Клинок и перо

Он открыл глаза и ничего не увидел.

Темнота была плотной, тёплой, почти живой — она облепила лицо, затекла в рот, в лёгкие, в самую грудь. Феликс моргнул. Раз. Два. Темнота не уходила. Тогда он понял, что дело не в глазах. Просто вокруг действительно не было света.

Он попробовал пошевелиться и зашипел от боли. Спина. Там что-то было не так. Вернее, там ничего не было так. Чувство было такое, будто из него вырвали кусок плоти — большой, важный, нужный. Феликс провёл рукой назад, нащупал лопатки, и пальцы наткнулись на неровную, бугристую кожу. Шрамы. Глубокие, старые, но всё ещё саднящие, будто их оставили вчера. — Твою мать, — прошептал он в темноту. Голос прозвучал чужо. Хрипло. Будто не пользовался им годами. Феликс сел, опираясь на локти, и понял, что лежит на чём-то мокром. Земля? Грязь? Он пошарил рукой вокруг — пальцы утонули в холодной жиже, наткнулись на камень, на чей-то окурок, на рваный пакет. Помойка. Или свалка. Или просто грязный переулок, каких много в любом городе. Почему он здесь? Он попытался вспомнить. Вцепился в память, как утопающий в соломинку, и провалился в пустоту. Там ничего не было. Вообще. Ни имени матери, ни лица друга, ни первой любви, ни школьных обид. Только белая, стерильная пустота, в которой эхом билось одно-единственное слово. Феликс. Он знал, что это его имя. Знал так же чётко, как-то, что у него две руки и десять пальцев. Но откуда он это знал — понятия не имел. — Чёрт, — выдохнул он и закашлялся. В лёгких будто стекло. Воздух был сырой, тяжёлый, с привкусом гари и чего-то сладковато-гнилого. Феликс поднял голову и увидел небо. Серое. Не чёрное, не синее, не предрассветное — именно серое. Плотное, как ватное одеяло, низкое, давящее. Ни звёзд, ни луны, ни просвета. Только бесконечная серая муть, которая, казалось, давила на город, прижимала его к земле, не давала дышать. Город. Феликс огляделся. Он сидел в подворотне между двумя высотками — старыми, обшарпанными, с облупившейся краской и ржавыми кондиционерами. Напротив горел тусклый фонарь, вокруг него роились мелкие мошки. Где-то лаяла собака. Где-то играла музыка — глухо, издалека, будто из другого мира. Обычный спальный район. Обычная ночь. Обычная жизнь. Только он здесь был совсем не обычный. Феликс подтянул колени к груди и обхватил их руками. Его трясло. То ли от холода, то ли от шока, то ли от этого дурацкого чувства, что он потерял что-то важное. Не ключи, не телефон, не документы. Что-то внутри. Часть себя. Спина ныла. Он снова потрогал шрамы — длинные, глубокие борозды, идущие от лопаток вниз. Под пальцами кожа была горячей, воспалённой, будто раны только-только затянулись. Или будто под ними всё ещё что-то пыталось пробиться наружу. — Что со мной случилось? — спросил Феликс у серого неба. Небо промолчало. Он просидел в переулке до рассвета. Точнее, до того момента, когда серый цвет за окнами стал чуть светлее — утра в этом городе, видимо, не существовало. Просто была ночь, а потом наступал чуть более светлый день. Люди начали просыпаться. Феликс наблюдал за ними из своего угла. Они выходили из подъездов, спешили на остановки, пили кофе на ходу, зевали, смотрели в телефоны. Обычные люди с обычными лицами. Никто не обращал на него внимания — мало ли бомжей ночует в подворотнях. Один мужик в драной куртке остановился рядом, долго смотрел на Феликса, потом бросил под ноги смятую купюру и пошёл дальше. — Эй, — хрипло окликнул Феликс. — Стой. Мужик обернулся. — Где я? Тот посмотрел на него как на сумасшедшего. — В городе, — буркнул и зашагал прочь. Феликс хотел засмеяться, но вместо смеха вырвался какой-то хриплый кашель. В городе. Ну спасибо, помог так помог. Он поднялся на ноги и чуть не упал — голова закружилась, в глазах потемнело. Пришлось ухватиться за стену. Шрамы на спине отозвались острой болью, будто кто-то полоснул ножом заново. — Твою ж… Феликс переждал приступ и побрёл вдоль стены, держась за неё рукой. Надо было найти воду. И еду. И одежду — та, что на нём, превратилась в лохмотья, провоняла сыростью и неизвестно чем. Он вышел из переулка и оказался на небольшой площади. Посреди неё стояла церковь. Старая, с облупившимися куполами, но всё ещё действующая — из дверей как раз выходила старуха в платке. Феликс замер. Церковь. Купола. Крест. И вдруг — резкая, режущая боль в груди. Не в спине, а именно в груди, слева, там, где сердце. Феликс схватился за ребра и согнулся пополам, ловя ртом воздух. Перед глазами поплыли круги, а в голове вспышкой пронеслось чужое, не его, нездешнее:

Белый зал. Холодный пол. Кто-то стоит на коленях. У него за спиной — крылья. Огромные, белые, дрожат. Рядом стоит другой. С клинком. С лицом, которое… которое…

— Молодой человек, вам плохо? Феликс распрямился. Старуха в платке стояла рядом и смотрела на него с тревогой. Он отшатнулся, будто она могла прочесть его мысли. — Нет, всё нормально, — выдохнул он. — На тебе лица нет, — не унималась старуха. — Идём, водички дам. Или в храм зайди, свечку поставь. Легче станет. — Не надо в храм, — слишком резко ответил Феликс. Старуха нахмурилась, но спорить не стала. Сунула ему в руку яблоко из сумки (просто сунула, молча, по-бабьи жалеючи) и пошла дальше. Феликс остался стоять посреди площади с яблоком в руке и смотреть на серые купола.

Крылья.

Это слово царапнуло изнутри. Крылья. У него были крылья. Он вдруг понял это так же ясно, как своё имя. У него были крылья, а потом их отрезали. И тот, кто это сделал, стоял рядом. И улыбался.

Улыбался.

Феликс стиснул зубы и заставил себя уйти. Подальше от церкви, подальше от этих видений, подальше от боли. Яблоко оказалось кислым и твёрдым, но он сжевал его вместе с сердцевиной — желудок сводило от голода. Потом нашёл водопроводную колонку, напился, умылся. Вода была ледяной, но привела в чувство. День тянулся бесконечно. Феликс бродил по городу, запоминал улицы, вглядывался в лица. Искал что-то? Или кого-то? Он сам не знал. Просто ноги несли его вперёд, а сердце то замирало, то начинало колотиться как бешеное без всякой причины. К вечеру он вышел к какому-то рынку. Торговцы сворачивали лотки, грузчики таскали ящики, пахло жареной картошкой и бензином. Феликс сел на бордюр и уставился в одну точку. И тут это случилось. Боль. Резкая, пронзительная, будто ему в грудь воткнули раскалённый прут. Феликс вскрикнул, схватился за сердце и рухнул на колени. Люди оборачивались, кто-то спросил, вызвать ли скорую, но он не слышал. В ушах шумело, перед глазами плыло, а в груди разрывалась бомба. Он рядом. Эта мысль пришла ниоткуда. Чужая, дикая, невозможная. Но Феликс знал. Кто-то, без кого он не мог дышать, был где-то совсем близко. Он поднял голову, обвёл площадь мутным взглядом и увидел. Парень. Он стоял у ларька с кофе, держал в руке стаканчик и улыбался чему-то в телефоне. Обычный парень. Светлые волосы падали на глаза, острые скулы, губы изогнуты в лисьей усмешке. Красивый. Опасный. Родной до дрожи в коленях. Феликс смотрел на него и не мог отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, в глазах защипало. Он хотел закричать, позвать, но голоса не было. Парень вдруг поднял голову, будто почувствовал чужой взгляд. Посмотрел прямо на Феликса. Замер на секунду. А потом улыбнулся. Не той лисьей усмешкой, а другой — удивлённой, тёплой, будто встретил старого знакомого, которого не чаял увидеть. Пожал плечами (мол, мы знакомы?) и отвернулся к продавцу за сдачей. Феликс сидел на коленях посреди площади и не мог пошевелиться. Это он. Тот, кто стоял с клинком. Тот, кто улыбался, когда отрезал крылья. Тот, кого он должен ненавидеть. Тот, от кого у него разрывается сердце. Когда Феликс поднялся на ноги, парня уже не было. Только пустой стаканчик из-под кофе качался на ветру. Феликс подошёл, поднял его. Ещё тёплый. Пахло корицей и ванилью. Он сжал стаканчик так, что пластик хрустнул. — Я найду тебя, — пообещал он ветру. И впервые за этот день ему стало не всё равно, что будет завтра.