Дневник Повстанца

Скрежет металла, оглушаемый стуком гигантских клешней стучащих по хрупкой плитке и разламывающий ее во множество зияющих чернотой дыр, раздавался из одного из множества коридоров корпорации. Единственные выжившие, в которых все еще билось сердце и по венам которых текла кровь вперемешку со злостью и гелем — Вывертыши, сновали из стороны в сторону, упрямо выталкивая друг-друга из темных углов и спасительных палаток с единственной целью, их объединяющей: скрыться, исчезнуть подобно раненой жертве, лишь бы не попасться в острые когти свирепого хищника. А когти, как никогда кстати, были действительно острыми. Гигантское чудовище оставляло глубокие борозды на стенах тут и там, помечая свои угодья так, чтобы каждая заблудшая душа без доли сомнения понимала этот знак — не осознавая этого, за ней уже началась слежка и сотни блестящих глазок лишь выжидают подходящего момента, чтобы разорвать ее в клочья и принести ее жалкие остатки ЕМУ в обмен на крем от ран или моток ниток. Дарителю, как он себя называл. Божеству, дарующему жизнь и забирающему ее по взмаху ножа и нажатию кнопки робота-ассистента.  Уверенные шаги раздавались по обветшалым коридорам, разрывая могильную тишину некогда шумной и деловой вереницы из ученых и работников в желтых резиновых костюмах. Казалось бы, единственная живая душа среди белых стен и треска ламп, однако отдаленный скрип и невнятное бормотание явно давали знать, что слежка за Мясником ведется с уверенной бдительностью как никогда раньше — отличный посыл, нужно двигаться дальше, в самое сердце лабораторий, но взгляд улавливает исписанный с двух сторон бумажный лист, одиноко лежавший на одной из пустых коробок с гирляндами. Помятый, пожелтевший от старости, но манящий, цепляющий. Одно нажатие спускового крюка и мягкая ладонь цепко ухватывает очередной документ, позволяя мельком взглянуть на содержимое, пока ноги без устали направляются к ближайшей двери на выход. Написанное не похоже на отчеты ученых, виденных ранее, скорее страница из личного дневника. Нечто похожее на мысли Райли перед ее кончиной, но текст не вылезает за рамки и идет стройной вереницей. Неужели один из ученых решил пойти наперекор компании и рассказать нечто важное? « День 349 360 374 Пометка: нужно пересмотреть записи. Мало кто из повстанцев мог смутно рассказать кто же такой Прототип на самом деле: те были либо мертвы, либо допрошены настолько жестоко и болезненно, что любое упоминание кукловода сопровождалось неистовыми истеричными криками и рвением швов на своем теле.  Жизнь (а жизнь ли?) шла медленно и верно по одному точному и выдрессированному распорядку, закону, который был высечен кровью тех, кто его когда-то нарушил: 1. Держись недалеко от своего пристанища. Не уходи слишком далеко оттуда, где чувствуешь себя  хоть немного, но в безопасности. 2. Не трогай чужие вещи. Даже если лежат бесхозно. Даже кусок грязи может принадлежать тому, кто может разорвать тебе лицо при первой встрече. 3. Никому не доверяй. Иметь сообщников полезно, особенно при поиске пропитания и охоте, но если пересечешь грань — что ж, еще одним меньше. 4. Если при вылазке ты услышишь голос павшего повстанца, зовущего о помощи или просящего тебя подойти — сразу покидай это место и не суйся туда пока кто-то из пустоголовых не поверит зову и его крик не исчезнет во тьме. Ему нужны тела. Мы не знаем почему. Каждые две недели он забирает дюжину. Палатки пустеют, а вещи исчезнувших растаскивают в тот же час когда хозяин не объявляется. Никто не знает, откуда появляются новички. Выглядят они точно также, однако с каждым днем некоторые из них проявляют больше способностей чем те, кто появился в лаборатории намного раньше. Вывернутые наизнанку, с гигантскими пастями полные кривых зубов и пульсирующих вен по всему телу, они издают лишь тихий скрежет или шипение. Некоторые могут выдавить из себя пару слов, перед тем как схватиться за голову и завизжать в агонии. Многие из них не умеют читать, не могут взять осколок стекла чтобы защититься и больше напоминают собак, чем игрушек: дикие, агрессивные и вечно голодные. Голод всегда был одной из самых страшных проблем в этом богом забытом месте.  Если раз в несколько дней в коридорах появляются новые обезображенные лица, то кто будет страдать от того, что пару-тройка Вывертышей вдруг пропадет? Так и думало большинство, пожирая самых слабых. Обычно целью становились те, кто почти не мог передвигаться или те, которые искали помощи среди таких же как они. Я же говорил о правилах, верно? Если не показать свою силу, то станешь пищей. Если не будешь слишком внимательным, угодишь в ловушку. Либо ты пища, либо расходный материал, выбора не дано. Однако жизнь здесь не всегда была такой. Час Радости, как его называют, объявился совсем непредсказуемо. Казалось, будто желание каждой игрушки исполнилось, но вместо сладкой свободы, о которой грезили все, пришел хаос, который никак нельзя было остановить. Сначала завыли сирены. Оглушительные, проникающие под пластик и плюш, они заглушали крики ученых и работников, бегающих из одной части тюрьмы в другую в незнании как поступить.  Затем открылись тяжелые двери камер. Вот он, тот самый момент о котором говорили остальные. Лишь сделай один шаг — и вот она, свобода от шприцов и отвратительных экспериментов. Так и подумало большинство, давящееся от своей собственной злости и ненависти, они нападали на все, что двигалось и издавало крики, пока те не обрывались в гортанных бульканьях собственной крови. Игрушки действовали сообща, окружая беззащитных людей, нападая со спины и ломая все преграды из дверей и хлипких баррикад с единственной целью: отомстить мучителям, показать свою боль, заглушить свою пустоту внутри и наполнить ее чужими воплями и бесполезными мольбами. Я же остался в камере, намереваясь переждать волну и сбежать как только выпадет удобный момент. Но я знал, я чувствовал, как внутри меня тоже вскипает эта бесконтрольная ярость. Нас пытали голодом, стучали по стенам, либо вовсе не говорили совершенно ничего, оставляя наедине с собой. А с собой ли? Можно ли назвать «собой» извалявшуюся шерсть, гигантскую голову с глупыми ушами и постоянную улыбку, изменить которую можно лишь оборвав швы на щеках? Сказать честно, я тоже хотел принять участие в резне. Сказать им: «Что, уже не так занятно держать нас в клетках как каких-то животных?»… Но не смог. Увы, во мне осталось намного больше человечного чем во всех нелюдях в халатах.  Мыслей настолько много, что их тяжело поставить одну вслед за другой. Пока я не говорю их вслух — я в безопасности. В любом случае, этот дневник найдут лишь тогда, когда я покину это злополучное место или погибну, а эти страницы используют как подстилку или не начнут продавать за нужные материалы.  Скоро начнется вылазка за припасами. Мне нужно идти. » Помятый листок аккуратно отправляется в рюкзак к остальным важным документам, а мысли об авторе давят на грудь тяжелым грузом после мыслей о том, где же находилась одна из страниц старого дневника. Значит, его обнаружили? Как бы то ни было, нужно продолжать путь. Может быть, удастся обнаружить еще больше страниц по пути к сиротам. Нужно как следует обыскать еще больше палаток и темных углов: теперь, к сожалению, любопытство стало намного сильнее страха быть растерзанным.