Сидзару (しざる)

      Мама всегда говорила Бруно, что в предательстве виноваты двое: один обманывает, второй позволяет ему это сделать. Две стороны одной простреленной медали, три обезьянки, закрывающие глаза, уши и рот, — разбитые стёклами внутрь очки.       Четвёртая обезьянка ухмыляется и покидает уравнение. Зло в конечном итоге совершают оба и расплачиваются за него тоже.       Утром немецкий еврей сосёт член своего преступного любовника — вечером выдаёт его местонахождение полиции. Преданный предаёт предателя и стреляет в голову; умирают оба.       Что чувствовали динозавры, когда на Землю летел метеорит? Что чувствовал Бернардо Кателли, когда нажимал на курок своего «золотого» револьвера?       Безысходность.       Двадцать с половиной миллионов шагов вместе, триста ночей на шёлковых простынях и совместных походов в душ по утрам привели их к этому мгновению.       Бернардо стоит на балконе своего особняка и смотрит на поле боя внизу. Он потерял половину своих людей — верных псов, которые служили ему десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней против трёхсот.       Ашер Келлер забирает его сердце и жуёт, не глотая. У человека с обрезанным членом нет своего собственного сердца в груди: в карих глазах прыгают жёлтые звёзды, чёрно-белые полосы оплетают горло смертельной петлёй.       Мальчик, сбежавший из Треблинки в сорок третьем году, вернулся спустя двадцать лет, чтобы уничтожить того, кто когда-то уничтожил его. Бритая голова поросла густыми кудрями, шатающиеся молочные зубы выпали и сменились красивыми коренными.       Бруно Раупах не узнал ребёнка, помогавшего убирать трупы заключённых; Ашер Келлер взял фамилию отца, убитого при попытке защитить сына, и вернулся за местью. Когда пуля летит в бледный висок, один плачет, а второй улыбается.       Ближайшему из телохранителей стреляют в колено и в горло; Бруно-Бернардо пытается найти в толпе Ашера и не смотрит на человека, который служил ему почти половину своей жизни.       Смерть пахнет виноградным соком, льющимся по порезанным запястьям беглого еврея, мочой и удушливой сладостью крематория, которая никогда не покинет ноздрей.       Бруно задыхается, слетая вниз по лестнице из красного дерева. Ненужная роскошь возведена на костях детей и золотых коронках.       Мафиозники — двадцать пять, полицейские — десять; ряды мужчин с государственными значками быстро редеют, выстрелы становятся реже.       Идеально вычищенный мрамор крыльца запачкан кровью: Джулио и Коссимо тащат на себе мёртвые тела массивных близнецов Рамаццотти. Воздух горячий, хотя на улице поздняя осень. Бруно ищет Ашера среди своих и боится смотреть на чужих.       Двадцать лет назад он уничтожал польских евреев и насиловал несовершеннолетних цыганок в длинных юбках; сегодня он ищет одного-единственного еврея в толпе из нескольких десятков итальянцев и крепче сжимает револьвер в кармане.       В слезах пустого сердца плавает угольно-чёрная прядь. — Босс, вам надо уходить! Мы проигрываем! — Сальвини дёргает Бруно за рукав пиджака, почти отрывает его с корнем. — Босс! — Wo ist er? Wo ist er? — на хриплом немецком спрашивает Бруно, уворачиваясь от просвистевшей в миллиметре от виска пули.       Он больше не контролирует свою речь, мысли и остатки раздавленных крематорными печами чувств.       Худощавый мальчик, который приносил ему еду в комнату, поселился за металлическими решётками рёбер и выбил свой номер татуировкой над группой крови на левом предплечье.       Бруно срезал знак, выдающий жуткую правду, но так и не смог избавиться от незримых чисел: двадцать три сорок шесть горит праведным огнём и никогда не превратится в прах. — Что? Босс! Лео согласился прислать людей! Готовность — пятнадцать минут, им не успеть! — Сальвини отстреливается и пытается защитить того, кому на него плевать; голубые глаза не знают пощады. — Босс, вам надо уехать!       Кровь заливает рот Сальвини, он сипит, но, как преданный пёс, продолжает рвать за хозяина. Псы дерутся насмерть. — Маш…а гото…а! — слова выливаются багрянцем сквозь пробитую выстрелом челюсть.       Бруно не нужна машина — он бежит сквозь лабиринт идеально подстриженных кустов, сам не зная зачем ищет того, кто его ненавидит: хочет в последний раз поцеловать перед смертью или попросить прощения. И то, и другое. Ничего из этого не случится.       Когда позади раздаётся взрыв, Бруно спотыкается и падает лицом о подъездную дорожку, повторно разбивает насквозь прокушенную губу.       Особняк горит в адском пожаре: шёлк простыней станет пеплом могил восьмисот тысяч узников. Подрывается машина, которую приготовил Сальвини: если и бежать — то на полицейской.       Вся Флоренция знает, как выглядит Бруно Раупах, именующий себя Бернардо Кателли. Вся Флоренция знает, как выглядит штурмбаннфюрер Треблинки, избежавший Нюрнбергского и Дюссельдорфского судов.       Ашер Келлер улыбается и призывно наклоняет голову, намеренно показывая длинный шрам на шее от поверхностного выстрела двадцатилетней давности.       Триста дней бесконечной любви, триста дней Мидзару, Кикадзару, Ивадзару, пока Сидзару не решает пример в свою пользу.       В лагере Бруно Раупах ставил заключённых перед собой на колени и ходил меж рядами, наслаждался мучительным превосходством. Сейчас он стоит на коленях перед евреем, которого однажды уже не смог убить, и сжимает трясущимися пальцами револьвер, который не выстрелит.       Тысячи рейхсмарок перетекли в итальянские лиры, детские крики сменились на концерты Паганини; вместо чёрной формы Бернардо Кателли надел подтяжки, широкие брюки и белую рубашку с закатанными рукавами. Кровавая рана на левом плече превратилась в шрам после аварии.       Девятнадцать лет он с нуля строил великую империю, привычными движениями управлял людьми. Сегодня его империя разрушена, верные собаки убиты, а он сам давится чужой кровью. — Hallo Bruno, wie geht es dir? — голос Ашера хриплее обычного, нервная радость растекается пятнами пота на спине и подмышках.       Он стоит в лучах закатного солнца, чёрные кудри блестят в алых отблесках пожара. Мальчик в полосатой пижаме превратился в мужчину, не знающего пощады.       Бруно сдавленно дышит и ползёт к нему, не поднимаясь с колен. — Ашер… мальчик с постоянно ободранными коленками, — шёпот течёт бурыми каплями с подбородка. — Ашер… я… мы звали тебя «Welpe». Маленький welpe с грустными еврейскими глазами…       Итальянский и немецкий перемешиваются, родной акцент всплывает сквозь марево лет. Лицо Ашера мажется: под густыми кудрями прячется бритая голова, румянец скрывает болезненную бледность и впалые щёки.       Welpe, который танцевал на потеху пьяным немцам, который ел с пола, послушно выполняя каждое движение с детской сосредоточенностью, теперь стоит перед ним.       Щенок возмужал и вырос в волка: отточенные клыки готовятся впиться в плоть. — Я… я… я столько всего сделал не так, — шепчет Бруно, но не раскаивается; запах смерти прочно впитался в его кожу. — Поздно, — Ашер разговаривает на идише, хотя его итальянский совершенный. — Слишком поздно, герр Раупах.       Краска отслаивается со стен горящего особняка, в небо поднимается столп густого чёрного дыма, крики узников становятся громче Паганини.       Бруно больше не слышит выстрелов, не чувствует привкуса крови во рту и не видит никого вокруг. Он смотрит на Ашера и умоляюще складывает ладони, пока тот достаёт револьвер. — Hände hoch, Herr Raupach! — дуло целится в лоб. — Ашер, я правда тебя любил, все эти триста дней. Я клянусь, — бессвязно бормочет Бруно. — Ашер, Ашер, Ашер, Ашер, Ашер…       Он прятался во время Нюрнбергского процесса, жил в подвале и ел одни бобы целых полгода, пока военные штабелями забирали бывших эсэсовцев на трибуналы.       Бруно Раупах ничего не боялся — в его руках были деньги и остатки власти. Сейчас в его пиджаке всё ещё зашиты плотные купюры, но расплате и мести не нужно материальное; Ашер взводит курок. — Ты любил меня или врал? — он жалкий, но не может не спросить.       Страх сводит рот и горло тошнотворной кислотой, желудок выворачивается в спазме. — Любил, — Ашер усмехается и проводит кончиком пальца по своему шраму на горле. — Я любил тебя, как любят насильника, как любят ржавые гвозди под ногтями, как любят душ из пороха и смерть матери. Я любил тебя, как любят размокший от водки хлеб с пола, как любят ходить босыми ступнями по раскалённым трубам и вытаскивать изо рта мёртвой сестры зубную коронку. Я любил тебя, как никто другой, поэтому я совершаю милость. Я позволю тебе самому себя убить.       Губы искажаются, Бруно не дышит. — Доставай свой золотой и подноси к виску, — блестящий чёрный револьвер всё ещё целится в лоб.       Трясущиеся пальцы нащупывают привычно прохладную рукоять во внутреннем кармане, сердце стучит с перебоями, угольная прядь тонет в невыплаканной пучине слёз.       Полицейские и остатки пособников Бернардо Кателли сгорают, пока на фоне Паганини исполняет вариации из оперы «Моисей». Круг замыкается: золотой револьвер холодит мокрый от пота висок. — Я люблю тебя, — шепчет Бруно себе под нос, его хватка на рукояти дрожит. — Я ненавижу тебя, — безмолвно кричат бледные скелеты с жёлтыми звёздами вместо глаз за его спиной. — Я убью тебя, — Ашер не отводит от него взгляда.       Они стреляют одновременно.       Ich liebe dich. Ich hasse dich. Ich werde dich töten.       Я люблю тебя. Я ненавижу тебя. Я убью тебя.