Зелёная лента

Сколько себя помню, моя жена Дженни всегда носила на шее зелёную ленту. Ещё в детстве, когда я только открыл для себя это странное, щемящее чувство — детскую любовь — я набрался смелости и спросил её об этом. Мы стояли на залитом солнцем дворе, и лента мягко поблёскивала у неё на шее, словно живая. — Почему ты носишь эту зелёную ленту? — спросил я. Она лишь улыбнулась — той самой лёгкой, чуть таинственной улыбкой, которую я так полюблю впоследствии — и ответила: — Я не могу сказать тебе. Тогда я согласился и на такой ответ. Что ещё оставалось мальчишке? Шли годы. Мы выросли, и однажды сыграли свадьбу. В ту тихую брачную ночь, когда весь мир, казалось, замер снаружи, я снова заметил ленту — всё ту же, зелёную, неизменную. — Почему ты носишь её даже сейчас? — спросил я тихо. Дженни улыбнулась — точь-в-точь как тогда, во дворе — и ответила: — Я не могу сказать тебе. Любопытство не давало мне покоя, и я спросил ещё раз — быть может, слишком настойчиво. — Почему эта лента, Дженни? Всегда и везде? — Это не важно, — произнесла она мягко, но в её голосе звучало что-то, что не располагало к дальнейшим расспросам. Я унялся. Не хотел расстраивать её — особенно в такую ночь. Шли дни. Мы были счастливы, и я почти забыл о ленте. Почти. Но однажды Дженни занемогла. Сначала казалось, что это пустяки — усталость, бледность, слабость. Однако врач отвёл меня в сторону и сказал то, что разрушило мой мир в один миг: она не доживёт до зимы. Я не находил себе места. Любовь всей моей жизни угасала прямо у меня на глазах, а я мог лишь смотреть — беспомощный, опустошённый. И вот однажды вечером она позвала меня. Я вошёл в комнату и остановился у порога. Дженни лежала среди подушек — бледная, почти прозрачная, похожая на отражение самой себя. Она с трудом разлепила губы. — Ты всегда спрашивал... почему я ношу эту ленту, — прошелестел её голос. — Сегодня я могу открыть тебе эту тайну. Развяжи её... и всё узнаешь. Я затаил дыхание. Медленно — дрожащими пальцами, которые никак не слушались — я потянулся к ленте. Прикосновение к ней было странным: шёлк казался холоднее, чем должен был. Холоднее, чем воздух в комнате. Холоднее, чем кожа под ним. Я потянул за узел. И в то же мгновение голова Дженни упала на пол. Я отшатнулся, опрокинув стул, вжался спиной в стену. Тело на кровати осталось лежать неподвижно — слишком неподвижно, как лежат только те, кто никогда уже не пошевелится. Всё это время. Все эти годы улыбок, объятий, тихих вечеров и счастливых дней. Всё это время Дженни была ходячим мертвецом. А зелёная лента — лишь тем, что удерживало её вместе.