Интернат № 21

* * *

Я просыпаюсь от того, что хочется пить. Язык сухой, губы трескаются, в голове тяжёлая муть. Дикое чувство голода, очень хочется есть. Но больше всего мне сейчас хочется помыться и как можно скорее смыть с себя этот запах притона, в котором мы были вчера, запах сигарет и всего что там было. Я сажусь на кровати и тру глаза. В комнате светло, штора задёрнута, но солнечные полосы пробиваются сквозь щели. Смотрю на часы на стене, время 10 утра. Как хорошо, что сегодня выходной и никуда ненадо идти. Я подхожу к шкафу, собираю вещи для душа и выхожу в коридор. На этаже тихо, все ещё спят. Подхожу к кулеру, набираю воду в пластиковый стаканчик и жадно пью, большими глотками, чувствуя, какая она вкусная и сладкая. Супер. Набираю ещё один и снова выпиваю. Только после этого я выдыхаю, выкидываю стаканчик в мусорку и иду в душевую. Тут никого. Я захожу в кабинку, раздеваюсь, вешаю вещи на крючок и включаю воду. Встаю под струи, чувствую, как вода смывает с тела остатки вчерашнего вечера. Я намыливаюсь с головы до ног, ароматная пена стекает по моему телу. Так хорошо... Как же я люблю это ощущение чистоты. А ещё обожаю этот кокосовый запах шампуня и геля для душа с ароматом манго, прям кайфую от него, вдыхаю глубже, улыбаюсь. Ополоснувшись, выдавливаю пасту на щётку и чищу зубы. Внезапно, я слышу как открывается дверь и кто-то заходит. Я замираю с щёткой во рту и прислушиваюсь. Тишина. Осторожно отодвигаю край шторки и выглядываю… Давид. Он стоит ко мне спиной, абсолютно голый. Я вижу его всего. Широкие плечи, сильная спина, его татуировка, демон со змеёй — раскинулась от лопаток до поясницы. Я опускаю взгляд ещё ниже... Резко задёргиваю шторку и прячусь обратно. Я стою под водой, смотрю на кафель и чувствую, как горят щёки. Стыд? Смущение? Я не знаю. Не понимаю, что это такое… Пацаны же не стесняются… Я поворачиваю кран, делаю воду прохладнее и торопливо споласкиваюсь. Надо выходить. Слышу, как Давид заходит в соседнюю кабинку и включает воду. Я быстро вытираюсь, натягиваю чистые боксеры, спортивки, выхожу и направляюсь в сторону двери.       — Макс! Я замираю, услышав голос Давида.       — Дай шампунь, я свой забыл. Я смотрю на его кабинку. Шторка задёрнута, но я уже представляю, что за ней. Щёки снова начинают гореть.       — Ага... Достаю флакон из своего пакета с вещами и подхожу. Протягиваю руку через самый край шторки, стараясь не смотреть:       — На. Давид резко отодвигает штору и я снова вижу его. Полностью. Капли воды стекают по его груди, по кубикам пресса и ниже. Он стоит ко мне в полный рост, не стесняясь. Я резко отворачиваюсь.       — Держи...       — Чё с тобой? Ты чё, тёлку голую увидел? Мы ж пацаны, бля, чё ты стесняешься? Я тычу флаконом в его сторону, не глядя.       — Давид! Бери шампунь! Я пошёл... Он резко хватает меня за руку и сжимает запястье. Дыхание перехватывает. Я медленно поворачиваю голову и смотрю в его глаза – только в глаза.       — Ты чё так покраснел? — усмехается он.       — Просто вода горячая...       — Вода горячая? — переспрашивает он. Усмешка становится шире. Не верит. Он всё ещё держит меня за руку и я чувствую как исходит жар от его тела.       — Ну всё, отпусти, я пошёл... Он не отпускает. Смотрит мне в глаза.       — Давид, — выдыхаю я. Он разжимает пальцы и забирает шампунь.       — Иди. Я разворачиваюсь и быстро выхожу из душевой, не оглядываясь. Захожу к себе в комнату и тяжело выдыхаю. Щёки горят так, будто я стоял под палящим солнцем, а не под прохладным душем. Делаю шаг к зеркалу и смотрю на своё отражение. Татуировка на шее скрыта под защитной плёнкой. Края чуть покраснели, но это нормально. Савва сказал, так и должно быть. Буква на виске выглядит свежо, чётко. Я провожу пальцем по краю татуировки. Замечаю свои щёки. Ярко-розовые, на шее красные пятна, кожа пылает. Это от воды? Нет. Вода была прохладная. Я знаю, от чего. Я просто впервые за четыре года увидел Давида полностью голым. Мы никогда вот так не сталкивались в душе. Я всегда ловил момент, когда там никого, мы мылись в разное время. Иногда я слышал, как он заходит, когда я уже выхожу, или видел его спину, когда он уходил Но чтобы вот так полностью, вблизи, в двух шагах — никогда. А теперь... Я отворачиваюсь от зеркала. Подхожу к кровати и ложусь на неё. Закрываю глаза. Сразу же появляется его образ. Широкие плечи, сильная спина, татуировки, капли воды стекающие по груди, по животу, по бёдрам. Я открываю глаза и смотрю в стену. Внутри какое-то странное чувство смущения. Не то чтобы я никогда не видел мужское тело. Я видел ребят в раздевалке, в спорт зале, но я не помню, чтоб меня это как-то сильно смущало, я просто старался не смотреть и всё. Но сейчас всё как-то по-другому. Мои щёки начинают остывать, но перед глазами всё ещё его тело, его глаза. Я провожу рукой по лицу и тяжело выдыхаю. Нужно пойти поесть, я так голоден... Но вставать вообще не хочется, даже двигаться не хочется. Я преворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку. Закрываю глаза. И снова вижу его. Спина, татуировка, вода, стекающая по позвоночнику... Дверь резко открывается без стука. Я вздрагиваю и поворачиваю голову. Давид заходит в мою комнату в одном полотенце. Оно низко сидит на бёдрах, вода ещё капает с волос на плечи, на грудь. Я вижу каждую линию на его теле, каждый мускул. Мой взгляд невольно скользит по его груди, по животу, ниже. Я быстро отвожу глаза. Щёки вспыхивают с новой силой. Давид проходит к столу, ставит мой шампунь и подойдя, садится на кровать рядом со мной. Я чувствую аромат моего кокосового шампуня. Я смотрю в сторону окна и стараюсь дышать спокойно.       — Макс, чё с тобой? — усмехается он, — Ты реально стесняешься, что ли?       — Нет. Давид молчит. Я чувствую его взгляд.       — Нет? — переспрашивает он.       — Нет.       — А чё такой красный?       — Не красный.       — Эй, посмотри на меня, — он смеётся, — Ты чё, реально смущаешься?       — Не смущаюсь я нихрена, отстань, Давид.       — Посмотри-ка на меня.       — Зачем?       — Ну посмотри. Я специально закрываю глаза.       — Я сплю.       — Стесняешься, да? Как девочка.       — Давид, отвали, а?! — голос срывается. Я злюсь. На себя. На него. На этот проклятый румянец, который не уходит.       — А ну повернись, — говорит он, — Дай гляну. Я медленно поворачиваюсь. Смотрю на его лицо. И всё равно вижу краем глаза — полотенце, голые плечи, капли воды на груди.       — Чё ты? — он усмехается, в его глазах интерес.       — Ничего.       — Красный, — констатирует он, — Как помидор.       — Вода была горячая, сказал же, я в кипятке мылся.       — Да? — на его губах появлялся какая-то наглая ухмылка, — Точно? Вода горячая? Или может не вода...       — Давид, всё! Вали отсюда! Он смеётся и поднимается с кровати. Смотрит на меня. В его тёмных глазах какая-то чертовщина.       — Ладно, пойду я одеваться, — говорит он и берётся за край полотенца... Я сразу же напрягаюсь, а он резко срывает полотенце со своих бёдер. Я не думаю. Я просто реагирую и моментально отворачиваюсь к стене. Сердце как будто останавливается, а лицо вспыхивает за долю секунды. Слышу, как Давид заливается хохотом. Громко, раскатисто, на всю комнату.       — Ты чё, бля?! — орёт он сквозь смех, — Ты реально отвернулся?!       — Отвали от меня! — кричу я, уткнувшись в подушку. Чувствую, как горят щёки, уши, шея.       — Повернись! — командует он, всё ещё смеясь.       — Отвали.       — Макс, повернись. — уже серьёзнее.       — Нет.       — Я сказал, повернись. Быстро! — в голосе появляется жёсткий приказ. Я тяжело выдыхаю и медленно поворачиваю голову, боясь увидеть. Давид стоит передо мной. В серых спортивках, закатанных до колен. Полотенце валяется на полу. Он смотрит на меня, улыбается во весь рот, в глазах — дикий, невыносимый восторг.       — Ты чё, реально думал, что я голый? — ржёт он, — Бляяя... Ты пиздец! Я смотрю на него. На спортивные штаны. На его довольное, наглое лицо и понимаю, что меня развели, как последнего лоха.       — Чё ты? — он треплет меня за волосы, всё ещё улыбаясь, — Нормально веди себя! А то как девчонка, которая впервые член увидела. Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё закипает.       — Иди ты нахуй! — вырывается у меня и я отворачиваюсь. Вдруг на меня сзади налетает тяжесть.       — Чё ты сказал?! — рычит Давид, наваливаясь всей тушей, — Ты кого нахуй послал, мелочь?! Совсем берега попутал?!       — Давид! — я дёргаюсь, пытаюсь вывернуться, но он прижал меня к кровати и заламывает руки за спину, — Блядь, руки больно!       — Будешь меня ещё нахуй посылать?! В себя поверил, да?! Я брыкаюсь, пытаюсь перевернуться, но он просто капец какой тяжёлый. Его пальцы сжимают мои запястья, заламывают за спину.       — Ааай, блядь... Нет... — стону я, утыкаясь лицом в подушку, — Не буду! Больно Давид, серьёзно, отпусти!       — Ну сначала больно, потом приятно... — ржёт он, — Извиняйся!       — Ааа... — выдыхаю я в подушку. Его пальцы сжимаются сильнее и я чувствую, как суставы немеют. Голос срывается на стон от боли, от беспомощности, от того, что он сверху и тяжёлый.       — Чё ты, всё?! — он наклоняется ближе, дышит мне в затылок, — Сдаёшься, воин?!       — Отпусти! — дёргаюсь, пытаюсь вырвать руки. Он только крепче сжимает. Стон вырывается сам, от напряжения, от его веса, от того как боль сводит руки.       — Извиняйся... — говорит он мне в ухо. Я чувствую его улыбку.       — Пошёл ты... — выдыхаю я и резко замолкаю. Блин, снова чуть не послал.       — Бля, ты чё, не угомонился, да?! — возмущается он, — Пиздец тебе! И вдруг я чувствую как его зубы сильно впиваются мне в плечо.       — АЙ! — вскрикиваю я и дёргаюсь, но он держит. Его зубы сжимаются сильнее, впиваются в мышцу. Больно.       — Давид!!! — ору в подушку. Голос срывается на смех. Потому что больно, потому что смешно. Потому что внутри всё переворачивается от того, что он делает. Он рычит. И в этот момент его зубы сжимаются ещё сильнее, впиваясь мне в кожу.       — М-м-м... Давид всё всё... Извини... — глухо умоляю в подушку, — Я больше не буду тебя посылать, отвечаю! Отпусти, пиздец больно как! Он держит ещё секунду, затем медленно разжимает зубы и отстраняется от меня. Я лежу, не двигаясь. Он встаёт с меня, слышу, как поправляет одежду и тяжело дышит после возни.       — Смотри мне, — говорит он, учащённо дыша, — Ещё раз услышу, пиздец тебе! Я лежу на кровати, трогаю плечо, всё ещё чувствуя отпечаток его зубов. Кожа горит. Давид наклоняется и разглядывает след.       — Ебааать, — ржёт он, — Синяк походу останется.       — Чё, реально?! Я вскакиваю с кровати и подбегаю к зеркалу. Поворачиваю голову, смотрю на отражение. На плече чёткий, глубокий след. Зубы впивались так сильно, что кожа побелела по краям, а центр багровый. Следы каждого зуба видны отдельно. Я провожу пальцем по отпечатку. Синяк будет.       — Охуееть... — выдыхаю я, — Давид, ты реально псих! Он подходит сзади и смотрит на моё плечо через зеркало. Довольно ухмыляется.       — Будешь выёбываться — весь в таких будешь. Ещё раз только попробуй меня послать. Я предупреждаю. Я молчу. Смотрю на его отражение. На то, как он стоит за моей спиной, на улыбку, на глаза.       — Ладно, пошли жрать, — он разворачивается и идёт к двери, — Я сдохну сейчас от голода... Я натягиваю чистую белую футболку и выхожу за ним. Мы проходим мимо наших комнат, дальше, в конец коридора. Давид открывает дверь. Это комната, которую пацаны оборудовали под себя. Обычная спальня, переделанная в нечто вроде кухни-столовой. Холодильник в углу, микроволновка, электрическая плитка. Стол посредине, несколько стульев. На полках посуда, кружки, банки. В холодильнике еда, купленная на "общак" — чтобы не жрать столовскую баланду. Я открываю холодильник, достаю продукты. Давид наливает себе кофе и садится на стул. Наблюдает. Я достаю хлеб, масло, колбасу, сыр, помидоры. Режу, делаю бутерброды. Потом ставлю сковороду на плитку, кладу ломтики помидоров, разбиваю яйца. Жарю яичницу. Всё быстро, ловко, привычно.       — Ты где так научился? — спрашивает Давид.       — Что?       — Ну, готовить.       — В детдоме научили, — усмехаюсь я, — У нас там была кухня, мы помогали. В голове всплывают приятные воспоминания из детского дома, как баба Тома учила нас готовить. Мы с ребятами старались, потом пробовали у кого вкуснее получилось, я обычно всегда выигрывал. Мне нравится готовить. Я переворачиваю яичницу, выкладываю на тарелки и ставлю на стол. Давид смотрит с интересом, на то, как я управляюсь.       — Приятного, — говорю я и сажусь за стол.       — Взаимно, — отвечает он. Яичница горячая, сыр тает на бутербродах. Давид ест быстро, но аккуратно. Я смотрю на его руки, на татуировки, на то, как он держит кружку. Плечо всё ещё горит, след от зубов напоминает о себе. Но сейчас, в этой комнате, за этим столом, рядом с ним — как-то легко, спокойно. Мы сидим, едим, пьём кофе, слышно, как ребята уже проснулись, кто-то ходит по коридору. Дверь резко распахивается без стука. Ден вваливается внутрь, в одних шортах, сонный, но с довольной улыбкой до ушей.       — Пацаны, я жрать хочу, пиздец! — хрипло объявляет он. — Отходняки ловлю, жёсткие! Чё есть похавать?! Я киваю в сторону сковородки, где осталась яичница.       — Там. Ден не глядя хватает сковороду, садится за стол и начинает есть прямо из неё вилкой. Я недовольно выдыхаю.       — Ты чё, испортишь сейчас, — говорю, вставая. Беру лопатку, выкладываю яичницу ему на тарелку, забираю сковороду.       — Ой, бля, — Ден ржёт, — Подумаешь, чуть сковородку не поцарапал!       — Она новая, вообще-то, — говорю, ставя сковороду в раковину, — Зачем портить? Потом на неё всё прилипать будет. Ден смотрит на меня, на сковороду, на Давида, который молча пьёт кофе, усмехаясь в кружку.       — О, смотри, — тянет Ден, — Сковородку ему жалко. А нахуя вообще хорошую брали, если не жрать из неё?!       — Чтобы готовить в ней, — терпеливо объясняю, — а не жрать из неё.       — Да похуй вообще! — Ден отмахивается, с набитым ртом. — Можем на новую скинуться, если чё. С бабками проблем нет. Давид ставит кружку, смотрит на Дена.       — Ну вот ты и купишь. Только на свои личные бабки. Ден усмехается, но спорить не лезет. Потом откидывается на стуле, гладит живот.       — Бляяя... — тянет он, — Вчера такой пиздец был, когда вы уехали... Я ставлю кружку и с интересом смотрю на него. Давид поднимает глаза.       — Чё случилось?       — Мусора же потом подъехали. Две тачки, с мигалками, бля. Соседи вызвали, походу. У меня внутри всё холодеет.       — И чё? — Давид спокоен.       — Ну ничё, — Ден усмехается, — Мы через окно сиганули. Я чуть ногу не сломал нахуй, ну пьяный, накуренный там вообще уже похуй было! Бежали через дворы, через гаражи. Пока они там подъезд блокировали, мы уже за три квартала были. Он довольно улыбается и продолжает:       — Тимура этого, кстати, повязали. Он под кайфом был, вообще ушатанный. Теперь, наверное, в обезьяннике сидит, отходняки ловит. Я слушаю и думаю о том, что кто-то сейчас сидит в отделении. Что ещё немного — и мы тоже могли быть там. Хорошо, что мы с Давидом уехали вовремя.       — Да уж, пиздец. — Давид усмехается, — Посадят его скоро, доиграется. Уже сколько раз предупреждали его. Долбоёб.       — Ага, — Ден встаёт, потягивается, — Чё, какие планы, братан?       — В зал щас пойду, — отвечает Давид, отодвигая тарелку.       — О, блядь, не... Я сегодня не пойду. На боковую сейчас. — Ден трёт лицо руками, — Башка пиздец как болит, не выспался нихуя. Он выходит, я смотрю ему вслед, потом перевожу взгляд на Давида.       — Пойдём. — говорит он, поднимаясь. Мы выходим с кухни. Я иду в свою комнату, уже привычно перешагивая порог. Давид заходит следом, садится на мою кровать. Смотрит на меня.       — Давай, отжимайся. Я тяжело вздыхаю. Опять. Блин, не хочу, но с ним бесполезно спорить, он всё равно заставит. Опускаюсь на пол, упираюсь руками и начинаю отжиматься.       — Спину держи ровнее! — командует Давид. Я выравниваюсь, чувствую, как напрягаются мышцы. Десять раз. С каждым разом тяжелее, но я терпеливо делаю до конца. Десять. Я выдыхаю и ложусь на спину, глубоко дыша. Давид встаёт с кровати, подходит, смотрит на меня сверху вниз.       — Смотри, как надо. Он опускается на пол, упирается руками и начинает отжиматься. Я поворачиваю голову вправо и смотрю. Его спина прямая, мышцы напряжены под кожей, татуировки словно оживают при движении. Широкие плечи, сильные руки. Он дышит ровно, спокойно, будто не прилагает никаких усилий. Раз, два, три, четыре... Я смотрю на его предплечья, на то, как напрягаются бицепсы, на лопатки, которые двигаются под кожей. Десять, пятнадцать, двадцать... Он такой сильный. Мощный. От него идёт энергия, которую я чувствую даже на расстоянии. Сорок. Давид останавливается, и тяжело дыша ложится на спину рядом со мной. Смотрит в потолок, потом поворачивает голову.       — А ну встал в планку.       — Чего? — не понимаю я.       — Планку говорю делай! Я смотрю на него, на его довольное лицо, и тяжело вздыхаю.       — Не хочу. Давид хмурится. Брови сдвигаются, взгляд становится жёстким.       — Я не спрашивал, хочешь ты или нет. Я сказал — встал в планку. Быстро. Я понимаю, что бесполезно. Опять. Вздыхаю, переворачиваюсь на живот, опираюсь на локти. Выпрямляю ноги, поднимаю тело.       — Ноги ровно, — командует Давид. — Спину прямо держи. Я стараюсь. Мышцы горят после отжиманий, руки дрожат от напряжения. Дышу тяжело, через рот. Давид лежит рядом, наблюдает.       — Секунд двадцать, — говорит он, — Держись. Я держусь. Руки дрожат сильнее, тело начинает прогибаться вниз. Спина ноет.       — Десять, — считает Давид. Я уже не могу. Мышцы отказываются слушаться, тело тянет к полу.       — Стоять! — приказывает он, — Только попробуй упасть! Я пытаюсь. Но смех пробивается наружу, сбивает дыхание и расслабляет всё тело. Я падаю лицом в пол и смеюсь. Глупо, по-детски, безудержно.       — Ой бляя... Слабак! — слышу я его голос. Поднимаю голову. Давид лежит рядом, смотрит на меня с улыбкой.       — Сам ты слабак! — огрызаюсь я.       — Будешь каждый день так делать, — говорит он, — Ночью тоже буду поднимать тебя.       — Не, нифига, не буду!       — Будешь, — уверенно говорит он, — Я заставлю, ты же знаешь. Я вздыхаю, откидываюсь на спину. Смотрю в потолок.       — Давид, — зову я.       — Мм?       — Тебе ещё не надоело меня тренировать? Он поворачивает голову, смотрит на меня.       — Не-а, — говорит, — Ты мой проект.       — Какой ещё проект?!       — По превращению доходяги в нормального пацана.       — Я не доходяга, я нормальный! — улыбаюсь.       — Нормальные, в твоем возрасте спокойно отжимаются по двадцать пять раз, а не по десять со стоном!       — Я не стонал вообще-то, чё ты гонишь?! — возмущаюсь я, поворачиваясь к нему.       — Стонал, — Давид лениво улыбается, — Как девочка. Я хмурюсь. Внутри вспыхивает злость.       — Пошёл ты! Слова вылетают раньше, чем я успеваю подумать. Я замираю, понимая, что ляпнул лишнее. Давид смотрит на меня, брови сходятся к переносице. Взгляд становится серьёзным.       — Блин, Давид, извини... — выдыхаю я и начинаю нервно смеяться, — Я не хотел, отвечаю... Он не даёт договорить. Резко переворачивается, встаёт в планку прямо надо мной. Руки по обе стороны от моей головы, лицо в нескольких сантиметрах.       — Ты чё блядь, охуел? — голос низкий, спокойный, — Повтори, что ты сказал. Я смеюсь. Не могу остановиться. Отворачиваю голову вбок, смотрю на стену, на плинтус, на что угодно. Я чувствую его дыхание на своей щеке и шее, от чего мурашки бегут по спине.       — Смешно? — спрашивает он.       — Нет, — выдыхаю я, но смех всё равно прорывается.       — А хули ты ржёшь?       — Не знаю. Я поворачиваю голову. Смотрю на него и каждую ресницу, блеск в его темно-карих глазах. В них что-то такое, от чего внутри всё замирает.       — Я же тебя предупреждал, — говорит он. Я не успеваю ответить. Не успеваю даже подумать. Он резко наклоняется и впивается зубами в мышцу возле моей шеи.       — АА!! — я громко вскрикиваю от неожиданности и замираю. Потому что он не отпускает. Его зубы сжимаются медленно, с каждым мгновением сильнее. Боль нарастает — острая, жгучая, расходится от места укуса по всему плечу, по руке, по груди. Я не двигаюсь. Не могу. Он надо мной и его зубы в моей коже. Я чувствую, как он дышит, как его дыхание касается моей шеи, обжигает, влажное, горячее. Внутри меня появляется странное, непонятное чувство. Оно начинается где-то в груди, спускается ниже, в живот, разливается теплом и мурашками по коже. Я ещё никогда такого не чувствовал. Давид сдавливает зубы сильнее, я чувствую, как они входят глубже и боль становится почти нестерпимой. Но месте с болью непонятное чувство, от которого внутри всё сводит. Я закрываю глаза. Выдыхаю.       — Мм... Давид, хватит... Больно... Тихий стон вырывается из моих губ. Он медленно разжимает зубы. Не отпускает — просто перестаёт сжимать. Я чувствую его влажные, горячие губы на своей коже. Мой пульс учащается, сердце быстро тарабанит в груди а дыхание приостанавливается. Я открываю глаза и смотрю в потолок, чувствуя жар внизу живота. Мои щёки моментально вспыхивают огнём, горят. Давид отстраняется и резко поднимается с пола. Он не смотрит на меня, а молча разворачивается и выходит из комнаты. Я остаюсь один. Дышу тяжело, сбивчиво, будто только что бежал. Там, где он вцепился в кожу, — пульсирует, отдаёт жаром по всему телу. Внизу живота странное тепло, оно растекается и как будто сжимает внутренности, заставляет дышать чаще. Облизываю пересохшие губы. Сердце. Оно колотится так сильно, что я слышу его в ушах. Каждый удар отдаётся в висках, в груди, в месте укуса. Я кладу руку туда, где горит след от его зубов и чувствую неровность — отпечаток. Закрываю глаза. Внизу живота снова сжимается. Тепло становится острее и я пытаюсь не думать, но не получается. Слышу, как дверь комнаты Давида с грохотом захлопнулась. Потом шаги. Проходят мимо моей комнаты и затихают в конце коридора. Наверное Давид на тренировку пошёл. Я тяжело выдыхаю, поднимаюсь с пола, иду к шкафчику и достаю пачку сигарет. Курить хочу. Накидываю тонкую ветровку, одеваю белые кроссовки и выхожу из комнаты. Быстро спускаюсь по лестнице и выхожу из корпуса. На улице свежо, серое небо, легкий ветер. Я вдыхаю полной грудью и иду за угол, где обычно курят. Привычное место — глухая стена, бетонные плиты, окурки под ногами. Достаю сигарету, прикуриваю и глубоко затягиваюсь. Я стою, смотрю на серое небо, на забор, на чахлые кусты, как вдруг, замечаю, как из второго корпуса выбегают несколько человек. Быстро, сосредоточенно. Несутся за здание интерната, туда, где пустырь. Затем, через время, ещё ребята бегут туда же. Интересно, что там произошло? Я докуриваю, растаптываю окурок и иду туда. Я ещё не знаю, что там, но внутри уже неприятно сводит. Обхожу корпус, выхожу на пустырь и замираю. Драка. Давид снова сцепился с Артуром. Они как звери – ни правил, ни пощады. Давид бьёт — Артур уворачивается, отвечает. Падают на землю, катаются в грязи, снова вскакивают. Вокруг — пацаны. Из нашего корпуса, из второго, кто-то орёт, подбадривает, кто-то матерится. Я слышу голоса:       — До талого гаси его! Давай!       — Дома́нский, не сдавайся! Я стою, не двигаясь. Футболка на Давиде уже порванная, он быстро срывает её с себя и снова накидывается на Артура. Тот не падает и они снова сцепляются. Артур уворачивается, бьёт снизу, Давид тут же отвечает. Кровь на лице, на руках, на кулаках. Я делаю шаг вперёд и вдруг сзади раздаётся крик:       — А ну стоять! Я резко оборачиваюсь. Со стороны корпуса бегут взрослые. Воспитатели — Лариса Александровна, ещё двое, которых я знаю в лицо. И охранник — невысокий коренастый мужик в форме. Он орёт громче всех, машет руками.       — Стоять, я сказал! Я щас полицию вызову, отморозки блядь! Его голос прорезает шум, на секунду все замирают. Но Давид и Артур не слышат. Они всё ещё сцеплены.       — Я сказал, стоять! — охранник бросается к ним, хватает Давида за плечо, дёргает, — Охренели совсем, сукины дети?! Давид резко оборачивается, рука заносится для удара, но он успевает остановиться. Смотрит на охранника мутным, залитым кровью глазом, тяжело дышит.       — Отвали нахуй... — рычит.       — А ну-ка пасть свою закрыл! — охранник вытаскивает из кармана электрошокер, — Вы чё, отморозки, совсем страх потеряли?! А ну быстро нахуй разбежались каждый по своим комнатам!! Артур отступает на шаг, сплёвывает кровь на асфальт. У него разбита губа, под глазом расплывается синяк, но он держится, усмехается.       — Слышь, начальник, — тянет он, — ты за базаром своим следи, а то случайно без зубов останешься!       — Заткнись! — орёт охранник. — Я сказал, разбежались, бегом блядь! Вы у меня щас поедете куда надо! Лариса Александровна подбегает, хватает Артура за руку.       — Вы никак не успокоитесь, да?! — она поворачивается к Давиду, — Я не буду ждать вашего совершеннолетия, вы уже все нервы мне вымотали! Я выкину вас в ближайшее время и валите куда хотите! Я устала уже от вас! Давид тяжело дышит, смотрит на Артура. Тот смотрит на него. Между ними — ненависть, дикое напряжение.       — Ещё встретимся, Дома́нский, — цедит Артур, — Это не конец, ты не думай.       — Встретимся, — коротко бросает Давид. Охранник встаёт между ними, расталкивает в стороны.       — Всё, хорош, разбежались нахуй! Артур разворачивается, уходит, сплёвывая кровь на асфальт. Его толпа — за ним.       — Иди давай в медпункт! — рявкает охранник, дёргая Давида за плечо. Давид отталкивает его, вытирает лицо рукой — на руке остаётся кровавая полоса. Он сплёвывает на землю кровь и идёт в сторону корпуса. Я иду за ним, стараясь не отставать. Он шагает быстро, широко, смотрит прямо перед собой.       — Давид, — говорю я, догоняя, — Тебе в медпункт нужно...       — Отвали. — бросает он, не глядя. Я тяжело выдыхаю. Вижу, что он на взводе. Каждое движение резкое, челюсть сжата.       — Хотя бы лёд приложить нужно. Он не отвечает и идёт быстрее. Я едва успеваю за ним. Мы поднимаемся на второй этаж, Давид сворачивает в душевую, я за ним. Он подходит к раковине, сплёвывает кровь и смотрит на себя в зеркало. Я встаю рядом, вижу его отражение. Бровь рассечена — глубоко, из раны всё ещё сочится кровь, заливает глаз, стекает по щеке. Губа разбита, нижняя, припухшая, тоже кровит. На скуле ссадина, на челюсти синяк начинает расползаться.       — Давид... Он молчит. Смотрит на своё отражение злым, тяжёлым взглядом. Я быстро снимаю с себя футболку, включаю холодную воду, мочу ткань. Вода ледяная, пальцы немеют.       — Повернись, — прошу я его. Он не двигается.       — Давид, повернись ко мне. Он медленно поворачивается и смотрит на меня сверху вниз. В его карих глазах всё та же злость, но я чувствую — не на меня. Я поднимаю мокрую футболку, осторожно касаюсь его лица. Начинаю стирать кровь. Под глазом, на скуле, на подбородке. Ткань сразу становится красной. Я стараюсь не касаться раны, только края. Давид тяжело дышит, сжимает челюсти, видимо больно, но он терпит, не отстраняется. Стоит. Позволяет. Я стираю кровь с его шеи, с ключиц. Стараюсь быть осторожным.       — Сейчас, подожди. Я споласкиваю тряпку, алая вода стекает с неё в ржавую раковину. Снова смачиваю в ледяной воде, отжимаю и приближаю к его лицу. Давид перехватывает моё запястье и резко вырывает футболку из моих рук. Я вздрагиваю. Он прижимает ткань к рассечённой брови и зажмуривается.       — Всё, — говорит глухо, — Хватит. Я стою, смотрю на него. На его лицо, закрытое моей футболкой, на разбитую губу, на кровь, которая ещё не высохла на виске, на пальцах, сжимающих ткань.       — Давид...       — Всё, я сказал. Выйди отсюда.       — Может лучше в медпункт? По-любому ведь зашивать придётся... Он убирает футболку от лица, смотрит на неё всю в крови. Потом на меня.       — Иди я тебе сказал. — говорит он. Я не хочу с ним спорить, молча разворачиваюсь и выхожу из душевой. Наверное он просто хочет побыть один. Я захожу в свою комнату и закрываю дверь. Иду к кровати, сажусь и тяжело выдыхаю. Внутри чувство сильного беспокойства. В голове пустота. Я переживаю за него. Не так, как переживал за кого-то раньше, а по-другому. Мне даже больно от того, что ему больно сейчас. Я как будто чувствую это. Давид для меня не просто друг, не просто старший, который взял под крыло. Он... близкий человек для меня здесь. Я бы даже сказал, что он мне как родной... Родной... Я никогда никого так не называл. Это слово в принципе чуждо для меня, ведь у меня нет родных. В детдоме были воспитатели, нянечки, другие дети... Но никто не был родным. А Давид– стал. За четыре года жизни здесь, на втором этаже, он стал как родной старший брат, который заступиться, где-то поругает, где-то поддержит. Я смотрю на стену, за которой его комната. Он там. Сидит, наверное, или может лёг спать. У меня желание быть там сейчас, с ним рядом, но я понимаю, что бесполезен в этот момент, да и он такой человек, ему нужно побыть одному сейчас, я понимаю. Я закрываю глаза. Передо мной его лицо, уже спокойное, без крови, без злости. Я уже знаю, что когда Давид остынет, снова всё будет хорошо. Я незаметно погружаюсь в сон с мыслями о нём...