Чувственная близость душ

      Ночь в Гриффиндорской башне была особенным временем. Днем все принадлежало Хогвартсу: уроки, квиддич, проделки, шумный Большой зал. Но ночь принадлежала нам. И если быть до конца честным, ночь принадлежала мне и Ремусу.       Огонь в камине гостиной давно погас, оставив после себя лишь горстку тлеющих углей, похожих на сонные драконьи глаза. Джеймс и Питер сопели, Питер разумеется ещё и похрапывал, в своих кроватях за плотно задернутыми пологами. Тишина была густой, почти осязаемой, нарушаемая лишь скрипом старых половиц под моими босыми ногами.              Я скользнул за полог кровати Ремуса. Он всегда ждал меня. Он лежал на боку, лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое окно, серебрил его волосы и очерчивал контуры шрамов на плече. Он не спал. Я знал это по тому, как напряглась его спина, когда я присел на край матраса.       — Бродяга, — прошептал он, и его голос был хриплым ото сна, который так и не пришел.       — Лунатик, — выдохнул я в ответ, наклоняясь и вдыхая его запах.       Если бы меня спросили, чем пахнет Ремус Люпин, я бы растерялся. Он пах уютом. Старыми книгами, пергаментом, чернилами. Пах лесом после дождя и тем хвойным мылом, которое он так любил. Этот аромат был моим личным наркотиком, дозой спокойствия в хаосе моей жизни. Я уткнулся носом в его волосы на затылке, и мир сузился до размеров этой кровати.       Его рука нашла мою, пальцы переплелись. Его ладонь была теплой, чуть мозолистой от постоянного письма. Я провел большим пальцем по костяшкам, чувствуя, как он расслабляется под моим прикосновением.       — Я думал, ты не придешь, — его шепот был едва слышен.       — Я всегда приду.       Это была наша невысказанное обещаение.       Я лег рядом, прижимаясь к его спине. Моя рука легла ему на талию, скользнула под тонкую ткань пижамной рубашки. Кожа под моими пальцами была горячей, живой. Я чувствовал, как бьется его сердце — ровно, спокойно, в унисон с моим. Я целовал его в шею, в плечо, в каждый шрамик, до которого мог дотянуться. Для меня эти отметины не были уродством. Они были картой его боли, его силы, его выживания. И я хотел исцеловать каждую линию на этой карте, забрать себе хотя бы крупицу его страданий.       Ремус повернулся ко мне лицом. В полумраке его глаза блеснули — не янтарём, как при луне, а мягким, почти человеческим светом. Он выглядел усталым, но в этой усталости было чтото притягательное, как в старых книгах, которые пахнут временем.              Я вошел в него одним резким движением, Ремус дернулся, но не отстранился. Сегодня мы решили что сделаем все тихо, медленно, смакуя каждое движение.       Он провёл пальцами по моей щеке, будто проверяя, действительно ли я здесь, не сон ли это. Я поймал его руку, прижал к губам.       — Всё в порядке, — сказал я, хотя сам не знал, что именно хотел этим успокоить — его или себя. Внутри Ремуса было слишком хорошо. Настолько что из головы вылетело все. Чувство будто я готов провести так всю жизнь, скрепленным с Ремом в одно целое, единое. Смотреть на него: четь прикрытые глаза, румянец на щеках, взмокшие волосы и шрамы. Шрамы, которые он считал уродством, а считал самой прекрасной вещью на его теле.       Он улыбнулся, едва заметно. Между нами не было нужды в словах: всё, что мы не могли сказать днём, находило выход в этих коротких ночных встречах. В них не было места для громких признаний, только дыхание, тепло, доверие.              В какой-то момент я не выдержал, и кончил прямо внутрь него, нужно будет потом убрать. Ремус тоже не отставал, он излился в след за мной испачкав себя и меня спермой. Мы тяжело дышали и рухнули на кровать.       Я чувствовал, как он постепенно расслабляется, как исчезает напряжение в его плечах. Мы лежали так, почти не двигаясь, слушая, как за стенами спит замок. Гдето далеко ухнул филин, и этот звук будто закрепил нас в настоящем — здесь, сейчас, в этой тишине.       Ремус тихо рассмеялся, когда я коснулся губами его виска.       — Ты всегда такой нетерпеливый, — прошептал он.       — А ты всегда заставляешь ждать, — ответил я, и он снова улыбнулся.       Мы говорили о пустяках — о завтрашнем уроке, о том, что Джеймс опять забудет домашку, о том, что Питер храпит громче тролля. Но за этими словами пряталось другое: страх, нежность, желание, которое не требовало объяснений.       Когда он наконец закрыл глаза, я остался смотреть на него. Свет луны скользил по его лицу, по шрамам, по губам, и мне казалось, что я вижу не просто друга, не просто того, с кем делю проделки и тайны, а целый мир, в котором мне позволено быть собой.       Я знал, что утром всё вернётся на свои места — смех, подколки, привычная бравада. Но пока ночь держала нас в своих ладонях, я позволял себе роскошь быть честным.       Я тихо прошептал его имя, и он, не открывая глаз, ответил:       — Я здесь, Бродяга. Все хорошо.       И этого было достаточно.       Ремус дышал ровно, и я слушал этот ритм, будто музыку, написанную только для меня. В его дыхании было чтото успокаивающее, как в шелесте листвы за окном или в потрескивании углей в камине. Я чувствовал, как с каждой секундой растворяюсь в этом звуке, в его тепле, в этой невозможной близости, которая всё равно казалась слишком хрупкой, чтобы быть настоящей.       Иногда мне казалось, что если я моргну — всё исчезнет. Что он растает, как дым, и останется только запах хвои и пергамента, впитавшийся в подушку. Поэтому я не моргал. Просто смотрел, запоминал, будто боялся, что память подведёт.       Он шевельнулся, не открывая глаз, и его пальцы нашли мою руку. Сжал — не крепко, но достаточно, чтобы я понял: он тоже не спит. Просто молчит, как и я, потому что слова здесь были бы лишними.       Я подумал, что, может быть, именно так выглядит покой. Не тот, что обещают после битв и бурь, а настоящий — тихий, живой, с запахом ночи и дыханием рядом.       Гдето за стенами замка пробило полночь. Я знал, что скоро придётся вернуться за свой полог, снова стать тем, кого все знают — громким, дерзким, уверенным. Но пока стрелки часов не дошли до конца круга, я позволял себе быть просто Сириусом, который держит за руку Ремуса Люпина и не хочет отпускать.       Он открыл глаза, посмотрел на меня — сонно, мягко, будто сквозь туман.       — Ты опять не спишь, — сказал он.       — Не могу, — признался я.       — Тогда просто лежи.       И я лёг. Мы молчали. Мир за пределами этой кровати перестал существовать. Был только свет луны, дыхание, и ощущение, что, может быть, всё не зря — все наши тайны, страхи, шрамы.       Я не знал, что будет дальше. Но в ту ночь мне казалось, что этого — достаточно.       Он снова закрыл глаза, и я почувствовал, как его дыхание становится глубже, ровнее. В комнате стояла тишина, но она не была пустой — в ней жило чтото тёплое, почти осязаемое. Я слушал, как за окном ветер шевелит ветви, как гдето внизу скрипит лестница, и всё это казалось частью одного большого, живого организма, в котором мы — лишь два дыхания, два сердца, бьющихся рядом.       Я осторожно провёл пальцами по его волосам, чувствуя, как они мягко пружинят под рукой. В этом движении не было цели — просто хотелось убедиться, что он здесь, что всё это не сон. Иногда я ловил себя на мысли, что не знаю, где заканчивается дружба и начинается то, что между нами. Может, это и не важно. Может, всё, что нужно — это вот этот миг, когда он рядом, и я могу быть собой.       Ремус чуть шевельнулся, и я услышал, как он тихо выдохнул моё имя. Не вопрос, не просьба — просто звук, будто напоминание, что он тоже не спит. Я ответил тем же, едва слышно, и между нами снова установилась тишина, но уже другая — наполненная, как воздух перед рассветом.       Я подумал, что, наверное, именно так выглядит доверие: когда можно просто лежать рядом и не бояться. Не бояться, что ктото увидит, не бояться, что всё закончится. Только тепло, дыхание и свет луны, который делает всё вокруг чуть нереальным.       Скоро рассвет. Я знал, что он придёт, как всегда, слишком быстро. Но пока небо ещё темно, я позволил себе закрыть глаза и запомнить это ощущение — его плечо под моей ладонью, его дыхание у самого уха, запах хвои и пергамента, который теперь навсегда будет значить для меня дом.