С Чанбином тепло

***

Чанбин часто согревает его, когда холодно. Когда они однажды спали во время съемок в арендованном домике без отопления, Чанбин остался с ним в комнате, выпросил дополнительное одеяло, а потом, когда Сынмин не мог уснуть и дрожал, клацая зубами, — тяжело вздохнул и лег рядом. Близко-близко. А потом и вовсе подгреб его к себе, обнял сзади, накрыл еще и своим пледом, и крепко-крепко сжал, горячо и щекотно выдыхая в шею: — Вообще-то, чтобы согреться, вроде как раздеваться надо и только потом укрываться. Я как представлю, что нужно вылезать из-под одеяла и шмотки с себя стягивать — меня самого дрожь берет, но, если будет совсем холодно — говори. Ты ни в коем случае не должен мерзнуть, Сынмин-а.

***

Когда Сынмин пританцовывает на месте и потирает руки друг о друга, периодически на них дыша, Чанбин подходит и молча с невозмутимым видом стаскивает свои перчатки и отдает ему. — Чего это ты? — Сынмин удивленно вскидывает брови и от перчаток отказывается, — не надо, это же твои. — У тебя руки мерзнут. — Но без перчаток твои тоже замерзнут! Не надо, хен. — На, надевай и не спорь со мной. Я все равно руки в карманах спокойно держу, они у меня и не мерзнут. А ты машешь своими как пропеллер и на месте устоять не можешь. Тебе нужнее. И я согрел перчатки для тебя, так что быстро надевай и начинай высказывать мне благодарности. Внутри перчаток Чанбина и правда тепло, и Сынмин натягивает их на свои руки и смотрит на Чанбина с каким-то детским восторгом, не в силах сдержать расцветающую на губах улыбку. — Спасибо. Ты заботишься обо мне лучше всех, хен.

***

Когда они вместе решают посмотреть фильм, Чанбин подходит к окну и закрывает его под недовольное ворчание остальных. — Эй, ну жарко же! Пусть хоть немного свежий воздух поступает! — возмущается Джисон. — Сынмин вон трясется весь, — скрипуче отвечает Чанбин, — ничего страшного, перетерпишь. Толстовку сними, раз такой горячий. — Нет, пусть Сынмин пледом укроется, раз ему так холодно! — Мне не хо… — пытается сказать Сынмин, но Чанбин отмахивается от них обоих. — Он сейчас пледом и укроется, а ты — хорош ныть. А потом Чанбин уходит, а потом возвращается с пледом, и Сынмин с обалделым видом наблюдает, как тот укутывает мягкой тканью его ноги. — Если нужен еще один, я принесу, — бормочет Чанбин, и его уши краснеют, особенно под пристальными взглядами остальных. — Нет, мне… все хорошо, — Сынмин двигается, аккуратно тесня Феликса и освобождая место для Чанбина рядом с собой, — садись рядом. — Да нет, я на пол сяду. — Садись ко мне. Сынмин сглатывает и неотрывно следит за тем, как Чанбин осторожно усаживается рядом с ним, а потом кладет голову Чанбину на плечо и поджимает губы, чувствуя себя крайне странно. Чужая забота вызывает прилив тепла не хуже, чем принесенный плед и закрытое окно.

***

Когда Сынмин мерзнет на съемках, задумчиво сжимая в руках грелки и разглядывая гладь воды, Чанбин появляется рядом и со смешком спрашивает: — Ну и что эти штуки? Хоть немного греют? — Ну, с ними явно лучше, чем было бы без них, — скрипуче отвечает Сынмин и продолжает разглядывать воду и огни города вдалеке. — У меня есть штука попродвинутее, — улыбается Чанбин и наступает на него, заставляя раскрыть объятия и ныряет ему под куртку, прижимаясь крепко-крепко, залезает руками под пиджак и проводит просто обжигающе горячими ладонями по спине. — Ну как? — шепчет Чанбин, — так лучше? Сынмин удивленно замирает, потерянно моргая от чужих действий, а потом расплывается в довольной улыбке и смущенно фыркает, видя рядом камеру. Наверняка этот момент кажется милым и его оставят для специального видео съемки клипа. Сынмин улыбается все шире и отводит от камеры взгляд, и сжимает грелки в руках покрепче. Все его тело обдает жаром от близости Чанбина, от его заботы, от его никогда не иссякающего желания быть рядом и делиться своим теплом. — Лучше — это не то слово, которое может описать то, что я сейчас чувствую, — смеется Сынмин, видя, что парень с камерой отходит от них. — И какое же правильное слово? — Правильное — «обнимай меня почаще, Чанбин, пока мы застряли на этой лодке». Вот это правильное. И не отходи от меня. Хочу греться в твоих руках до окончания съемок. Чанбин вытаскивает руку из-под его пиджака, тянется вверх и шлепает его по шее. Совсем легонько, но звонко, так, как получается только у него. — А я думал, что тебе это тоже нравится. Греть меня, — хихикает Сынмин, заглядывая в чужие сияющие глаза. Глаза Чанбина и правда сияют — в них отражается свет прожекторов, установленных позади Сынмина, и сейчас яркие искорки танцуют в глубине его темных глаз, будто золотые рыбки, искрясь, плавают в черных омутах. — Еще как нравится. А ты… кушать хочешь? — А? — Сынмин теряется от смены темы и смотрит на слегка порозовевшего Чанбина удивленно. — Там вагончик с едой и раздают пуноппаны горячие. И рыбное тесто в бульоне. Хочешь, схожу и принесу для тебя? — А ты… правда сходишь? Чанбин кивает, отстраняется и очень быстро уходит куда-то прочь, оставляя Сынмина одного стоять и глазеть ему вслед. Теперь гладь воды и вернувшийся парень, записывающий видео, для него не так интересно, как то, куда ушел Чанбин. Сынмин ждет его, пританцовывая на месте. Но уже не от холода, а от предвкушения, и чуть не подпрыгивает с воплем, пугая оператора, когда Чанбин и правда появляется, неся ему стаканчик с бульоном и бумажный пакет с пирожками в виде рыбок. — Спасибо! — восклицает Сынмин, а потом смущается, когда Чанбин протягивает ему стаканчик. — Ешь. Я остальное подержу пока. Давай-давай, Сынмина, тебе и правда надо согреться. Дрожишь же весь. В этот момент в эту часть площадки приходят остальные, поэтому Сынмин тихо прихлебывает бульон и жует рыбное тесто, во все глаза разглядывая болтающего с другими Чанбина. Тот ведет себя естественно, улыбается остальным, шутит и даже милашничает на камеру. Но пакет с пунопаннами никому не отдает, дожидается, пока Сынмин не выпивает бульон, и отбирает у него стаканчик, вручая взамен бумажный пакет. — Держи. Съешь обязательно, они очень вкусные. Надеюсь, тебе стало теплее. И Чанбин уходит по зову режиссера съемки, а Сынмин с улыбкой смотрит ему вслед, думая, что его совершенно точно согрела не местная еда.

***

Сынмин подкрадывается к нему сзади и бесстыдно засовывает руки в его карманы. — Эй! Хорош меня лапать! — ворчит Чанбин, но в его голосе нет ни злости, ни настоящего возмущения. Сынмин точно это чувствует. — Я не лапаю, — поет в ответ Сынмин, — я грею руки. Чанбин разворачивается и смотрит на него с прищуром, а Сынмин смеется и приобнимает его и снова пихает пальцы в его задние карманы. — Чего это ты? — с сомнением смотрит на него Чанбин, — даже удивительно, что сам обниматься полез. — Я вовсе не обнимаюсь, я греюсь! Сынмину едва хватает сил сдерживаться, чтобы не сжать пальцы у Чанбина на ягодицах. Вместо этого он горбится и устраивает голову у того на плече и тихо довольно вздыхает. — Ты теплый. И с тобой тепло. Понимаешь? — Ну, не особо. Хочешь мою куртку забрать? Вот так точно теплее будет. Или пойдем, попросим у стаффа перчатки, раз ты так замерз. — Не-а, — Сынмин крутит головой, и от этого будто случайно тычется носом Чанбину в шею, — мне тепло с тобой, Чанбин. Все, что ты делаешь, вся твоя забота — от тебя просто веет теплом. Так что я хочу греться вот именно так и никак иначе. И обними меня уже, чего стоишь? Чанбин фыркает, но аккуратно кладет руки ему на плечи, а потом медленно опускает их вниз, обнимает за талию и притягивает к себе ближе, заставив Сынмина неловко ойкнуть и встать ровнее. — Сынмин, посмотри на меня, — зовет Чанбин, и Сынмин, даже на секунду не задумавшись, отрывается от его шеи и заглядывает в его глаза. — У тебя и нос еще поди холодный, — ухмыляется Чанбин и тянется вперед, мягко касаясь своим носом носа Сынмина и аккуратно раскачивая головой, потираясь о него, — ну вот, так и знал. Тут тебя тоже надо погреть. Он чмокает Сынмина в нос, и тот застывает с приоткрытым ртом и таращится на чужое донельзя довольное лицо. — Чего уставился? Разве так не лучше? — Ага, — хрипло выговаривает Сынмин и кладет голову обратно Чанбину на плечо, вытаскивает руки из чужих карманов и тоже обнимает Чанбина, складывая руки у того на спине и крепко сжимая. — Ты самый теплый человек на свете, Чанбин. Я хочу, чтобы ты всегда был рядом и грел меня. — Лета осталось ждать не так уж и долго, сам же ныть потом будешь, что тебе от меня жарко, — фыркает Чанбин. — Отойди, хен! Убери руки, хен! Я из-за тебя весь вспотел, хен! Чанбин его передразнивает и забавно хихикает со своих же шуточек, а Сынмин лишь мягко улыбается, даже не собираясь спорить. — Не буду ныть, обещаю. Буду обниматься с тобой и слова против не скажу. И еще вежливо буду говорить «спасибо» за каждый принесенный стакан с кофе. — Ты же айс-американо любишь, а на мой горячий всегда ехидно фыркаешь. — Ради тебя полюблю горячий. — Такой ты милый, когда замерзший, — хихикает Чанбин, — иногда я думаю, что классно было бы жить в вечной зиме — на улице красиво, все в снегу, на морозе у всех мило краснеют щеки, и ты — весь взъерошенный, надутый и такой ласковый. Обожаю тебя таким. — Я такой не из-за холода, а из-за тебя, — ворчит Сынмин и прикрывает глаза, расползаясь в улыбке, — с тобой всегда тепло — и рукам, и на душе. Грей меня, Чанбин, а я всегда буду улыбаться для тебя.

***