Шестьдесят девять способов не дышать

***

Воздух в зале «Астории» пахнет чужими надеждами и увядающими пионами — приторно, тяжело, с металлическим привкусом от фольгированных шаров, которые трутся друг о друга под потолком, издавая тоскливый писк. Момо стоит у колонны, вжимая поясницу в лепнину, и чувствует, как рубашка прилипает к позвоночнику — тонкая ткань впитывает влагу, становится второй кожей, липкой и чужой. Объектив камеры холодный, даже сквозь пальцы. Чонен подлетает к ней, пахнет духами «La Vie Est Belle» и нервным потом — резкая сладость, от которой свербит в носу. — Момо, она здесь, — шепот, похожий на шипение проколотого шара. — Наен пришла. С Саной и Миной. У столика у окна. Ты как? Момо давит кнопку спуска, хотя в кадре только пустой стул с бантом, и чувствует, как большой палец немеет — вибрация от механизма уходит в кость, застревает где-то в запястье. — Я работаю, — говорит она, но горло перехватывает, и слово выходит сухое, колючее, как крошка от торта, который час назад резали чужие руки. Чонен смотрит с прищуром, хочет добавить, но в этот момент свет меняется — кто-то включил софиты, и пыль, до этого невидимая, взрывается золотом, оседает на ресницах, на губах, въедается в поры. Момо щурится, и сквозь эту пыльную дымку видит Наен. Та сидит у окна, за которым уже вечер давит на стекло синевой. Длинные волосы стекают по плечам, темные, гладкие, как вода в глубоком колодце. Высветленные брови — две тонкие линии, которые держат все лицо, не дают ему расползтись в улыбку, хотя Наен улыбается. Чему-то, что сказала Сана. Сана смеется, запрокидывает голову, и от этого смеха у столика вибрирует воздух, но Момо не слышит звука — в ушах только гул софитов и собственное сердце, которое вдруг решило пробить ребра изнутри. Пальцы сами нажимают спуск. Кадр. Наен подносит бокал к губам — край стекла касается нижней губы, чуть приоткрывает ее, и Момо видит, как язык проводит по ободку, смахивая каплю. Белое вино. Или вода. Неважно. Важно, что горло Наен двигается, когда она глотает, — плавно, медленно, как будто время решило растянуться, лечь на этот глоток и замереть. — Момо, — Чонен снова рядом, дыхание горячее, пахнет кофе. — Джихе сказала, что они снимают квартиру в том же районе, что и ты. Совпадение? Момо опускает камеру. Объектив успел нагреться от пальцев. — Совпадений не бывает, — отвечает она, и голос звучит так, будто его пропустили через мясорубку. — Бывает только дерьмо, которое маскируется под совпадения. Она уходит в коридор, где пахнет хлоркой от уборщиц и чужими духами, застрявшими в ковролине. Прислоняется спиной к стене, чувствует холод сквозь рубашку — крупянистая штукатурка давит на лопатки, оставляет следы, невидимые, но ощутимые. Закрывает глаза. Темнота внутри горячая, с красными пятнами от софитов. В кармане вибрирует телефон. Сообщение от Чэен: Наен спрашивала, будешь ли ты на афтепати. Я сказала, что да. Ты будешь? Момо сжимает телефон так, что пластик скрипит, врезается в кожу ладони, оставляет полосы, похожие на ожоги. Она печатает: «Буду», и палец зависает над экраном, потому что буквы расплываются, и дышать вдруг становится трудно — воздух сворачивается в легких, отказывается идти дальше трахеи.

***

Афтепати переезжает в бар на крыше — ветер треплет скатерти, гнет свечи, и пламя мечется, отбрасывая тени на лица. Пахнет дымом из чьей-то сигареты, жареным мясом и потом от танцующих — резкий, животный запах, который смешивается с парфюмом и дает на выходе что-то тошнотворно-сладкое. Момо стоит у перил, вцепившись пальцами в холодный металл. Перила мокрые от вечерней влаги, и вода просачивается между пальцев, затекает под ногти, оставляет соленый привкус на губах, когда Момо облизывает их. Сзади шаги. Момо узнает их по звуку — каблуки Наен стучат иначе, тяжелее, с заминкой, как будто она каждый раз проверяет, выдержит ли пол ее вес. — Не обернешься? — голос Наен врезается в затылок, теплый, с хрипотцой от выпитого вина. Момо не оборачивается. Смотрит вниз, на огни города, которые расплываются, превращаясь в световую кашу. — Зачем? Ты и так здесь. В каждом вдохе. Наен подходит ближе. Момо чувствует ее запах — не духи, нет, что-то другое. Горячая кожа после душа, легкая горечь табака, который Наен не курит, но который впитывается в волосы от других людей. И ваниль. Чертова ваниль, от которой у Момо всегда подгибались колени. — Предложение еще в силе? — Наен останавливается в полуметре, не касаясь, но расстояние обжигает сильнее, чем прикосновение. Момо сглатывает. Во рту пересохло, язык шершавый, как наждачка. — Какое? — Фиктивные отношения. Ты и я. Пока Чонен и Дахен не перестанут пытаться нас сосватать с кем попало. Момо наконец поворачивается. В глазах Наен — темнота, в которой плавают отражения огней, и собственное лицо Момо — бледное, с челкой, упавшей на глаза, с губами, которые она сама искусала в кровь. — Ты серьезно? Наен пожимает плечами. Движение плавное, текучее, как будто у нее вместо суставов — вода. — Четыре года прошло. Мы взрослые люди. Можем притвориться пару месяцев. Ради всеобщего спокойствия. Момо чувствует, как внутри что-то дергается — мышца, или нерв, или та часть души, которую она считала мертвой. Дергается и замирает, превращаясь в ледышку. — Притвориться, — повторяет она, и слово царапает горло на выходе. — Да. Без последствий. Чистая сделка. Наен протягивает руку. Пальцы тонкие, с аккуратным маникюром, в свете свечей кажутся прозрачными. Момо смотрит на эту руку и вспоминает, как эти пальцы касались ее спины, оставляя дорожки, которые горели потом всю ночь. Как сжимали простыни. Как зарывались в волосы. — Сделка, — говорит Момо и берет Наен за руку. Ладонь Наен горячая, сухая, пульс бьется где-то под большим пальцем — быстро, испуганно, совсем не по-взрослому. Момо чувствует этот пульс своей кожей, и он отзывается в ее собственном запястье, в висках, в горле. Наен улыбается. Криво, одними уголками губ. — Тогда поехали. Ко мне. Надо обсудить детали.

***

Квартира Наен пахнет деревом и пылью от старых книг — она собирает их, хотя никогда не читает, просто любит запах пересохшей бумаги. Момо стоит в прихожей, чувствуя, как пол уходит из-под ног — кафельная плитка холодная даже сквозь подошву кроссовок. Наен закрывает дверь. Щелчок замка — громкий, как выстрел. — Раздевайся, — говорит она, проходя в комнату, и Момо застывает, потому что голос звучит буднично, как просьба налить чай. — Что? Наен оборачивается, скидывает туфли ногой, и они падают на пол с глухим стуком. — Сними куртку, глупая. Жарко. Момо стаскивает куртку, вешает на крючок, и пальцы не слушаются — возятся с молнией слишком долго, путаются в ткани. В комнате Наен уже включает свет — торшер в углу дает теплый, маслянистый свет, который ложится на диван, на пол, на лицо Наен, делая его мягче, почти домашним. — Садись. Момо садится на диван и проваливается — старые пружины принимают ее тело, обнимают со всех сторон. Наен садится рядом, близко, но не касаясь. Между ними сантиметров пять, и в этих пяти сантиметрах вибрирует воздух, горячий, плотный, как вата. — Правила, — начинает Наен, но Момо перебивает. — Зачем? — Что зачем? — Зачем тебе это? Ты могла выбрать кого угодно. Джихе. Цзыюй. Вон ту официантку, которая на тебя смотрела весь вечер. Наен молчит. Смотрит на свои руки, сложенные на коленях, и Момо видит, как напрягаются пальцы — чуть-чуть, на миллиметр, но кожа натягивается на костяшках, белеет. — Потому что с тобой я знаю, что будет больно, — тихо говорит Наен. — И не надо тратить время на разочарование. Воздух в комнате заканчивается. Момо пытается вдохнуть, но легкие сжимаются, отказываются работать. Она тянется к Наен — не думая, не планируя, просто тело решает быстрее головы. Пальцы касаются подбородка. Кожа горячая, гладкая, под пальцами бьется пульс — сумасшедший, испуганный. Наен поднимает глаза, и в них темнота без дна. — Наен, — говорит Момо, и имя ложится на язык тяжело, как расплавленный металл. Губы Наен приоткрываются. Она хочет что-то сказать, но Момо не дает — наклоняется и целует, чувствуя, как воздух выходит из чужих легких, перетекает в нее, заполняет пустоту. Поцелуй горький — от вина, от слез, которые Наен не позволила себе выплакать за эти четыре года. Момо проводит языком по нижней губе, и Наен всхлипывает — тихо, сдавленно, как будто ей больно. — Момо, — шепчет Наен в губы. — Мы договаривались… — Я помню, — Момо отстраняется на миллиметр, смотрит в глаза. — Фиктивно. Значит, можем делать все, что угодно, главное — не любить. Верно? Наен сглатывает. Кадык дергается под тонкой кожей. — Верно. — Тогда не люби, — Момо целует снова, жестче, настойчивее, и Наен стонет, запрокидывая голову, открывая шею. — Просто чувствуй.

***

Они перемещаются в спальню, не размыкая губ, спотыкаясь о пороги, о собственную одежду, которая падает на пол лоскутами чужой кожи. Запах Наен везде — на подушках, на простынях, в воздухе, и Момо вдыхает его, задыхается, тонет. Наен ложится на спину, тянет Момо за собой, и та нависает сверху, чувствуя бедрами жар чужого тела. Кожа к коже — липко, горячо, мурашки бегут от поясницы к затылку, заставляя волосы шевелиться. — Я хочу тебя видеть, — шепчет Момо в шею, и Наен выгибается, потому что дыхание щекочет, дразнит, обещает. — Смотри. Момо сползает вниз, целуя ключицы, грудь, живот, чувствуя, как мышцы под губами дрожат, напрягаются, расслабляются. Запах Наен становится сильнее — терпкий, влажный, сводящий с ума. Момо утыкается носом в низ живота, вдыхает, закрывает глаза, и мир сужается до этого запаха, до тепла, до вкуса соли на губах. — Момо, — голос Наен хриплый, срывающийся. — Я тоже… хочу… Она тянет Момо за плечи, переворачивая их обеих, и вот они уже друг над другом — разнонаправленные, открытые, беззащитные. Поза, в которой невозможно спрятаться, невозможно закрыться, потому что перед глазами — самое сокровенное, самое интимное. Момо смотрит на Наен между своих ног — темные волосы разметались по животу, по бедрам, глаза закрыты, губы приоткрыты. И чувствует, как язык Наен касается ее — первый раз за четыре года, первый раз вообще в этой жизни, которая теперь делится на «до» и «после». Она стонет, вцепляясь пальцами в бедра Наен, и отвечает тем же — находит языком центр ее мира, чувствует, как Наен дергается, как выгибается, как тихо плачет от переизбытка ощущений. — Наен, — шепчет Момо в нее, и имя вибрирует на языке, передается телу, заставляет Наен сжиматься вокруг этого звука. — Наен, Наен… Каждое имя — как удар тока. Наен вздрагивает, скулит, двигает бедрами навстречу, и Момо чувствует, как тает сама, как растворяется в этом ритме, в этом вкусе, в этом запахе. — Момо, пожалуйста… — голос Наен доносится откуда-то издалека, сквозь пелену. — Что? — Момо отрывается на секунду, смотрит вверх, на тело Наен, на ее лицо, искаженное страстью. — Не останавливайся. И… я хочу… чтобы ты смотрела. На меня. Когда я… Момо понимает. Она тянется к тумбочке, находит телефон Наен, включает камеру. Красная точка загорается в темноте, и Момо направляет объектив на себя, на Наен, на то, как их тела сплетаются в этом древнем, как мир, узле. Наен смотрит в камеру, и в глазах — вызов, боль, желание и страх одновременно. Момо ловит этот взгляд через экран и чувствует, как внутри взрывается что-то, разносит ребра, заливает все горячим. Они двигаются в такт — языки, пальцы, губы. Воздух в комнате кончился, осталось только дыхание друг друга, только стоны, только шепот имен, которые стали молитвой. — Момо, я… — Наен сжимается, тело выгибается дугой, и Момо чувствует это каждой клеткой, каждым нервом. — Я знаю, — шепчет она, не останавливаясь. — Я здесь. Я вижу. Наен кончает с криком, в котором нет ничего, кроме имени Момо, повторенного раз за разом, как заклинание. И Момо следует за ней — разбивается о собственное тело, о пульс, о вкус Наен на языке. Они замирают. Тишина давит на уши, затекает в углы, заполняет комнату. Только слышно, как где-то в груди Момо бьется сердце — слишком быстро, слишком громко. Наен первой отстраняется, ложится рядом, смотрит в потолок. Дышит тяжело, рвано. — Фиктивно, — говорит она, и в голосе слезы. Момо тянется к ней, кладет голову на грудь, слушает, как сердце Наен пытается выпрыгнуть из ребер. — Фиктивно, — соглашается она. И врет. Потому что воздух пахнет иначе. Потому что кожа помнит. Потому что от таких вещей не лечатся — ими болеют до конца.

***

Момо просыпается от того, что в комнату вползает свет — серый, водянистый, утренний. Наен рядом — спит, поджав колени к груди, волосы разметались по подушке, лицо беззащитное, детское. В теле тяжесть — приятная, расслабленная. Момо чувствует, как ноет между ног, как саднит губы, как на шее, наверное, уже проступают синяки — метки, которые нельзя объяснить фиктивностью. Она смотрит на телефон на тумбочке. Красная точка погасла, запись остановилась сама, когда села батарея. Момо берет телефон, листает видео. На экране — они. Сплетенные, стонущие, живые. В груди давит. Она кладет телефон на место, встает, собирает одежду по полу. В коридоре пахнет чужим утром — кофе из соседней квартиры, выхлопные газы с улицы. Момо одевается, чувствуя, как ткань трет кожу, напоминая о каждом прикосновении. На пороге она замирает. Смотрит на дверь спальни, за которой спит Наен. Хочется вернуться. Лечь рядом. Дышать в затылок. Но нельзя. Потому что фиктивно. Момо выходит в коридор, закрывает дверь, и щелчок замка отзывается в позвоночнике — холодный, окончательный.

***

Чонен снова рядом, пахнет духами и волнением. — Вы расстались? Я думала, у вас все хорошо. Вы так смотрели друг на друга на дне рождения Дахен… Момо пожимает плечами, чувствуя, как хрустят позвонки. — Было хорошо, — говорит она. — Фиктивно хорошо. Чонен хмурится, хочет спросить еще, но Момо уже не слышит. В ушах — другой голос. Тот, что шептал ее имя ночью, раз за разом, как будто хотел запомнить навсегда. Она достает телефон. Открывает галерею. Там, в скрытой папке, лежит видео — два месяца тишины, разбитой одним движением пальца. Момо нажимает плэй. На экране Наен смотрит в камеру, и в глазах — то, что невозможно назвать словами, потому что слова слишком сухие для такого. — Момо, — шепчет Наен с экрана. — Скажи, что это не фиктивно. Скажи, что я не ошибаюсь. Момо закрывает глаза. Пальцы сжимают телефон так, что пластик трещит. Вокруг шумит город, пахнет бензином и чужими жизнями, а в груди — только это имя, застрявшее между ребер. — Не фиктивно, — шепчет она в пустоту. — Ни хрена не фиктивно. Но экран уже погас.

***