Это должно было случиться?

Ленка всегда была непутевая. Да и папашка её тоже, если так подумать. Яблочко от яблони. Пока мать была жива — худо-бедно существовали в старом деревенском доме, было даже не очень грязно. А как померла от пьянки Ленкина матушка, так они с папашкой и покатились. Точнее, покатился он — а Ленку за собой утянул. Бабка по материнской линии, старая и сморщенная, старалась Ленку воспитывать, кормить и учить. Но не успело Лене стукнуть одиннадцать, как бабки не стало — вот тут уж настало раздолье! Погрустила немного, конечно, но круговерть свободы унесла с собой Ленкино сознание. Ни тебе тупой математики, ни каких тебе стихов наизусть! Папашка был занят сидением на синей лавочке, потому то Ленка и пошла вразнос. Не отставая от родственничка, в тринадцать лет она подсела к нему же, разделив пристрастие к алкоголю. А дальше жизнь кувыркалась пьяным калейдоскопом из жгучей водки, искр драк, замерших беременностей и целых четырёх вечно грязных и голодных детей. Ленка жила в постоянном угаре, пила, не приходя в сознание, перебивалась какими-то абсолютно ничтожными заработками, жила на детское пособие и никогда не думала о жизни. Речь даже не о высоких, духовных размышлениях, а о простом бытовом существовании. Детей её кормили немногочисленные соседи, они даже практически постоянно жили у них. Дома она никогда не убиралась, потому похож он был больше на сарай. До такого нечеловеческого облика она себя довела, что никто больше и не пытался её жалеть. Когда то она была маленькой смешной девчушкой с далеко посаженными друг от друга глазами и плоским носиком. Теперь же её обветренное красноватое лицо было страшно опухшим, голос скрипел, как столетняя дверная петля, а мысли никогда не задерживались в голове дольше, чем на двадцать секунд. Она почти забыла как читать и писать. Ей было всего тридцать четыре. Сейчас же Ленка еле-еле брела по пыльной деревенской дороге, собирая обочины. Она уже много раз падала в растущие по бокам заросли полыни. Честно сказать, куда она шла и зачем, не было известно даже ей. Прошлым днём она, оставив детей на соседей и забыв их об этом предупредить, на попутках доехала до соседней деревни, где её ждала на попойку очередная компания. Сутки напролёт они не просыхали, пока Ленку не вышвырнули из разваливающегося дома одного из участников пьяной компании за… За что же? Сложно сказать, что именно в гниющих мозгах могло спровоцировать ссору и драку, но результат был таков: пьянющая Ленка оказалась ночью одна, в чужой, незнакомой деревне, где не было даже автобусной остановки. И вот теперь, без цели, но в пути, Ленка наощупь передвигалась по неровной тропинке. Луна могла бы милосердно выглянуть из-за облаков, но почему-то не делала этого. Да и было ли какое Ленке до этого дело? Голова её была блаженно пуста. И только иногда мелкала тень желания выпить ещё. В домах в отдалении брехали и выли собаки, звеня цепями или скребясь когтями по крышам своих будок. А Ленка, испытывая остатки своего вестибулярного аппарата, куда-то шла. — Ух, блять! — едва ворочая языком, она снова упала в траву, не замечая боли от разодранного о камень локтя. Упала да так и осталась лежать в кустах полыни. Через какое-то время она всё же смогла подняться. Те часы, которые она проспала на дороге, несколько её отрезвили, потому поднялась она уже увереннее, мутными взглядом осматривая окрестности вокруг себя. Воистину — человек справится со всеми трудностями. В кромешной деревенской тьме, где почему-то не горел ни один фонарь, она заприметила свет в окнах одного из домов. Оценить его состояние было сложно из-за темноты и Ленкиного опьянения, но она решительно, пусть и небыстро, направилась в ту сторону, надеясь, что добрые люди дадут похмелиться. Подходя ближе, Ленка как будто даже приободрилась — дом выглядел как место, где ей точно не откажут. Внутри, судя по всему, что-то активно праздновали. Даже на расстоянии метров ста пятидесяти были слышны крики и пьяный хохот. Едва подойдя к развалившемуся гнилому заборчику из штакетника, Ленка чуть снова не оказалась распластана на земле, потому что из-за угла, промелькнув под аркой фонарного столба, выскочил какой-то человек. Ленка отшатнулась, каким-то чудом удержавшись на ногах. А человек этот, невысокий сухой мужик с неопределёнными из-за темноты чертами лица, подступил к Ленке нетвердой походкой. — Чë ходишь тут? — беззлобно, как будто даже с улыбкой, спросил он. — А, ты тут живёшь? — невнятно пробормотала Ленка, но мужик, судя по всему, частенько разговаривающий на подобном же наречии, согласно закивал. — А чë? Пошли с нами? — он махнул рукой в сторону дома. Известно, что Ленка никогда не отказывалась от таких возможностей. — Ну, тогда будем знакомы! — мужик блеснул кривой улыбкой в темноте. Ленка хоть и нечётко, но частично успела рассмотреть его лицо. Выглядел он странно: глаза — маленькие черные-черные точки, которые как будто остро светились, нос у него был вздернутым и с вертикальным глубоким шрамом прямо на кончике, таким, что он почти дошел до хряща, разделяя до половины длины ноздри заметной бороздой. Щеки и подбородок толи неудачно частями попали в тень, толи были в клочках жёсткой неровной чёрной щетины. Ленка скрипуче рассмеялась, но по спине отчего-то пробежали крупные мурашки. Наверно, замёрзла. Новый знакомый тоже расхохотался, протягивая ей левую ладонь для рукопожатия. Пьяная Ленка, не задумываясь пожала её, хотя сначала потянулась правой рукой, они неловко столкнулись ладонями, она поняла, что так не сможет скрепить знакомство вежливым жестом, и, наконец, опустив правую руку, подняла левую. Глухой хлопок — и мужик крепко схватил Ленкину руку, потрясая ей в воздухе. В доме было накурено так, что резало глаза, разглядеть что-то представлялось крайне трудным. Да Ленка туда и не глазеть пришла. Она запнулась на пороге, чуть не упала назад, на улицу, но мужик цепко схватил её за руку, предотвращая падение, затягивая в дом. Сени встретили удушливо-сладким смрадом разложения — в углу под грязным маленьким окном на испачканных кровью газетах лежала отрубленная свиная голова. Не оборачиваясь на Ленку, но безошибочно угадав направление её пьяного взгляда, новый знакомый небрежно махнул рукой. — На холодец. А Ленке и так дела нет до этой головы, потому её такая картина никак не смутила. В единственной комнате, если не считать кухню, горел свет удивительно для такого места ярко. Как будто варёный жёлтый цвет падал на лысые, лохматые, грязные макушки, выхватывал сухие, трудносгибающиеся в суставах пальцы, сжимающие рюмки и стаканы. В комнате за большим, неожиданно длинным столом, на котором стоял гроб, сидело десять человек. У Ленки глаза сначала вроде полезли на лоб — гроб на обеденном столе это не свиная голова в сенях, да только стоило кому-то сунуть ей в трясущиеся руки стакан с самогоном, как она сразу переключила своё внимание. — Чë это вы, — она обратилась к какой-то гогочущей рядом с ней женщине, — хороните что ль кого? — Ленка ткнула локтем в сторону гроба. — Прощаемся! — кивнула та, залпом допив половину стакана с щербатым краем. Мужик со шрамом на носу, который привёл Ленку, бухнулся на старый деревянный стул и откинулся на спинку, вливая себе в рот самогон прям из бутылки. Рядом раздался страшный треск и грохот — хлипкая табуретка, собранная ещё при Царе Горохе, развалилась под одним мужиком, опрокидывая его тощее, сухое тело на охряно-коричневый пол. Все, Ленка в том числе, как по команде, разразились таким хохотом, что стало страшно. Ленка с проступающим ужасом чувствовала, что смеялась против воли, но так громко, так с присвистом смеялась, что складывалась пополам, хватаясь за живот. Кто-то колотил кулаком по столу рядом с гробом, кто-то пронзительно визжал. — Суки! — пытался перекричать упавший. — Подняться! Поднимите! — он махал руками, развалившись на деревянном полу. Ленка было встала, сильно шатаясь, чтобы помочь мужику, да её толкнули в плечо так, что она сама навернулась через табуретку. Оглушающе-чëрный грохот смеха раздался в ту же секунду, пока Ленка летела на пол, как в замедленной съëмке. — От проклятая! — заверещала женщина рядом с лежащей Ленкой, хрипло откашливаясь и скрипуче смеясь. Кто-то опять стучал кулаком по столу, аккомпанируя хохоту. — Черти, суки… — бормотала Ленка, пытаясь подняться и терпя раз за разом неудачу. Когда все отсмеялись, глядя на Ленкины потуги, кто-то резко и сильно подхватил её под руки, сажая на табуретку и пихая в руки новый стакан самогона. Мысли о том, чтобы уйти, её даже не посещали. — Ладно, те, Ленок, не обижася на нас! — её хлопнул по плечу какой-то мужик со сверкающей лысиной и перекошенным лицом. Ленке показалось, что когда-то ему раздавили челюсть, а потом так и оставили срастаться. Кожа у него была какого-то серовато-зеленого цвета и несло от него за километр душным самогоном и сырой землёй. От Ленкиного пьяного внимания ускользнуло, что сам он весь был как будто в земле вываленный. — А ну тебя! — она дёрнула плечом, скидывая его перепачканную руку. Мужик, радостно скалясь гнилым частоколом, отодвинулся. — Тост за того, с кем прощаемся! — мужик, чья кожа имела чуть фиолетовый оттенок, который жался на самом дальнем углу стола, хотя сам был весьма и весьма крупных объемов, стекающих под гравитацией к земле, еле-еле встал, держась на стол. Казалось, что у него сильнейший жар, потому как пот лился с него не то, что ручьями — целыми реками. Он поминутно утирал лицо, а с одутловатых рук его беспрестанно капала вода. Хотя, может, кто-то шутки ради вылил ведро воды ему на голову — Ленка не видела. — Тост! Тост! — заголосили всё, поднимаясь на ноги, насколько это в их состоянии было возможно. — Ну тихо, тихо, — замахал вздутой рукой мокрый мужик. — Вот чего хочу сказать… — начал он, снова смахивая воду с лица. — Чтоб дом — полная чаша! — давясь свистящим смехом выдал он, на что тут же сотрапезники отозвались визгом, криком и гоготом. Ленка в этот раз посмеялась даже без неизвестного принуждения, потому что компания, судя по всему, была веселенькая. А значит, и их почивший приятель с ними был сходен. И, если она в своих выводах не ошиблась, посмеяться над такой шуткой в такой ситуации — негрешно. — Чтоб дети её довольны были! — выкрикнула какая-то дура, проглатывая половину звуков. Она была даже ниже Ленки, едва ли полтора метра ростом. И она либо была беременна, либо от множественных родов приобрела характерный круглый живот. Сидела она недалеко от перепачканного в земле мужика. В ответ раздалось довольный свист, визги и крики. Тот потеющий зашëлся таким страшным кашлем, который свидетельствовал скорее о том, что он выплюнет сейчас все свои внутренние органы на стол, чем о простуде или даже астме. Ленка задыхалась от смеха, разошедшись не на шутку, молотя раскрытой ладонью по своему колену, пока футболку на её плече скомкал тот лысый мужик, который весь в земле, трепя тем самым еле дышашую Ленку из стороны в сторону. Он тоже смеялся, запрокинув голову, а его острый-острый кадык, покрытый жёсткой седой щетиной, жалостливо вздрагивал, как крыло колодца-журавля. — Ай, проклятый! — хохотала женщина рядом с Ленкой. Хотя, подумав о ней, как о женщине, ей делали невообразимых размеров комплимент. Возраста она была неопределённого — что-то среднее между пятьюдесятью и двумястами годами. Но, так то ей могло бы и все тридцать быть, да только та от пьянки едва ли походила на человека. Либо стаж у неё был больше Ленкиного, либо здоровье похуже, но выглядела она страшно. Давно немытые серо-чëрные волосы были собраны в неаккуратный хвост, жидко прилипший к её красной шее. Из-за общей вздутости тела и лица в частности, едва можно было разглядеть цвет её глаз. Тело её было рыхлым и каким-то сероватым по цвету, кроме шеи и кистей рук, которые были ярко-красными. Ленка старательно пыталась откалибровать своё зрение, впервые подробно разглядывая ту тётку. Одной брови у неё почти не было — шрам тянулся от виска до переносицы. А во рту было очень и очень немного зубов, да и те были чëрно-серыми. Тётка то ли неровно моргнула, то ли подмигнула Ленке. — Я теперь! Я! — заорал мужик, под которым недавно сломалась табуретка. Он едва стоял на ногах, вцепившись в край стола пальцами так, что почти оставлял царапины на затëртой поверхности. Голос у него был какой-то глухой и шелестящий. Ленка повернулась в его сторону, картинка привычно задержалась на секунду, прежде чем поспела за движением головы. Мужик откашлялся, дрожа всем тощим телом. — Успехов в работе! — бухнул он кулаком, в котором зажимал алюминиевую кружку с самогоном, по столу. Поднялся страшный визг, все замолотили руками. Кто по столу, кто по коленям, кто по спине соседа. Ленке крепко прилетело от тётки по спине. Сама же она хрипло смеялась. Прекратив скрипеть голосом, Ленка пригляделась и к мужику этому. В редких, сухих и торчащих во все стороны волосах, из-под ворота грязной майки, на растянутых ветких штанинах были видно тонкие и бледно-бледно жёлтые соломинки. На сеновале работал? Или спал там? Учитывая обстановку, он там всё же спал. — Тост! — пронзительно взвизгнула какая-то тонкая, сухощавая женщина, сидевшая рядом с тем огромным потеющим фиолетовым мужиком. Она была похожа на старую корягу: на скелет, скрипя на особо острых костях, была натянута тёмная, но отдающая анемией, бледно-коричневая кожа; волосы у неё были спрятаны под чёрным траурнообразным платком; росту она была несуразно высокого. Если бы Ленкины мозги не были перманентно проспиртованы, она бы решила, что собрались сидящие по поводу смерти кого-то из близких этот тётки. Она казалась наименее пьяной среди всех, но тем тяжелее было смотреть ей в глаза. Нос её был таким длинным и острым, а рот большим и тонким, что от одного её вида могло затошнить. Тётка почему-то вцепилась взглядом злых тёмных точек прямо в Ленкино лицо, цедя сквозь зубы следующее: — Домашнего уюта и хлебосольности! Она залпом, резко и зло, так что звонко стукнула старой советской керамической кружкой по зубам, хлопнула самогона. Все вокруг едва ли не взвились от восторга. Такой замечательный был тост. А вот самогон был не очень. Ленке стало плохо. То ли лишка выпила, то ли гнали в этой деревне халтуру, но она зажала рот рукой, чувствуя, что не в состоянии контролировать то, что пытается распрощаться с её желудком. Краснорукая и красношеея тётка тут же смекнула, что к чему, и оглушительно свистнула куда-то в сторону, и Ленку подхватили мелкие, но крепкие руки, тут же поволочив несопротивляющуюся в сторону сеней. Как и всегда, зрение работало с задержкой, потому она сначала услышала треск деревянной рамы и почувствовала ночной воздух, а только потом увидела открытое окно, в которое её высунул кто-то, наклонив её голову вниз. — Не…! — она не успела договорить, потому что её страшно и жестоко вывернуло. Она так долго и болезненно отплевывалась, попадая на стену дома, что даже до Ленки дошло — она прямо так и прямо тут может умереть. Над ухом, пробиваясь сквозь звуки её спазмов, шуршало злое хихиканье. Ленке стало страшно. Прямо сейчас на её спине, скомкав в кулаке футболку, лежала тяжёлая, прямо неприподъемная рука, которая давила. Сначала Лена решила, что ей спьяну чудится всякое, к тому же она только что, по ощущениям, выплюнула все внутренние органы. Но нет. Рука давила ей на спину так, что ослабевшее тело Ленки не могло пошевелиться, перегнувшись через ветхий подоконник, который, она это явственно чувствовала, больно давил на рёбра, пока рука давила и давила. Воздух в лёгкие плохо поступал, потому что Ленка согнута в три погибели, потому что к голове прилично прилило крови, потому что изо рта у неё неконтролируемо капала слюна с остатками рвоты, потому что руки и ноги не слушались, потому что она не могла подняться, потому что рука давит-давИТ-ДАВИТ на спину! Кроме хрипящего свиста никаких звуков не выходило. Когда Ленка решила, что процесс отдачи богу души уже начался, рука пропала на секунду, дав ей возможность хватануть воздуха, а потом закашляться. Внезапно у неё появились силы, чтобы разогнуться и отшатнуться от открытого окна. Она громко стукнулась спиной об открытую оконную раму, раздался стекольных грохот, но ничего не разбилось. В тёмных сенях, куда едва проникал свет из жилой части дома, рядом со свиной головой стоял невысокий, очень лохматый и грязный мужик. Его взгляд режуще сверкал из-под густых бровей. Самих глаз Ленка в такой тьме не разглядела. Тело у него было крепко сбитое, компактное, как будто квадратное. Руки длинными верёвками свисали почти до колен. В бороде, а она была длинная, запутались перья, солома и сигаретный пепел. — Полегчало? — с насмешкой спросил он. Ленка проглотила язык, до сих пор дрожа от пережитого, и только кивнула. — Ну тогда пошли обратно. Он опять крепко схватил её, будто она могла убежать, и потащил снова за стол. В ушах всё ещё бушевала кровь, потому Ленка не с первого раза расслышала пьяную ругань с кухни. Кто-то бил остатки посуды и дрался. Тощая тëтка-ветка сверкнула злыми глазами, нагибаясь через угол стола и пихая в плечо одноглазого мужика с перекошенным лицом. Ленка, кстати, не была даже уверена, действительно она видела, что у него с лицом, или она просто знала, что с ним что-то не так. Он вообще казался неуловимым для взгляда, а для взгляда пьяного тем более. Он сидел напротив Ленки, через весь стол. Каждую секунду он вертелся, дëргался, как будто перетекал сам на себе так, что черты лица, одежда или количество конечностей не успевали быть замеченными. Мужик взвился, вскочил, уронил хлипкую табуретку, визгливо закричал и, расталкивая попадающихся на пути собутыльников, бросился на кухню. Он на одну единственную секунду мелькнул мимо Ленки, которую посадил у края стола бородатый и длиннорукий мужик, но этой секунды, этого мига, мгновения хватило, чтобы Ленке скрутило внутренности страшным ужасом. В кишки будто налили ледяной воды, лëгкие кто-то завакуумировал, голосовые связки высохли. Ей захотелось уйти, убежать, унести свои ноги оттуда, спрятаться так, чтобы ни единого звука! Но миг прошёл, и ощущение убивающего страха притупилось, поутихло, отошло на фон. К битью посуды и крикам присоединился визг и тупые звуки ударов. Мужик с кривой челюстью предлагал было Ленке стакан с самогоном, но та не могла сделать ни глотка после того, как её стошнило. Красношеея тётка махнула рукой, веля не заставлять Ленку пить, и мужик отстал. Грохот на кухне затих, и визгливый, хотя и очень худой мужик за шкирки втащил в комнату дравшихся. Один из них — тот, под кем сломалась табуретка, а на второго Ленка до этого внимания почти не обращала, видела только мельком возле толстого мокрого мужика, потому что он будто прятался в углу, сидя на крышке фляжки. Так как Ленка слегка протрезвела, теперь она уставилась на него. Его легко можно было бы спутать с шалашом или сваленным в кучу хворостом для масленничного костра. Ленку особенно поразили его волосы. То ли он крашенный, то ли кто зелёнкой голову облил, но грубое, старое и больное лицо облепляли лохматые, отдающие тёмно-зелёными волосы. Хотя, вероятно, они были темно-каштановыми и грязными, просто под тамошним жёлтым светом казались другими. Все открытые участки тëмной-тëмной цыганской кожи были в каких-то рубцах. — Ещё раз, с-с-сука, — зашипел мужик с сеновала, — ещё раз ты сунешься в МОЮ работу! — он начал было размахивать руками, хотя едва стоял на ногах, но одноглазый швырнул его в сторону. Ленке показалось, что ей под лопатку вонзили горячие ножницы, потому она быстро обернулась, встречаясь взглядом с длинноносой тёткой. Она опять была чем-то разозлена. «Да пошла она к черту!» — обиделась Ленка. Разве она что плохое сделала? — Тост! — прошипел кто-то у Ленки за затылком. Она хотела было снова обернуться, но поняла, что это сказал мужик прямо перед ней. Только находился он в дальнем углу комнаты, напротив этой злобной. Он был высокий, вальяжно развалившийся в пространстве так, будто оно для него было твёрдым. Огромные, чёрные глаза быстро бегали по собравшимся. Идеально лысый череп отражал свет лампочки под потолком. — Женской мудрости! — он взмахнул кружкой, расплëскивая самогон частично на соседей, частично на стол, частично на себя. Его тонкие губы растянулись в острую линию ухмылки под крики, визги и гогот. Ленка для приличия посвистела со всеми, но пить больше и правда не могла. Вдруг где-то в комнате завыла огромная, судя по звуку, собака. Она так оглушительно-больно, опасно-тоскующе начала тянуть долгое псовье «У-у-у-у-у-у-у-рх», что перебила общее веселье. Ленка зажмурилась и зажала уши руками, выдавливая из себя «блять» и «сука» сквозь зубы, но вой давил на мозги изнутри черепа. Звучное «у» перешло в хрип, и Ленка открыла глаза. Было тихо. Так же тихо, как бывает после звона осколков разбитого стекла. Из-за плеча носатой сухой тётки на неё глядел нахмуренный, тяжело, но беззвучно дышащий мужик с вытянутой вперёд рожей, будто кто-то схватил его за нос и сильно потянул на себя. А его лицо возьми да и останься в таком положении. — Ну всё, — проскрипела красношеея, хлопнув Ленку по плечу, — пора! Та не успела даже моргнуть, когда все, кто был в комнате, бросились на неё. Еë дергали и рвали со всех сторон, страшно впиваясь пальцами в её тело и толкая в разные стороны. — Нет! Отпустите! Пустите! Помогите! Ленка кричала, орала, рвала глотку, пыталась выбраться из чудовищной хватки. — Кто-нибудь! Помогите! Но её уже вталкивали на стол. В открытый кем-то гроб. Изнутри он был самым обычным, даже с миленькой обивкой кремового цвета. Хотя, она могла казаться такой из-за освещения. — Нет! Суки! Ленку без особых усилий впихнули в гроб, скрученную по ногам и рукам. Она упала лицом вниз, а сверху грохнула крышка, отрезая Ленку и от дурацкого желтушного света лампочки, и от косых рож, глядящих на неё, и от грязной комнаты, и от её детей, оставшихся на попечение сердобольных, и от людей. Она выла, долбила и молотила руками, ногами, сломала себе все пальцы. Она ревела, плакала и кричала. Умоляла, просила, проклинала. Выкалывающая глаза темнота, которую Ленка за страхом не замечала, вдруг показалась осязаемой, тёплой, оберточной. Либо гроб сжимался, либо Ленка распухала, заполняя собой всё узкое пространство. Темнота становилась теплее и теплее, пока не показалась обжигающе горячей. Ленка уже не орала, не билась в деревянные стенки — сил у неё не осталось. Темнота начала терять своё физическое воплощение, она растворялась. Ленка больше не чувствовала стенки гроба. Глаза пытались сфокусироваться на неуловимой темноте. Каждый раз казалось, что удалось её увидеть, но он ускальзывала, оставаясь недосягаемой. Чем сильнее темнота растворялась, тем быстрее у неё пропадала и температура. Нельзя было сказать тёплая она или холодная. Температуры вообще теперь не было. Это было где-то «вне», где-то «за». Где-то, где существовало и одновременно с этим отсутствовало всё и ничто. * Полпятого утра пастух собирал стадо. Он ехал на мопеде, а рядом с ним бежала лохматая молоденькая собачка, потявкивая на невозмутимо бредущих коров и их скачущих телят. Какая-то бабуля повесила своей кормилице на шею колокольчик, потому процессия, направляющаяся далеко в поля, сопровождалась ещё и тоненьким позвякиванием. В поле пока было прохладно, даже слегка морозно, зябко. Пастух, поправив на голове фуражку, поставил мопед под невысоким деревцем, растущим в поле чуть поодаль от посадки. В багажнике лежала провизия на день. Пастух оглядел стадо, быстро пересчитывая немногочисленные головы. Насчитав все четырнадцать, он стал искать взглядом собаку, которая почему-то не крутилась рядом. — Боська! — крикнул он, приложив ладони ко рту. — Боська, Боська, Боська! Где-то слева, дальше в поле испуганно залаяла Боська. Пастух сплюнул на землю, направляясь туда. — Ну, Боська! Я те щас как по ушам то дам! Ты куда ушла? — он подходил к собаке, которая теперь лаяла, не затыкаясь. Ругнувшись, пастух нахмурился, увидев, что собака завывала рядом с чем-то, лежащим на земле в окружении зелёной травы. Он ускорил шаг, свистом подзывая пса. Та, прижав уши и хвост, понеслась к стаду, оставив пастуха одного. Он подошёл ближе и вскрикнул. В траве лежала очевидно мёртвая женщина. Кисти её рук, которые она прижимала к груди, были синими, лицо опухшим, а одежда грязной. Неподалëку пастух краем глаза увидел лужу, вероятно, рвоты. Боясь обернуться к трупу спиной, он попятился назад, спотыкаясь и едва не падая. Вернувшись к стаду, он трясущимися руками достал из кармана старенький телефон, кое-как набирая на нём контакт деревенского участкового.