Каминг-аут Фила Батьковича

Фил обогнул березу, обнял ее обеими руками, потерся щекой, как кот, и глупо хихикнул, когда береза склонила ветви и зацепила прядку волос, зеленых и спутанных, как водоросли. Кора приятно царапала щеку. Если закрыть глаза, можно представить, что касаешься чешуи дракона, большого и спящего, чувствуя, как он дышит и как тихо бьется внутри сердце. Кладбищенский – единственный на весь город – парк тонул в сумерках. Но дерево было теплым, и от этого делалось особенно приятно. Будто весь день хранило тепло, а теперь делится – просто так, за здорово живешь. Это как рукопожатие и одновременно как гладить собаку. С березы не моргая смотрели пятнышки-глаза. Наконец один из них сообразил, что на него тоже смотрят, и замигал в ответ, будто на азбуке Морзе. Но, конечно, Филу могло и показаться. Если бы сейчас его кто-нибудь видел, счастливого, в обнимку с березой – наверняка решил, что Фил патриот – только шапки-ушанки и медведя не хватает. Только Фил – не патриот. Когда Иггдрасиль раскинул ветви, границ на них не было. Растительный мир его страны – сказка. Филу без разницы, на карте какой страны она отмечена. Темнело. Завидев вдалеке петляющий луч фонарика, Фил нехотя отпустил березу и покрался сторожу навстречу. Он ни торопился, ни пытался шагать тише – звуки, даже хруст веток под ногами, мягко растворялись в воплях сверчков и криках маленьких сов, будто парк делал вид, что ничего не слышит, будто Фил – местный призрак или растение. Правда, для призрака у него подозрительный пульс, а сходства с растениями можно пересчитать по пальцам. Для начала, фотосинтез. Самая крутая штука на свете! Да такая, что не могли люди за тысячи лет эволюции не прийти к какому-нибудь аналогу. Например, медитация! А ей можно заниматься и в темноте, Фил специально копался по форумам, так что, чисто технически, людям повезло больше. Во-вторых, он весь зеленый. Но какая разница, если все равно никто не замечает? Ни просвечивающих вен, ни того, что глаза почти бесцветные, а двигается Фил, будто беспорядочно растет во все стороны сразу, как пальма. В-третьих, этой зимой он бесил семью инфракрасными лампами. На них он слил все карманные сбережения, часть из которых выпросил на Новый год. Неделю он нежился под лучами карманного солнца - минус сто к режиму сна и питания, плюс сто к качеству волос – на вторую к нему постучались приятные люди с лицами «предьявите документики», перерыли всю квартиру и только потом осведомились, что именно он растит и сколько на этом зарабатывает. Фил признался, что растит исключительно себя. Приятные люди переглянулись, вешать плакаты обратно не стали и убрались подобру-поздорову. Ни мама, ни сестры, правда, не оценили. В-четвертых, кладбищенский сторож только что посветил ему в рожу фонариком, а потом пошел дальше. Всего-то и нужно, что не двигаться. Спотыкаясь в зарослях, Фил вышел на дорогу, под рыжий свет фонарей, и прыгнул в первый попавшийся автобус. Кончался вторник. В среду Фил решил, что все это выдумки. Вот так: взял и вычеркнул процентов семьдесят жизни. Снес акк на форуме цветоводов-любителей (конченых бездельников, которые дважды пробивали его по айпи и сливали адрес из-за каких-то идиотских шуток про кабачки и цезий-137), убрал везде юзернеймы fil batkovich, весь день ходил с намерением сбрить волосы, кожу замазал тоналкой сестры, а в строймаркете купил ведро черной-черной краски, чтобы замазать окна. Никакого солнечного света! Теперь он как вампир и только как оный. В четверг Фил пророс. - Это что у тебя на руке? - Ссадина, - вздохнул он, рассматривая пробившийся сквозь кожу ладони росточек. Было совсем не больно. Просто кожа раскрылась, и сквозь нее проступил первый ярко-зеленый лист, мягкий и нежный. Его хотелось заклеить пластырем, но Фил переживал, что тогда ростку не будет хватать воздуха, и он загнется. Первый блин комом, но первый росточек – это совсем другое. - Ссадина? – подозрительно переспросила матушка сквозь грохот посуды в мойке, не оборачиваясь. Фил всегда знал, что у нее на затылке как минимум пара глаз, и они в сто раз острей тех, что спереди. Передним нужны были очки даже на светлой, как сейчас, кухне, за окном которой темнела чернильная пустота. - Нет, я пророс, - сказал он тихо. Потрясающая тактика. Никогда не подводит. Мама только рукой махнула, как всегда, тихо выругалась и вымыла его чашку из-под смешанного с энергетиком кофе, которую он неловко сжимал в руке. А вот сестренка потом заметила. Мало того – она сказала, что красиво, и спросила, когда появится цветочек. Фил честно ответил, что не знает, но обязательно расскажет, когда появится. В пятницу ему пришло в голову, что это знак, и что пора идти. Идиотское решение. Провальное с самого начала. Теперь, оглядываясь назад, он понимал, какой это было глупостью, но тогда ему думалось: все, что он оставляет за спиной, принадлежит человеку по фамилии Вербин. Это не такой уж и плохой человек. Его вообще сложно назвать плохим или хорошим – так, умеренно вежливый прыщавый тип, который учится на твердую четверку, но не выше и со всеми общается нормально, но не больше. Ему нравятся аквариумные рыбки и терзать струны старой гитары. Вербин старше, чем Фил. Что для Фила прелести существования, для Вербина – подозрительно затянувшееся обострение на почве скуки и собственного долбоебизма. Фил уходит – Вербин остается. Фила не замечают в упор – Вербин мешается где-то на фоне. У Вербина счастливая семья, а у Фила фотосинтез. Вербину плохо, Филу никак. В на редкость солнечную субботу Фил и Вербин вместе вышли из дома и отправились на мост. По ту сторону моста – вокзал. Их самое любимое место в городе. Оттуда всегда было радостно уезжать – жарить шашлыки на дачу – и возвращаться тоже – потому что на даче жара, комары, которые, правда, Фила не кусают, и туалет на улице. Билеты они тоже покупали вместе. Филу было плевать, Вербин считал копейки и тихо дулся. Где именно он остался, Фил не знал. Может, в подземном переходе, может, в зале ожидания, где они вместе грелись: был май, но прохладный, и на перроне холодный ветер кусал лицо. К лесу Фил ехал уже один. Он сидел прямо посреди прохода, и все перешагивали через него, недовольно матерясь, но убраться нахер с пути почему-то не просили. Через пару станций из тамбура, будто на замену Вербина, появились двое: пацан с плеером, обвешанный украшениями, как новогодняя елка, и длинный андрогин в говнодавах. Первый хихикнул, глядя на Фила, второй задумчиво покачал головой. Наверное, они тоже были из леса. - Мне бы так, - завистливо заявил пацан и дернул Фила за прядку, а потом они прошли мимо. В последнее время всем почему-то нравится трогать его волосы. Под кожей ладони назойливо чесался росток. Фил вдруг понял, что понятия не имеет, как о себе заботиться. Например, стоит ли поливать? Если да, то насколько часто, если нет, то почему? Он никогда не задумывался о своей недочеловеческой тушке и все равно как-то функционирует – с переменным успехом. Но в естественных условиях ему должно стать лучше, да? Так ведь? К воскресенью стало. Отчасти. Как минимум, никого нет рядом. Даже грибников. Это очень здорово и хорошо. Солнце, оказалось, везде светит одинаково, росток чувствовал себя так же, как и раньше. Но есть и минусы. Во-первых, паразиты. В городе они, конечно, тоже есть, но почти всегда интересуются людьми, а на Фила, как на недорастение, им поровну. Во-вторых, к понедельнику Фил обнаружил, что нервно чешется, потому что жутко хочется курить, химозных удобрений и кофе. На самом деле ему казалось, что если он столько лет жил в лабиринте из асфальта, бетона и камня, курил, в диком количестве хлестал кофе и энергетики и приучил себя не впадать в зимнюю спячку – Новый год ведь сам себя не отметит – то приспособится к чему угодно. Но теперь он не мог привыкнуть к тому, к чему растениям и не надо привыкать. К естественным природным условиям. Он чужой среди людей, чужой среди растений, он – одуванчик, проросший сквозь асфальт, и загнется без городского дыма. А еще в лесу было скучно. Так что в понедельник Фил отрос от дерева, раскопал спрятанную под корень сумку, натянул футболку с зубастой венериной мухоловкой и штаны и, пошатываясь с непривычки, босиком отправился к ближайшему населенному пункту. Деревня как деревня. Фил давно здесь не был и почти не соскучился. Где-то к северу, если он правильно помнил – а память у него была на редкость дырявая – его дача, к югу – огромный строительный магазин, в котором они со старшей сестрой как-то скинулись на крутые цепочки, которые так звенели при ходьбе, что собаки начинали лаять. Фил шел, вертя в голове воспоминания о «желтом повороте» - повороте у канареечно-желтого дома – прикладывая то так, то эдак, пытаясь вспомнить, что бы там могло быть. Только потом он, попетляв, обнаружил заправку и крохотное кафе при ней. Точно! В детстве он жутко любил дешевые леденцы оттуда. Мама запрещала ему их есть, а бабушка – в тайне позволяла. Это был их секрет. Хлопнув дверью, Фил вошел. Его снова никто не замечал, даже когда он двигался (!) – обычная венерина мухоловка и то привлекла бы больше внимания – и если в городе он чувствовал от этого странное самодовольство, то сейчас в этом было что-то по-детски обидное. Кассирша через пару минут поинтересовалась – как вы тут, мол, выросли, молодой человек, вне очереди. Выросли. Фил тогда едва не захихикал от счастья. Видят! Видят – и не видят! - Мам! – позвала маленькая девочка с рыжим, как у белочки, хвостиком, пялясь на Фила, и дернула женщину в алом пальто за рукав. - Что, зайка? - Там мальчик-растение! – он поперхнулся леденцом. Не таким вкусным, как в детстве, да и плевать. Он собирался взять еще и невкусный кофе, жалко, на сигареты с невкусным дымом уже не хватило. - Где? – устало вздохнула мама и обернулась, щурясь и ища что-то, на что пялилась ее дочка, взглядом. - Здесь! – радостно воскликнул Фил, и бедная женщина чуть не упала в обморок. В электричке до дома, он купил детскую раскраску. Когда младшая сестренка спросит, где он был – интересно, что ей сказала мама, наверно, «убежал искать приключения», как ему в детстве сказали про хомяка, который откинулся от сердечного приступа, потому что рядом прозвенел будильник или что-то такое – он ответит, что ездил за раскраской на Северный полюс. Ну и что, что сестренке тринадцать? Дети – цветы жизни. Фил в этом возрасте еще угорал по динозаврам и говорил, что его любимая фея Винкс – Муза, хотя на самом деле это была Флора. Он почему-то вспомнил об этом на перроне, ища выход. Интересно, а мама помнит? Конечно, помнит. Наверное, она всегда знала, что с ним что-то не то. Может, не водила бы по психологам, если бы не надеялась, что кто-то скажет, что именно. Только жалко, она никогда не спрашивала Фила. Он снова прыгнул в первый попавшийся автобус, сел на уже занятое сиденье, чего никто, конечно же, не заметил, и скрестил босые ноги по-турецки. Все его мысли занимало только то, как бы не поймать бутылочное донышко пяткой. Что Фил скажет маме – он не знал. Что-то хотел, но забыл за те пять минут, что ждал, когда приедет автобус. Дома было не заперто. Он вошел в тепло, в запах супа, на кухне свистел чайник, и Фил торопливо зашагал на кухню – ему показалось, что рассада на подоконнике зашуршала – и снял чайник с огня. - Вода вскипела! – крикнул он и уменьшил огонь на конфорке с бурлящим супом. - Сделай потише! – отозвались из соседней комнаты. Захлопали тапки на каблуках. На кухне появилась мама. Глаза у нее подуставшие, точь-в-точь как у женщины в алом пальто. Она долго смотрела на Фила, на футболку с венериной мухоловкой, на раскраску, которую он сжимал в руках, и так вздохнула, что у квартиры, кажется, затряслись стены. - Фил? – он рассеянно кивнул. Странно – он ведь стер отовсюду юзернеймы fil batkovich. - Когда Иггдрасиль раскинул ветви, никаких Филов не было, - почему-то брякнул он. - Чего? - Ничего. Ну, да, Фил. Тебе не нравится? - А как ты думаешь? – спросила мама и попробовала суп. - Я думаю, что не думаю, что ты думаешь, - он тоже вздохнул. – Смотри. Поколебавшись, он протянул ей руку с ростком: он немного зачах в непривычных условиях и уже не чесался. Фил молился, чтобы росток а) не умер б) не превратился в цветочек. С цветком в ладони пиздец неудобно мыть посуду. Пока мама молчала, Фил вспомнил: Вербин остался на вокзале. Он почему-то совсем об этом забыл.