-то издалека, где поблескивают редкие огни хат. Воздух звенит от движений, пока Миша пробирается все глубже и глубже, сходя с тропинки. Пробирается через бурелом почти вслепую и наконец-то замечает в стороне ручья отблески костров и мелькающие тени. Гуляют в этом году на Купала рядом со старым капищем. Там же пару лет назад сожги последнего из деревни язычника, отказавшегося надеть крест. На публичную казнь сбежались со всей деревни, чай не так уж много интересного в округе. Миша врывается из тёмного леса в толпу, ловко ныряет под звенящий хоровод из полуобнаженных, малоузнаваемых в плящущем свете людей, отталкивается легкими ногами от влажной земли и взлетает со всей дури. На пару мгновений пламя облизывает пятки, и тут же отдается жаром в спине. Парень приземляется на нагретую костром траву и восторженно дышит, вливаясь в хоровод. Прыгнул таки... Его кружит в заливистой песне между девушек в белых, едва осязаемых платьях, мокрых после купания в ручье. Восторженно подпевая, Миша вскидывает голову, рассыпая пшеничные пряди. Чья-то теплая ладонь хватает его за локоть и вытаскивает из толпы в круг. Сердце падает в пятки. Перед ним, ловко перекидываясь с пятки на пятку танцует Киев, выглядывая из-под рыжей, спадающей на лицо чёлки диковатым взглядом. Словно спрашивает «неужели вырос, чтобы прийти сюда?». Дмитро полыхает не хуже костров в центре круга, закруживается в мокрой, облепившей тело рубахе, щеки алеют, кожа словно медовая в свете огня. Проносится в танце вихрем так, что у Москвы голова кружится, дергает того за волосы, за ворот рубахи, а когда тот оступается — хватает на руки. Пахнет от него сыростью ручья и необузданной энергией. Миша хватается за плечи Дмитро, жалобно виснет, мир кружится перед глазами. А потом обжигает холодом ночной воды. Ветер свистит в ушах пару секунд, но невероятно долго. Выбираясь из пруда, он дрожит, выкупаный с головой. — Иди прыгай, согреешься! — заливисто хохочет Киев, хлопая его по спине и толкая обратно к поляне. Миша замирает: за спиной Дмитро, на пригорке, ещё видно капище. Оно мрачнеет за деревьями, оттуда тянет холодом и чем-то ещё. Древним и тяжёлым, густым и сладким. Москве никогда не приходилось говорить с язычниками. — Я там был, — проследя за его взглядом, произносит Киев. Смотрит на него пронзительно, словно что-то пытается прочитать. И голодно. — Жрецом. Давно. Он внезапно серьезно щурится и тянет его к кострам настойчивее. Мише ничего не остается, только потрусить по скользкой тропке за ним, хлюпая босыми ногами. Его снова утягивает в пляску, время летит незаметно, а Киев словно исчезает где-то среди толпы или за деревьями. — Пей! — его снова утягивают на поляну. Дмитро сует Москве плошку и лыбится, словно они и не говорили у ручья. Темноватый напиток обжигает, Миша с трудом сдерживает кашель, утирает рот и протягивает плошку обратно Киеву с кислым лицом. Голова слегка плывет... Что же это было?... Он прыгает через костер. Раз, два, голова идет кругом от слепящих и чернильных пятен гудящего на празднике леса. Кажется, от очередного прыжка часть жара остается в нём и разгорается все сильнее. Мишу шатает, лес плывет цветными пятнами. Собрав силы и стараясь игнорировать пылающее нутро, он снова прыгает. Жар достает почти до горла, вызывая странный стон. Что же было в том напитке?... Впрочем, уже неважно. Ему душно, весело, внутри растет непонятное пощипывающее желание охватывает с головой. Праздник не успокаивает. От диких плясок он горит только сильнее, стонет от этого невыносимого чувства, кружась в хороводе и толкаясь в тесном кругу. Найти Киев... Надо его найти, — решает он замутненным сознанием и пробирается через толпу, пытаясь разглядеть рыжие волосы Дмитро среди массы людей. И тот снова находит его сам. Хватает сзади за запястья и прижимается сзади, дыша в ухо. Миша рвано вздыхает, пытаясь обернуться. Ему позволяют вырвать руку и крутануться на пятках, но только затем, чтобы мокро и жарко укусить за губы, втягивая поцелуй. Киев крепко держит его руку, притягивая в себе и лобызая с какой-то даже жестокостью, пока не выцеловывает с его губ звенящий стон. — Помочь? — шепчет хитро Дмитро ему в лицо, обжигая дыханием. И, получая робкое «да», тянет Москву в тень деревьев, проносясь на шустрых ногах через кусты. От тепла чужого тела тяжелее дышать, но дух захватывает тогда, когда Киев вытягивает его на поляну. Во тьме ночи над ними возвышаются остатки забытых богов. — Тихо, мой хороший, — смеется он на ухо Москве, правя им как куклой на ниточках. Тело горит, Киев впечатывает его грудью в каменный столп, наваливаясь сзади. Парень ошарашенно прислоняется щекой к холодной поверхности, не сдерживая стон. Ему и жарко и холодно одновременно. — Что это? — плаксиво вздыхает Миша, когда чужие руки лезут ему под рубашку, сдирая легкую мокрую ткань. Ему так хорошо прижиматься к старшему, что аж кричать хочется. — Тш-ш-ш... — Дмитро зажимает ему рот ладонью, продолжая раздевать. Это слишком, слишком новое, неожиданное. Это сжигает его изнутри — кажется Мише. Он млеет под прикосновениями, тело словно не слушается, он в каком-то полубреду, мало похожем на сознание. В нос ударяет терпкий въедливый запах елея. Он пытается обернуться, поймать взгляд Киева — у того глаза блестят незнакомо, страстно и яростно. Чуть тёплое церковное масло льется на спину парня, стекает по позвоночнику. Пальцы Дмитро ложатся на его спину, чертят что-то маслом. Он грубее вжимает Москву в статую своим телом, скользит рукой по пояснице, давя на неё и вынуждая парня прогнуться. У Миши мелькает отчётливая мысль — это не его старший, не его остановитесь Киев. Но от его прикосновений жар спускается к низу живота, туманит разум. Все кружится яркими пятнами, его явно опоили чем-то, не преполагающимся на ночном празднике. А потом пальцы в пахучем елее, скользят ниже, толкаясь в его тело. Скользко оглаживают дырочку, потираются, пытаясь расслабить его. Москва задыхается, краснеет, но даже двинуться, кажется, уже не может, как околдованный. Реальность вокруг скользит зыбкой пеленой. На секунду перед его взглядом мелькают не сгоревшие обломки языческого капища — вполне целые, тускло блестящие в лунном свете статуи. Дмитро хорошенько проталкивается в него пальцами, и от этого так хорошо, что сдержать восторженные стоны — выше его сил. Что бы не поселилось у него внутри, но от этого проникновения жгучий колючий жар расползается щекочущим мягким пеплом. Миша всхлипывает, вертя задом и пытаясь прижаться ближе. Он не понимает, зачем Киев привёл его именно сюда, заниматься... Таким. Но минутная ясность от наслаждения утекает куда-то. Ладони старшего ложатся крепко на его ягодицы и тянут назад, плавно раздвигая. Он едва не теряет опору ввиде статуи неизвестного мервого бога, а потом... Кричит. Киев вторгается в его тело медленно, насаживая юношу на себя. Миша откидывает голову ему на плечо, боясь двинуться самостоятельно. Упирается ладонями в камень, выгибая поясницу. Горячо, горячо, горячо... И больно. Боль скорее параллельная, как тень, как отголосок от плавного растяжения. Не резкая, но невыносимая на краю сознания. Она подстегивает жар внизу живота, плавными толчками вместе с тем, как его наполняют. Москве кажется, что он успевает увидеть несколько снов, когда Дмитро перехватывает его руками поперек живота и резким рывком насаживает на свой член полностью. Парень вздрагивает, приоткрывает рот, но не может уже издать ни звука: в горле сухо и горячо. Его снова прижимают к камню, Миша беспомощно скребёт по мелкому мху ногтями, пытаясь не упасть, но Киев держит его достаточно крепко. Он приподнимается на носочки, с раздвинутыми ногами на холодной каменной крошке ужас как неудобно, но ему слишком все равно, что происходит вокруг. Придерживая его за бедра, Дмитро мягко отстраняется, делая резкий, слегка болезненный толчок. Миша распахивает рот без всякого стона — на них уже не хватает сил. Закатывает глаза от наслаждения: Киев словно выбивает жгучий комок из его нутра, разгоняя кровь. Двигается внутри него быстро и не очень плавно. Москва только вскрикивает пару раз, голова совсем пустая. Он не может понять, почему это невыносимо хорошо, хотя физически больно порой до искр под веками. В моменте Киев в порыве страсти мажет по его спине нагревшееся масло и тут же замирает, испуганно дыша. Миша вздрагивает, его словно окатывает холодной водой от этого прикосновения. Непонимающе возится, путаясь в штанах на лодыжках, пока Дмитро не давит ему на поясницу ладонью, грубо натягивая на свой член. Снова чертит что-то на его спине подрагивающими пальцами и спустя несколько мгновений мир расплывается ещё сильнее, чем до этого. Парень успевает издать ещё несколько слабых стонов, пока внутри что-то не лопается от огня, рассыпаясь искрами по телу. Его пробирает невыносимая дрожь, а через пару секунд по бедрам стекает что-то вязкое и тёплое. Киев двигается с нём с судорожными вздохами ещё пару раз, а потом наваливается ему на спину со стоном, больно кусая за плечо. Миша охает, чувствуя, как наполняется сильнее. Он рухает на землю возле статуи, едва Дмитро выходит из него и отпускает его бедра. По ногам течёт сильнее, так сладко, что юноша снова плаксиво стонет, пытаясь устоять хотя бы на коленях. Сзади впопыхах, тоже на нетвердых ногах, Киев быстро одевается. Касается ладонью его спины, слегка собирая ладонью масло. И вытирает её о мох и камень прямо над головой парня. У того что-то екает в животе, но сознание пока слегка смазано еще не остывшим оргазмом. «Я бывал там. Жрецом.» Миша тихонько пытается встать, сжимает губы, задумываясь. Так чем занимались жрецы на капищах? Кажется, кусок его души остается здесь. У подножия каменного столпа.