Πατέρας

Это был очередной февральский день по Юлианскому календарю, где всё и вся бушевало в предвкушении праздника. Брут знал точно — в этот чёртов Луперкалий он наверняка сделает предложение своей пассии. Он даже подготовил серебряное кольцо ради приличия — с мелкими гвоздиками из меди изнутри. Плодородие у омег в этом месяце не на шутку разыгралось; также, как и его аппетит. Он вышел из здания, обкрашенного в сплошь фейково златый фронтон, и направился к пиру на главной площади Рима. Тут-то Брут и встретил Цезаря — незаконного отца и, возможно, единственную любовь всей хреновы жизни. Он почувствовал, как в груди что-то разгорелось, как и в юбке, — сегодня особенно короткой, — стало чутка тесновато. Сглотнув, он сел рядом с Калпурнией, которую в душе, да и сухим, ненавидел знатно, за то, что та соблазняла мужа. Вообще, у Цезаря было эдако нехилое количество тёлочек, однако для всех Брут был только падчерицей. Он вспомнил Клодия: ебанутый популяр был популярно ебанутым, переодевшись в женщину для жены Цезаря, Помпеи. Помпея была той ещё сучкой, но боже, идея-то была гениально блестящей для левака-патриция... Ещё и в Бона Деа. — Прошу, граждане, покоя, — заявил Цезарь, мигом вставая с трона с приподнятой рукой в золотишке, — Дайте же услышать пост за мою победу над тираном! Публика тут же похлопала недалёкому вождю, и он одним глотком выпил весь бокал спиртного, походящего на кровь. Калпурния поцеловала триумфатора в щёку за такое благородство перед плебсами и Брут оскалил зубы. Тут же к нему повернулся один из сенаторов, — проклятый Кассий, — и ткнул его в плечо. Ранее обсуждая откровенно безмозглые теории, Брут цокнул на заговорщика, как на прокажённую крысу. — Говорю тебе, брат, разве не в этом прелесть? — Кассий поглядел на Каска из противоположного ряда, хотя рука невольно тянулась к Бруту, — Не зависеть от покровителей. — Послушай, Кассий, — шепчет ему чуть громче обычного Брут, и Калпурния прислоняется к ручке кресла так, будто читает псалму, — Я тебе не брат. Ты мне никто. Тут каждый сам за себя, ясно? В голове проплывает образ обнажённого отца и, чёрт побери, Брут сводит ноги вместе, пока феромоны требуют соития уже с чем угодно. Кассий на секунду кажется почти лакомым кусочком, как если бы он был псом на поводу инстинктов; что и есть правда. — Ясно, — Кассий вздохнул и его рука будто нарочно задела внутреннюю часть бедёр Брута, потянувшись за куском огурца у Цинна, — Если передумаешь — 15-го марта. Сама дата звучала, как приговор, но было что-то заманчивое в том, что иметь тело Цезаря: и так, и сяк, и об косяк не думать о последствиях... Его взгляд покосился на кольцо в кулаке и этим вечером он выбросил его в Тибр. „От греха подальше,“ подумал он, проклиная всех волчиц в округе, чтобы те не нашли его в какой-нибудь корзине завтра.

***

— Скажи же, сын мой, идёт ли мне этот венок из лавра? Брут бы соврал, если бы сказал, что этот венок не шёл Цезарю, ибо он словно был создан, чтобы украшать величие батюшки (и его лысину). В ласкающем свете солнца старший выглядел извращённо женственно, а то, как сидел его пояс, подчёркивало талию. Марк хотел закричать, чтобы тот снял эти лохмотья и наконец совокупиться по просьбе Всевышнего, дабы не идти против природы... Но он знал, что Юлий был выше Матушки и Христа, и считал себя и мессией, и миссией этого бренного куска земли. — Безумно, — Брут подавился этими словами, как если бы литератор был косточкой самого аппетитного, неземного яблока, — Но у Вас там... Пятна. А именно пятно от нектара Богов, ныне известное в простонародии, как вино (что?), и белая отметина его эякуляции. Марк шагнул ближе и махом руки провёл по его груди, завораженно наблюдая, как ветер гладит складки его одеяний... и немного ниже. Зовите его грешником, но в этот момент он хотел быть ветром больше самых честивых икон на Земле. — Мальчик мой, что ты делаешь? — Цезарь удивлённо поднял брови и, не думая, положил ладонь поверх его. Брут отдёрнул руку, будто обожённый, и в уме промелькнул портрет его матери, Сервилии, и все любовные подарки от Цезаря к ней же. Как в сенате тупоголовый Катон прочитал вслух пубертатные записки Юлия (а Брут их знал наизусть). Или как Брут рукоблудил на украденную жемчужину за 6 миллионов сестерциев, которую даже не считал истинным камнем. — Простите, отец, — Брут замолчал и заглянул в эти глубокие, тёмные глаза, пока резким движением руки не затягул его в поцелуй. Шиворот (почти) идеальной туники помялся под силой его хватки, и Марк почувствовал биение сердца другого. На удивление, Цезарь не отпрянул, но и не ответил, скорее прищурился на младшего, как на обезумевшего; в животе забурчало. — ...Принеси мне спаржу, малец.

***

В роковой день убийства Брут чувствовал себя, как никогда в экстазе, пока его шайка балбесов разбиралась с бунтами в центре. Его рот был измазан в импортном мёде с Северной Галлии, а руки — в крови, отдающей медно-железным зловонием. Он облизнул с пальцев варварские капли растопленного масла, и его взгляд устремился к закату. — Может, матушка была права, — Марк фыркнул и глянул на дохлое тело диктатора рядом, — Я — что ни на есть дрожащая тварь. По дешёвой просьбе Брута, тело Цезаря было дано самому Бруту на исполнение потех, только, казалось, что об этом знал не только он и Кассий. Как и мачеха, которая неделями твердила, что видела по улицам кровавых львов — он предвидел появление ещё одного. Антония. Распутного мужика, кувыркающегося с чужестранкой, так ещё и смеющего командовать другими триумвирами в разгаре войн!.. — И ты, дитя? Брут опустил голову, не желая бросать ни малейшего взгляда в сторону кавалера; знал ведь, что тот пришёл со злым умыслом. Назовите Плутарха плутом, но Господи, прости, ведь врали же историки про похождение Антония на Геракла! А наглость женщины выдумать Шекспира и клеветать на жизнь Брута, и так полную пота, спермы и грязи? — Заткнись, чёрт, заткнись, — рука Брута машинально коснулась плоти старшины и он сжал кольцо до гноя, — Зачем, зачем бить по больному? — Зачем убивать Патераса, мальчишка? Он бы узнал этот тон, — басистый, надменный, — из тысячи предложенных в ряду сервов. Антоний всегда неровно дышал к товарищу по горю, — Цезарю, — будто провоцируя его сынишку на свержение режима. И бремя, и оков, и Эрота, едко решившего свести пенис Брута с собственным папаней. Брут закатил глаза и показательно оставил засос на уже холодеющей туше правителя; его щёки пылали всеми красками солнца: „Не твоё собачье дело, сукин ты сын...“ Он услышал скрип меча, соскользающего с бархатной ножны майнцского типа и пожалел, что его не прикончили евреи. По плечам прошёлся холодок и он понял сразу: это была неупокоенная душа Цезаря, под конец решившая исполнить биологический долг. Антоний уже не имел значения, пока тот же ветер, что Брут проклянал, теперь принадлежал папаше, резко дувшему ему в уретру. — В Филиппах. Знаю. Марк отвернулся от полководца, чувствуя, как бурлит его живот и как сдыхают бабочки в кислоте его желчи. Антоний ухмыльнулся, проводя остриё от начала его бедра до конца, пока тонкая алая струйка не пала на венок. Мало, конечно, он знал, что данное высказывание было адресовано духу Цезаря, а не жалкому либидо Антония. — В Филлипах я тебя отымею... И сдам твой прах матери. Мать твою. Брут усмехнулся; наверное, в первый раз также искренне, как когда он делал первые шаги к 16-и летнему, ещё беспорочному самодуру — его Юлию. Уже тогда, сося его сосок, словно мамин, он понимал, что врят ли выйдет сухим из воды и его раритетной, омежкиной спермы. — Мечтай дальше. И всё-таки правда: Бруту только мечтать, чтобы быть во владении Цезаря.