Алкоголь строго с 18

      Голос Стэна — вот самое сильное  успокоительное и зависимость, которую Кайл был не прочь приобрести, вернее, уже приобрел. Сам того не заметив, он уже не представлял, как дышать без этого звука, без этой интонации и без того, как Стэн произносит его имя. Он уже не помнил, как и когда это произошло. Когда его тело, сознание, измученная душа начали искать этот звук каждый раз, когда мир становился слишком громким и невыносимым? Кайл, как обеспокоенный ребёнок, вслушивался в спокойный голос Марша, сразу забывая о своих внутренних мучениях. Брофловски закрывал глаза и чувствовал себя в безопасности. Как будто ничего страшного не могло случиться, пока Стэн был на другом конце провода.       Но как только звонок сбросился, новые мысли, словно жестокие осы, стали впиваться в голову. Его лучший друг не был зол или обижен. Стэн снова незаметно поддержал его. Губы Брофловски легко задрожали, пытаясь сдержать новый поток слёз. Это невыносимо…       Поступок давил на грудь бетонной плитой, и с каждым днём становилось только хуже. Парень думал, что привыкнет к этой тяжести, что она станет частью его, как старый, ноющий шрам, но она только росла, становилась всё более осязаемой и невыносимой. Он чувствовал её, когда просыпался, когда шёл в школу, когда ложился спать, и она никогда не отпускала его, не давала ему забыть о том, что он сделал.       Но Стэну рассказать Кайл никак не мог. Если он скажет, то потеряет единственное, чем он дорожит больше всего на свете.       Следующие пару дней прошли спокойно. Настолько спокойно, что Кайл почти начал верить, что можно жить так — с этой маской и с этим бесконечным, выматывающим контролем над каждым словом, жестом и вздохом. Кайл изо всех сил сдерживал себя рядом с друзьями. Виски больно сводило от напряжения, пальцы сжимались в кулаки в карманах куртки или толстовки, а на губах застывала вежливая, ничего не значащая улыбка. Говорил он мало, но в нужных местах вставлял правильные слова, кивал, иногда даже механически смеялся проверенным голосовым аппаратом.       Всю злость и обиду, которые копились внутри, он вымещал на баскетбольном поле. Металлическое кольцо дрожало от его бросков, мяч глухо стукался об асфальт, а потом снова взлетал вверх, и так десятки, сотни раз, пока руки не начинали дрожать от усталости, а лёгкие не разрывались от нехватки воздуха. Или дома — за занятиями с братом. Айк был смышлёным, хватал всё на лету, но иногда ошибался, как любой ребёнок. Кайл ловил себя на том, что иногда срывался: мог прикрикнуть, ударить ладонью по столу. Потом выдыхал. Поэтому Айк слёзно умолял Кайла вернуть Стэна. Тот никогда не кричал на Айка за глупые помарки, терпеливо ждал, пока маленькие пальцы выведут кривую цифру, иногда приносил шоколадку и показывал фокусы с монетками. Айк скучал по Стэну, так же сильно, как и Кайл. Но в отличие от старшего брата, он не знал, почему тот стал реже заходить. И всё-таки Айк, маленький, проницательный Айк, видел больше, чем хотел бы Кайл. Однажды вечером, когда они сидели над учебником математики, а за окном уже темнело, брат вдруг отложил карандаш и посмотрел на парня своими большими, тёмными глазами.       — Кайл, — сказал он тихо, почти шёпотом. — А когда Стэн снова придёт в гости?  Кайл замер. Ручка застыла в руке.        — Он… занят, — ответил он. Голос прозвучал слишком ровно и сухо.       А Стэн, наверное, гордился Кайлом. Он этого ни разу не говорил, но Кайл это чувствовал во взглядах, движениях и в манере речи. Брофловски казалось, что им гордятся, вернее, он хотел в это верить. И именно это вера помогала ему держать себя в руках рядом с Джоном. Может, на самом деле, Стэн и не замечал усилий Кайла. Может, он не знал, сколько раз Кайл прокручивал в голове одни и те же фразы, прежде чем произнести их вслух, чтобы голос звучал ровно, а улыбка не дрогнула, но Брофловски становилось легче только от мысли, что Стэн теоретически мог бы восхищаться его хорошим поведением. Что где-то там, глубоко, на самом дне своих синих глаз, Марш хранит эту немую, невысказанную гордость. Этого было достаточно. Не для того, чтобы стать лучше, а для того, чтобы не сорваться и не рухнуть обратно в ту чёрную яму, откуда он выползал каждое утро.        Кайлу больше не приходилось извиняться. Он, как и обещал, купил Ривену большой Латте с высокой шапкой пены, очень жалея, что предложил ему именно такой вариант применения.             Брофловски вёл себя как обычно, глотая обиду и недосказанности, а после школы со всей силы лупя по резиновому мячу на баскетбольном поле.       — Никто бы другой не выдержал такой жизни, — думал про себя Кайл, а потом обливался слезами, коря себя за то, что он плохой друг.       И что самое страшное — он не знал, как это прекратить.       Может, мешки под глазами стали больше, может, увеличилось количество оторванных заусенцев, может, потому, что после любой фразы, Кайлу нужно было время «подумать» или же «попытаться не сорваться», может, улыбка стала уже, а глаза тускнее, а может, дело вовсе не в Кайле. Может, Стэн всего лишь по своей эмпатичной натуре продолжал свои успокоительные обряды. По привычке. Потому что не мог иначе и потому что так было заведено много лет назад. Всё это стало частью его самого. Для него это было глубже, чем осознанный выбор, чем дружба или привязанность. Оно включалось внезапно, само собой, когда рядом оказывался тот самый рыжий парень, с которым он делил пополам шоколадку в семь лет, а затем делил тишину в семнадцать. Стэн не мог и не хотел по-другому. Его руки сами тянулись к пластырям, когда он видел израненные пальцы Кайла, а его голос становился мягче, когда он слышал Брофловски рядом с собой или в динамике телефона.         Пусть излишняя забота иногда могла раздражать Кайла. Не потому что Стэн ему надоел, а потому что сам Кайл чувствовал себя недостойным его чуткости. Каждое прикосновение, каждое тёплое слово, каждый взгляд, в котором не было ни капли осуждения — всё это вонзалось под рёбра острее ножа. Потому что Кайл знал, чего заслуживает на самом деле. И это было явно не то, что давал ему Стэн. Он принимал эту заботу, как лекарство, но лечил не ту болезнь, и ненавидел себя за то, что это ему так нужно.        Брофловски становилось намного проще выносить школьные дни, когда к нему была обращена приветливая улыбка Стэна. Кайл жил в своём маленьком мире, где был только он и забота Марша.       Иногда, сидя дома за учебниками, Кайл время от времени гладил себя по голове. Медленно, рассеянно, будто делал это не специально, а случайно между делом, между одной задачей и другой. Но каждый раз, когда он ловил себя на этом жесте, его передёргивало от отвращения к самому себе. Ему было противно. Это было слишком жалко, слишком по-детски и одиноко. Данная привычка напоминала ему о том, как он был слаб, как он нуждался в чужом тепле, как он не мог справиться с тем, что происходило у него внутри. Каждый раз, когда он это делал, он представлял, что это не его пальцы, а чужие — Стэна. Большие, тёплые ладони, которые всегда знали, как успокоить, как заставить замолчать голоса в голове, как вернуть в реальность, когда мир начинал рваться на куски. К сожалению, без этого сомнительного ритуала его мозг отказывался сосредотачиваться на параграфах.        Так прошёл почти месяц, в болезненном для Кайла, но спокойном для всех темпе. Дни тянулись один за другим, серые и однообразные. За это время Стэн только два раза побывал в доме Брофловски и то, потому что Джон тогда заболел. Два раза за тридцать дней — ничтожно мало по сравнению с тем, как было раньше, когда Стэн мог заявиться без звонка, разуться в прихожей и пройти на кухню, даже не спрашивая разрешения.       Эти несколько дней стали спасительной передышкой, несмотря на то что Стэн отругал Кайла за скверное отношение к Айку и его домашним заданиям. Да плевать. В те дни Марш валялся у него на кровати и болтал чепуху. Кайл, как всегда, сидя за своим рабочим столом и зарывшись в учебники, мог и не слушать его, а наслаждаться безмятежным, осторожным голосом Стэна, который увлечённо рассказывал о современных реалиях и о новомодном воспитании детей, о том, что где-то видел смешного кота и о том, какой глупый фильм он посмотрел на выходных.       Пусть Стэн просто будет рядом. Пусть звонит ему вечером, когда идёт к остановке. Пусть покупает ему пластыри и зелёнку. Пусть смотрит на рану и хмурится, а затем, достав из кармана упаковку, аккуратно наклеивает пластырь, бормоча под нос что-то вроде: «Да сколько можно уже, а… ».        И пускай они собираются втроём то у Джона, то у Стэна. Пускай Ривен делает что-то слишком провокационное, например, долго гладя Сэна по спине, поддерживая после ссоры с родителями или «случайно» закидывая на него ногу во сне, пока все трое ютятся на полу на ночёвке. А Кайл лежит рядом с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок, чувствуя, как внутри него что-то сжимается. И пусть Кайл мучается, пускай ревнует, ночами не спит, переживая заново каждое прикосновение Джона к Стэну. Лишь бы Стэн был рядом. Без Стэна он не знал, как дышать.       Пускай…         Да, Кайл ревновал, сильно ревновал. До желания вцепиться в чужой воротник и закричать: «Отойди уже от него!» Но приходилось терпеть. Он смотрел на них, на эти их общие шутки, на эти их общие взгляды, на эту их общую близость, которая росла с каждым днём, с каждым новым прикосновением, с каждым новым разговором, и чувствовал, как его сердце, которое должно было биться ровно, начинает сбиваться с ритма.       Кайл чувствовал себя ещё более дерьмовым другом, потому что остро недолюбливал Ривена, хотя тот относился к нему весьма дружелюбно. Каждый раз, когда Джон в очередной раз улыбался ему, открыто, без тени подвоха, внутри поднималась тошнотворная волна стыда. Джон всегда здоровался первым, интересовался делами, никогда не отказывал в помощи. И Кайл остро недолюбливал Ривена за эту доброжелательность. За то, что она была настоящей. Или казалась таковой. За то, что он не мог ответить тем же, не мог заставить себя видеть в Джоне друга, а не того, кто скоро займет место Брофловски.        Джон никогда особо не приставал к Стэну. Вёл себя нормально, просто как тактильный хороший друг. Иногда похлопает по плечу, иногда обнимет при встрече, иногда наклонится к уху, чтобы сказать что-то смешное. Ничего лишнего, ничего выходящего за рамки обычной дружбы. Никто другой на месте Кайла даже бровью бы не повёл. Но Кайл ненавидел его. Ненавидел каждое прикосновение, каждый взгляд, каждую секунду, которую Джон проводил рядом со Стэном. Брофловски чувствовал, что тот забирает у него Стэна. Всё это было лишь больным влюбленным воображением рыжика, но он ничего, совсем ничего, не мог с собой поделать. Джон имел полное право похлопать Стэна по плечу, а Кайл имел право тихо выругаться и вновь натянуть улыбку. Брофловски надеялся, что со временем он привыкнет к таким резким переменам, и Джон перестанет быть для него чем-то вроде красной тряпки для быков.       Хотя, к слову, ярко-рыжая голова Кайла сама была для Джона чёткой мишенью.