Женщина с обложки

      Море сегодня было не в духе. Оно ворчало и выбрасывало на берег клочья пены, похожие на грязную вату. Я шла вдоль берега, чувствуя, как влажный песок холодит подошвы, и думала о том, что мы с этой стихией сейчас в одной весовой категории: обе шумные, обе непредсказуемые и обе порядком уставшие от вечного внимания. Я бы тоже так злилась от такого большого скопления людей. Они, порой, надоедают.       Я поплотнее закуталась в свою любимую кофту. Огромная, чёрная, абсолютно бесформенная — в ней я чувствовала себя не Аллой Пугачёвой, а улиткой в надёжном домике. Ветер нагло лез под воротник, трепал мои волосы, превращая их в подобие огненного взрыва, но мне было лень даже поправить прядь, липнущую к губам. С этим переездом я совсем обленилась. Но, пока идут мои ножки, я ещё не до конца превратилась в ворчливую бабку, не так ли?       Мой взгляд зацепился за одинокую лавочку. Деревянная, с облупившейся от соли краской, она стояла чуть поодаль от дорожки, будто специально дожидаясь именно меня. Было странно, что она пустая — обычно в это время все лавочки заняты, и берег наполнен скоплением живой сущности. Либо море их забрало в тишину воды, либо сегодняшний ветер радовал только меня.       Колени сразу почувствовали облегчение, когда я опустилась на лавочку. Я устроилась поудобнее, закинув ногу на ногу, пряча колени под подол кофты. Тишина. Только рокот волн и свист ветра в ушах. Идеально. Почему никто не выпустил подобной аудиозаписи? Я бы слушала это каждый день, клянусь.       Мои пальцы привычно, почти любовно, скользнули по картонным краям пачки, когда я залезла в карман. Щелчок зажигалки — короткая вспышка, на миг осветившая в отражении мои усталые, но всё ещё искрящиеся азартом глаза. Я сделала первый вдох. Тот самый, который каждый раз кажется мне первым в жизни. Он всегда возвращает меня туда, в моё детство.       Мне было четырнадцать. Четырнадцать лет — возраст, когда ты уже не ребёнок, но ещё и не женщина, а какое-то нескладное существо с вечно горящими щеками и амбициями перечить всем и вся. Помню, как я сидела, затаив дыхание, над глянцевым журналом. На обложке застыла богиня. У неё были нереально высокие скулы, взгляд, пронзающий насквозь, и — самое главное — длинная тонкая сигарета в пальцах. Боже, как это выглядело!.. Это не было просто курением. Это был акт высшего искусства. Казалось, вместе с этим дымом она выдыхает саму свободу, дерзость и какую-то недоступную мне, девчонке с окраины, сексуальность. Я смотрела на её тонкие пальцы и думала: «Вот оно. Если я научусь так же держать сигарету, мир падёт к моим ногам». Какая же ты дурочка была, Алла Борисовна. Но, учитывая, что сигарета сейчас со мной, спустя столько лет… Вряд ли была. Осталась.       Тогда это казалось игрой. Баловством. Мы с девчонками прятались за гаражами, кашляли до слёз, передавая по кругу одну украденную у родителей сигарету на всех, и чувствовали себя невероятными бунтарками. Каждая затяжка была как маленькая победа над скучным взрослым миром, где не было школы, пианино, дел и папиных слов про то, чтобы я стала буфетчицей. Я репетировала перед зеркалом: как прищуриться, как откинуть голову, как элегантно стряхнуть пепел указательным пальцем. Образ лепился по кусочкам. Я хотела этой хрипотцы, я хотела этого взгляда сквозь сизую дымку. Я верила, что сигарета — это мой пропуск в мир тех самых женщин с обложек. Я верила, что стану такой, как они.       И кто бы мне тогда сказал, что этот «пропуск» со временем станет моим пожизненным приговором? Что эта сексапильная деталь прирастёт ко мне так плотно, что я перестану понимать, где кончается мой имидж и начинается элементарная зависимость.       Я снова затянулась, чувствуя, как тепло разливается по груди. В те годы всё было просто: зажёг — и ты королева. Огонёк на кончике сигареты казался мне тогда маленьким маяком, освещающим путь к большой славе. Я чувствовала себя взрослой, обаятельной Аллой, а не девчонкой с длинной косой и очками на носу.       Постепенно игра в «даму с обложки» закончилась, и началась настоящая жизнь. Та, где сигарета из эффектного аксессуара превратилась в хозяйку. Это произошло незаметно, как подкрадывается вечер зимой: вот ещё светло, а через минуту ты уже стоишь в сумерках.       Я вспомнила свои молодые годы, бесконечную суету, перелёты, репетиции до седьмого пота. В какой-то момент еда отошла на второй план, хотя, конечно, я заедала свои пропуски позже, с двойной порцией. Но, когда я всё-таки не ела, пачка сигарет вместе с кофе были моим идеальным завтраком. Завтрак чемпионов, чёрт бы его побрал. Желудок сводило от голода, в голове иногда мутило, но стоило затянуться — и всё проходило. Сигарета обманывала меня, шептала: «Всё в порядке, ты сыта, ты полна сил, ты в образе». Хотя в порядкет так и ничего не было.       Но образ действительно был безупречным. В те времена курить было модно, это подчёркивало характер. Я выходила на сцену, и эта лёгкая, едва уловимая хрипотца в голосе сводила стадионы с ума. Мужчины пьянели от моего низкого тембра, женщины копировали манеру держать пальцы у губ. Я была в восторге от себя.       А потом пришёл Чернобыль. Это было страшно, хотя в тот момент мне было всё равно. Я ехала к умирающим людям, которые отдали свою жизнь во имя спасения других. Я не умерла, но что-то во мне надломилось именно тогда.       Я посмотрела на тлеющий огонёк сигареты. Он казался таким безобидным здесь, на берегу. Но память услужливо подкинула те дни, ту пыль и тот страх, который мы запивали и задымляли. После тех поездок мой голос, мой главный инструмент, мой кормилец, начал капризничать. Он стал тяжёлым, иногда срывался, как натянутая струна. Врачи качали головами, говорили про связки, про вред… А я только отмахивалась. Раздражение росло. Меня начало бесить, что я завишу от куска табака и бумаги. Бесило, что утром я первым делом ищу зажигалку, а не улыбаюсь новому дню. Бывали моменты, когда я смотрела на сигарету с настоящей ненавистью. «Я обязательно брошу», — думала я, глядя на пачку, и тут же тянулась за следующей.       Сколько раз я пыталась бросить? Господи, да я в этом деле чемпион мира! Я давала клятвы, выбрасывала блоки в окно, заедала тягу тонной еды и сосала леденцы с мятой, чтобы мне больше не хотелось. Хватало меня ненадолго. Стоило случиться какой-нибудь гадости — а их в моей жизни было на три Санта-Барбары вперёд — и рука сама лезла в сумку.       Я снова затянулась, чувствуя, как горьковатый дым оседает на нёбе. Всё-таки, они меня спасали.       Когда мужчины уходили, хлопая дверью так, что люстры дрожали, когда друзья внезапно оказывались «просто знакомыми» и отворачивались в самый трудный момент, когда одиночество в пустой квартире становилось невыносимым — рядом были только они. Эти маленькие белые палочки. Сигарета была единственным честным собеседником. Она не задавала лишних вопросов, не давала дурацких советов. Она просто горела вместе со мной. Она была рядом, когда все остальные уходили. Мы с ней молчали часами, глядя в окно на ночные огни или на такое же вот тёмное, равнодушное море, и я чувствовала себя в безопасности.       Это была странная любовь. Губительная, неправильная, но такая настоящая. Я ненавидела с такой же силой, как и любила. А она просто оставалась рядом.       Я посмотрела на море и вдруг вспомнила то странное, мутное время в начале девяностых. Время, когда всё вокруг начало трещать по швам — и страна, и жизнь, и я сама. Это было как затяжное пике. Вокруг стоял оглушительный шум: новые лозунги, пустые прилавки, какие-то суетливые люди в малиновых пиджаках, вечный визг газетных заголовков. Все чего-то хотели, куда-то бежали, а я… Я чувствовала, как внутри меня образовывается огромная, ледяная пустота. Одиночество среди толпы… Самый страшный вид тишины.       В те годы я была везде. Моё лицо смотрело с каждого экрана, мои песни гремели из каждого утюга, но когда я возвращалась домой и закрывала дверь, на меня наваливалась такая тяжесть, что трудно было дышать. Развод, бесконечные выяснения отношений, мужчины, которые появлялись и исчезали, оставляя после себя лишь запах чужого парфюма и привкус разочарования. Казалось, все они любят не меня, а ту яркую женщину в балахоне, которая «сильная» и «всё вынесет». А выносить уже не хотелось. Сильная женщина тогда сломалась.       В те ночи я могла не включать свет часами. Сидела в темноте, закутавшись в плед, и единственным ориентиром в пространстве был красный огонёк сигареты. Я вспомнила, как в один из таких вечеров у меня закончились спички, зажигалки совершенно не работали, а с плитой были проблемы. Это была настоящая катастрофа. На улице — неизвестность, в стране — хаос, а у меня в квартире — ни одной искры. Я тогда едва не взвыла от бессилия. Потому что сигарета была единственным, что держало меня на плаву. Она была единственной, зачем я просыпалась. Она была моим громоотводом. Когда в газетах писали очередную гадость, когда телефон разрывался от звонков людей, которым от меня что-то было нужно, когда голос садился так, что я не могла даже прошептать приветствие — я просто закуривала.       Этот ритуал спасал меня от безумия. Чиркнуть, затянуться, выдохнуть. Вместе с дымом уходила тревога за завтрашний день. Ну и что, что завтра может не быть концертов? Ну и что, что в стране ужас? У меня есть эти пять минут, этот табачный туман, в котором я снова та самая девчонка с обложки, только повзрослевшая и очень усталая. Всё хорошо, не волнуйтесь, друзья.       Она была единственной, кто не врал мне тогда. Она честно сгорала, пока я пыталась не сгореть сама.       Юмор в том, что в это тяжёлое время я могла забыть попросить Люсю купить хлеб или молоко. Но пачка «Мальборо» всегда приносилась мне, как последний патрон в обойме. Это была моя валюта, мой антидепрессант, моя броня. Без еды я могла прожить день, два… Но без этого горького дыма я бы просто рассыпалась на части под взглядами миллионов глаз, которые ждали от меня чуда, пока я сама ждала простого человеческого сочувствия.       Я стряхнула длинный столбик пепла. Ветер тут же подхватил его и унёс в темноту над морем. Я глубоко затянулась, позволяя морскому воздуху и табачному дыму устроить в моих лёгких настоящую дуэль. Море продолжало рокотать, а я всё сильнее вжималась в лавку, чувствуя, как кофта хранит остатки тепла моего тела.       Память подкинула картинки, от которых до сих пор по коже пробегала лёгкая дрожь. Страсть тоже всегда пахла сигаретами. Она всегда была финальным аккордом в этой симфонии безумия. Когда стихали стоны, когда простыни превращались в скомканный хаос, а кожа ещё горела от чужих прикосновений — наступал её выход. Я вспомнила те моменты: ты лежишь, опустошённая, влажная от пота, сердце колотится где-то в горле, а в голове — абсолютная, звенящая пустота. И в этой пустоте рука на автопилоте тянется к тумбочке. Щелчок зажигалки в темноте спальни звучал как выстрел, знаменующий конец забега.       Это был особый вид наслаждения — первая затяжка после физического изнеможения. Когда никотин бьёт по расслабленным нервам, и ты окончательно проваливаешься в блаженную прострацию. Это было почти ритуально: мужчины могли меняться, их имена могли стираться из памяти, но этот сценарий оставался неизменным. Сначала — огонь между нами, потом — огонёк на кончике сигареты. Я помню, как дым причудливо извивался в полоске лунного света, падающей на кровать. Сигарета в такие минуты была продолжением меня. Она добавляла моменту какой-то киношной завершённости. Я лежала, глядя в потолок, и мне казалось, что я держу в пальцах саму жизнь — такую же горячую, яркую и так же быстро превращающуюся в пепел.       Бывало и по-другому. Когда страсть была не созидательной, а разрушительной. Когда мы ругались до хрипоты, до битой посуды, до желания стереть друг друга в порошок. А потом наступало резкое, животное примирение. И после него курение было не просто удовольствием, а необходимостью — чтобы не взорваться от остаточного напряжения.       Я могла не хотеть пить, могла забыть, как меня зовут, но сигарета должна была оказаться в губах немедленно. Это был мой способ заземлиться. Вернуться из того космоса, куда меня зашвыривала страсть, обратно на грешную землю.       Смешно… Говорят, что после секса тянет на нежность. А меня тянуло к сигарете. Она была моей самой долгой и преданной любовницей. Единственной, кто знал вкус моих губ в каждую из этих безумных ночей. Сигарета была моим личным «послесловием». Маленькой точкой в конце каждой главы, написанной потом, стонами и сбивчивым дыханием. И, честно говоря, иногда это послесловие было куда лучше самой книги.       Я посмотрела на то, что осталось в моих пальцах. Огонёк подобрался совсем близко к фильтру, обжигая подушечки, но я медлила. Не хотела отпускать.       — Пора прощаться, дорогая, — тихо произнесла я.       Я глубоко вдохнула последний, самый горький и едкий глоток дыма. Он уже не приносил того восторга, что в четырнадцать. Не дарил той иллюзии всевластия, что в сорок. Теперь это был просто вкус времени. Вкус сотен выкуренных ночей, сотен спетых песен и тысяч невысказанных слов. Вкус чего-то родного, чего-то незабываемого и любимого.       Море впереди стало совсем чёрным, огромным и равнодушным. Оно видело миллионы таких, как я. Оно слышало миллионы признаний. Ему не было дела до моих воспоминаний, до меня и до того, как сильно дрожат мои руки, когда никто не смотрит.       Окурок упал в мусорник — маленькая, никчёмная точка света, которая тут же погасла в сырости отходов. Без этого огонька мир вокруг стал ещё холоднее и шире.       Я вспомнила, как когда-то боялась старости, боялась потерять голос, боялась, что меня разлюбят. А сейчас, сидя на этой лавочке, я понимала: самое страшное — это когда тебе больше нечего выдыхать. Когда всё, что горело внутри, превратилось в серый, невесомый пепел.       Ноги затекли, когда я встала, а спина отозвалась привычной ноющей болью. Ветер напоследок рванул мои волосы, словно прощаясь. Я засунула руки глубоко в карманы, нащупала там ещё полную пачку и улыбнулась. Жизнь продолжается. По крайней мере, пока у меня есть сигарета и зажигалка, и хотя бы пять минут тишины у этого вечно ворчливого моря.       Я повернулась спиной к прибою и медленно пошла прочь по песку. Мои шаги были мягкими, а за спиной, на пустом пляже, осталась стоять одинокая лавочка, хранящая тепло моего тела и лёгкий, едва уловимый запах табака — единственный след того, что я здесь была.