Дейрон Живописец

204 год от З. Э.

Тогда…

      Кровь, девичьи слезы, глухие мольбы о помощи…       Стук! Скрежет железа.       Рука, сжимающая меч для вынесения приговора. Рука, обязанная кормить, вынуждена казнить…       Среди всего этого — силуэт дракона, забитого до смерти. Измученного тяготами жизни, просящего пощаду. Мимо него проходят тени, оборачиваются, но ни одна не останавливается. Нескончаемый поток теней. Дракон хрипит, бьет хвостом, тонет в собственной безысходности. Рука с мечом проходит мимо, направляясь дальше.       Дейрон проснулась.       Снова видения, и снова плохие, связанные со смертью невинных. Попытка отдышаться не увенчалась успехом из-за её паники: конечности безудержно дрожали, перед глазами все плыло, сливалось в одну карт Вину. В горле встал ком, она чуть было не задохнулась, пока пыталась выбраться из-под тяжёлой шкуры. Казалось, сердце намеревалось выпрыгнуть из её груди, настолько то билось быстро от страха. Вокруг было темно, глаза не сразу привыкли к этой тьме, ведь свечи догорели, оставив после себя восковые кляксы, в жаровне тлели последние брёвна. Иногда они поблескивали оранжевыми, красными пятнами, чего не хватало для полноценного огня. Холодно. Капля пота скатилась по лбу Дейрона, прежде чем скрыться за ухом. Руки всё ещё дрожали, не то от похмелья, не то от тихого ужаса. С недавних пор драконьи сны терзали её разум сильнее, чем прежде. Они становились мрачнее, требовательнее, но затихали, стоило Дейрону выпить вина. Дейра Пьяница. Дейра Сломи Честь. И Живописец ведь! Пусть не сейчас. Потом. Когда снова выпьет вина, когда взглянет на мир через призму остекленевших глаз, уснет, не дойдя до кровати, а на следующий день всё повторится. Из раза в раз. Пока бок не заболит, не заколет, точно того проткнули кинжалом из валирийской стали. Пока драконьи сны, предвестники гибели и горя, не перестанут её преследовать.       В них дети плачут. В них крови много.       — Я видела тебя, — прошептала она в пустоту, облизывая пересохшие губы. — Я знаю, что произойдёт, — голова разболелась. Ей нужно еще вина. Больше вина, больше дев вокруг, чтобы читать им стихи, забываться в их теплых руках. Что угодно, лишь бы не слышать во сне рёв дракона перед копьём неминуемой смерти. — Мне не страшно. Перед концом немного вина, немного медовухи… не помешает. Я могла бы украсть из погреба Арбор, — пустота не ответила. Боль в голове усилилась. Дрожащая рука потянулась к бадье с вином, стоящей на полу. Пару капель упало на расшитые простыни, окрашивая их в неприятный оттенок, напоминающий о тех самых снах. Дейрон моргнула. Плечи болели, уставшие и затёкшие от прибывания в одном положении столько часов, но губы с отчаянной жаждой прижались к бадье, желая испить столько, сколько требуется для того, чтобы забыться. — И эля. Эля нужно побольше. В Пекле этого не будет, увы. А жаль.       Рука, сжимающая меч для вынесения приговора. Рука, обязанная кормить, вынуждена казнить.       Ей бы не помешало записать это, запомнить, попытаться интерпретировать на трезвую голову, как делали все пророки в летописях, сказах, учениях. Но глаза у Дейрона уже прикрылись в блаженстве, спина сгорбилась сильнее, а расшатанные нервы успокоились алкогольным бальзамом. На следующую ночь все случится снова, если только она не уснет в объятиях милостивой проститутки. Тогда, лежа на её груди, в голове Дейрона наверняка мелькнёт мрачная мысль, прорываясь сквозь запах благовоний в борделе, и надолго не задержится.       — Я буду ждать тебя. Не подведи.

***

Сейчас…

      Утро у Дейрона началось сначала с подсчета пальцев на левой руке, а только потом — с громкого, навязчивого стука в тяжелую дубовую дверь. Дверной молоток, выкованный из железа в виде свернувшегося дракона, бил так, что, казалось, вибрации шли по стенам. Дейрон узнала этот стук (три размеренных удара с паузой в виде коротких вздохов) сразу, как и голос, последовавший за ним. Высокий, девичий, но с ноткой хрипотцы, особенно свойственный тем, кто молится по утрам. Фалиса Стокворт, ее фрейлина. С ней Дейрон умывалась, завтракала, одевалась, шла к септе, прогуливалась по Красному замку (еще были кузены. О них позже). Однако сегодня настроения на все перечисленное не было, уж больно много людей нынче шныряло рядом, стоило погоде стать благодатной. Солнечно, но не жарко. Облачно, но без дождя. От просьбы войти Дейрон уклоняться не стала, сказав прямо: «Я легла поздно. Ступай к себе, как проснусь — сообщу». Добрая Фалиса извинилась, да отступила, а Дейрон продолжила валяться, глядя на расшитый золотыми нитями балдахин. Там узорами изображались цветы, бабочки и что-то, походящее на морские волны. Разглядеть точнее ей помешал очередной стук в дверь, только вот в этот раз более конкретный, требовательный. Так стучала исключительно ее служанка, Эллен. Она тоже приходила по утрам (вместе с другой прислугой), и, пока леди Стокворт с хладнокровием воина озвучивала планы на день, одевала Дейрона: шнуровала корсет, подправляла пышные рукава, выпрямляла складки на юбке. Балморе это не нравилось. Она не любила прикосновения и много вздрагивала, когда крепкие, мозолистые от неисчерпаемой работы женские руки касались ее. Но Эллен — не чуткая, понимающая Фалиса. Отослать ее считалось ошибкой, которую Дейрон уже усвоила. Служанка побежала бы жаловаться к матери, а леди Дианна Дейн такого не любила. Она, как иногда казалось Дейрону, в принципе мало что любила. Только своих непутевых детей и мужа.       — Ваш Высочество, эт Эллен! Я могу зайти, Ваш Высочество? — бойкий, уверенный голос прорезал тишину. Дейрон дала согласие, и Эллен мигом проскочила в покои, неся в руках таз с теплой водой. Та колыхалась, билась о железные стенки, но не пролилась. Сама Эллен представляла из себя типичного представителя своего времени и сословия — низкая, полноватая, двадцати шести годов от роду, но уже со старческими морщинами и уставшими глазами. Дейрон, робко выглядывая из-под одеяла, разглядывала служанку как восьмое чудо, недоумевая, почему это называют «странным». Она просто наблюдает, считывает, приходит к выводу, что Эллен в хорошем расположении духа. Об этом свидетельствуют широкая улыбка, задорно поднятые брови и неприметное, дешевое ожерелье на шее. Муж, скорее всего, подарил на заработанные деньги. — Что Вы, Ваш Высочество, все еще спите? Кто рано встаёт, тому Мать подаëт, кто поздно встаёт, того Неведомый забирает. Давайте, умойтесь, Ваш Высочество, негоже принцессе такой красоты весь день в постели лежать, — Эллен поставила таз у пяти ступенек, ведущих на постель (та находилась на небольшом подиуме), поднялась по ним, отдернула балдахин в сторону и уставилась на Дейрона в ответ. — Принцесса, Вас нужно помыть, волосы распутать, платье красивое подобрать. Извольте голубое, как обычно? — ответом был кивок. Дейрон пробормотала что-то себе под нос, а затем, подчиняясь своим странным мыслям, перекатилась на противоположную часть кровати, путаясь в одеяле. Служанка на происходящее смотрела снисходительно, беззлобно. Успела привыкнуть. Балмора не любила снисходительность. Она не больна! Странная — да, но не больна. А снисхождение, как известно, оказывают только детям, беременным, старикам и немощным.       По прошествии шести минут (Дейрон, между прочим, считала) ее уговорили-таки встать с постели и умыться, подмыться, размять затёкшие конечности, полюбоваться спешными слугами внизу. Те были сосредоточены. Дейрон уважала их непосильный труд. Ржёт лошадь, пока конюх пытается затащить её в конюшню, над конюхом ржут уже слуги, развешивающие бельё. Рядом с ними, неся в руках ножны, носятся юные оруженосцы, с нашивками на дублетах в виде роз. Вдали тренируются рыцари, она видела их разномастные макушки, тяжёлые доспехи. Многолюдно. Беспокойно с самого начала дня, и так вплоть до позднего вечера; ветер гуляет по длинным коридорам, отовсюду пахнет жареным, пóтом и сладким. Иногда руки начинают дрожать от холода, но это быстро пропадает, стоит ноге вступить в сад. С Великой Септы Бейлора доносится запах иной — благовоний, меда, возможно, немного пыли, старости. Дианна говорила, что это отчаяние, скверное смирение пред своей судьбой, которое никто не должен принимать, но уважать. Джена твердила, что спокойствие, мол, прислушайтесь к тишине, и услышите то, чего желали. Эйлинор молчала. Алис игнорировала намеренно. Дейрон терялась, не зная, что ответить. У неё философские вопросы вызывали не то недоумение, не то волнение, от которого ладони потели, а дыхание учащалось. Она не была глупой, просто боялась, что ответ покажется неправильным окружению, странным — вот конкретно этого нельзя допустить ни в коем случае. Наделав множество ошибок в начале своего пути, более их повторять было запрещено.       — Принцесса? — тишина. — Ваш Высочество, Вы слышите? — опять тишина. Снизу донёсся грохот, множественный смех. Оруженосец королевского счетовода, лорда Ренфреда Байуотера, упал навзничь прямо в грязь! Вокруг него собралась толпа гогочущих, кто-то крикнул «Ладья-свинья!», и гомон усилился в сотню раз. Снова грохот. Снова смех, среди которого выделялся визгливый девичий голосок, кричащий на хохочущих, чтобы те прекратили. — Дейра Безумная…       — Слушаю тебя.       Их взгляды встретились в зеркале. Служанка замерла лишь на секунду, прежде чем дрожащими руками продолжить шнуровать корсет. Ленточку сюда, ленточку туда. Вдеть, вытащить, повторить, и так вплоть до окончания. Дейрон терпеливо дожидалась ответа, не настаивая, но желая. В каком-то смысле она знала, что, возможно, выглядит странно, но предпочитала игнорировать этот факт. Долго ждать не пришлось — позади послышалось судорожное дыхание, пробормотанные извинения, мольбы, что-то, чего Дейрон слышать не хотела, но слышала. Вслушивалась. Поглощала каждое слово, как человек, застрявший посреди эссоских красных пустынь без питья. Когда, наконец, поток извинений прекратился, Дейрон не сдержала усталый (но не разочарованный, тем не менее!) вздох. Ее терпение было безграничным, если сравнивать с отцовским, материнским или братским. Эллен, такая взрослая и бойкая, вдруг растеряла былой дух, пойманная на оскорблении принцессы. «Дейра Безумная», по мнению самой, якобы, оскорблённой принцессы, звучало намного лучше, чем «Дейра Валирийская» или «Дейра Белокожая». И то, и то считалось намеком на грязно-блондинистые (русые. Русые, не грязно-блондинистые) волосы и отсутствие фиолетовых очей, в чем ее часто в шутку упрекали родичи; бабушка Дейенерис, дядя Эйрис «Книжник», даже восьмилетний кузен Матарис, за что часто получал от старшего брата Валарра. Тот считал, что насмехаться над девушкой, «особенно столь красивой, как наша дражайшая Дейра», неприемлемо. На кой ее все звали «Дейрой» оставалось загадкой вот уже как третий месяц. Балмора не возражала, ей загадки нравились.       — Умоляю, простите, принцесса. Не ведаю, что несу.       Пять пальцев. Не три. Больше никогда три.       — Зачем же, — в очередной раз вздохнула Дейрон. В голове у неё щёлкнуло, на подсознательном уровне она поняла, что прозвучала непонятно. Неправильно подобранная интонация. Расплывчатый взгляд, устремлённый на своё отражение. Слишком плотно поджатые губы. Значит, нужно отступить, попытаться сгладить острые углы, придать диалогу более мягкую форму. Неформальную. Потому что чувствовать, как сильно дрожать руки у Эллен, было невыносимо. Ощущать её напуганный взгляд на своей спине — тоже. — То есть, — голос Дейрона с трудом смягчился. Она прощупывала почву, пыталась понять, как вести себя естественно. Получалось не очень. С детьми было проще, на то они и дети: невинные, отзывчивые создания, требующие особой защиты и созерцания. — Ты ведь звала меня. Я хочу узнать, что от меня требуется, — служанка нерешительно отошла, чуть не спотыкаясь об ковёр. Дейрон всё заметила. Каждый сдерживаемый вздох, каждое трепетание ресниц, всякое испуганное выражение. Ей это не нравилось. Балморе в принципе многое не нравилось из отрицательных эмоций, в том числе страх. Чувство, которое облепляет тебя со всех сторон, лишает рассудка. Беспомощность (тогда было так много крови, что она впиталась в пол, окрашивая прежде светло-коричневое дерево в тёмный, мерзкий цвет). — Извинения бессмысленны. Ты ведь всё равно продолжишь говорить это, — не вопрос. Утверждение. — Просто помоги мне надеть платье, а если не хочешь… не можешь, то позови кого-нибудь другого. Я не заставлю. Мне самой не нравится общаться с кем-то, кто… ну… — замолчала. Подбирать слова было трудно, особенно человеку, привыкшему говорить всё прямо. — …со всеми мне не нравится общаться.       Признание далось Балморе тяжело. Это было откровением, которое она никогда-никогда не произносила вслух, стыдясь. Раньше её могли избить за подобную фразу, обозвать «уродиной», оклеветать дурными словами, очернить. Бить по лицу так больно, пока на нём не останется ни одного живого места, и всё не превратится в сплошной синяк. Сломать руку, вывернуть кость наизнанку, игнорируя мольбы, слёзы, что смешивались с кровью. Иногда, когда Повелитель тьмы (отец, но не Мейкар) особенно сильно избивал, у неё текли слюни. Всё сливалось воедино, образуя кашу, пачкающую пол, стены, любые поверхности, об которые её швыряли. Хватали за изломанные руки, не обращая внимания на крики, и, едва не отрывая кости, держащиеся на одной только коже, бросали об стол. Туда, где угол был особенно острым. Балмора ударялась постоянно. Она забыла времена, когда голова не болела, а ноги держались уверенно на земле. Ведь в последние годы своей жизни Балмора не могла спокойно передвигаться без трости; её тело трещало по швам, как плохо зашитые шорты, а ключицы, сдерживаемые тонким слоем бледной кожи, норовили вывалиться, посыпаться в густую траву, словно карандаши. Взрослые никогда не испытывали к ней сочувствия, предпочитая в свободное от избиений время либо игнорировать, либо запирать. Со старшими братьями-сёстрами всё становилось ещё замысловатее — они боялись родителей, но и милосердия не лишились, изредка подсовывая ей книги, кассеты, журналы, карандаши с бумагой (именно с их огрызков у нее и появилось желание рисовать, но об этом, как и о кузенах, позже). Время от времени, коли смелости наберутся, они исцеляли её объятиями и обещаниями помочь. Конечно, отродясь эти прошептанные обещания не выполняли, слишком боялись. Повелитель тьмы мог наказать и их, она понимала. Всегда понимала, пусть конечности горели в агонии, а на голове не доставало клочка волос.       Она всё ещё чувствует пульсацию незаживающих ран на пальцах. Она всё ещё слышит ложные клятвы, невоплощённые в реальность и забытые. Балмора в очередной раз пересчитала пальцы на левой руке, хоть это и не помогало справиться со стрессом. Пять. Прямые, с немного подросшими ногтями, ухоженные, что ни говори.       — Наказывать тебя не хочу, — выдохнула Дейрон, ощутив, как сдавило рёбра корсетом. Ей вдруг сделалось мучительно дышать, существовать, почувствовав на себе чужие руки. Огрубевшие от многих лет работы, с полопавшимися мозолями на ладонях и лёгкими царапинами в области подушечек пальцев. Сдержав слёзы, Дейрон покорно терпела, прикидывая на ум, сколько ещё продлится пытка. Не сумев продержаться долго, она, всхлипнув, пробурчала тихое «может, другое?». Без того напуганная служанка, доселе мысленно идущая к эшафоту, покорно согласилась. Платье и остальное сняли, корсет расслабили и сложили всё в сундук, сверкающий позолотой в свете утреннего солнца. Эллен предложила надеть что-то лёгкое, сказав:       — Духота, Ваш Высочество! Эк духота! А бывает, бродишь по коридорам, и холодрыга… и страшно-то как становится, в каждом углу чудятся духи бывших королей, слуг, родичей, нечисти из местных россказней… страшное место, скажу я Вам, очень страшное. В Летнем замке полегче было. Там и красивше, и знакомых лиц больше.       — Ты в Летнем замке служила? — Эллен кивнула, улыбаясь. — Понятно. Интересно. Даже занятно. Правда, что там с овцами что-то? — улыбка пропала с её лица, брови поднялись так высоко, что, казалось, сейчас скроются за линией роста волос.       — Тьфу, Ваш Высочество! Это в Долине, не в Дорне. И разве можно принцессе, высокородной женщине, так говорить? — Балмора не сдержала усмешку, не поняв, отчего Эллен взъелась. — Хитрите. Так что, Вам лёгкое? Иль что другое? День сегодня солнечный, сами видите, а Вы на ногах. Задохнетесь ведь, пока в Септу идти будете.       Дейрон согласилась, вспоминая, как, бродя по ночам в Красном замке, нередко забывала взять с собой свечку, о чём позже жалела. Холодно. Всегда. На том и решили, что наряд в стиле Алисанны Доброй, подаренный на тринадцатые именины бабушкой Широй — идеальный вариант. Льняная камиза, а поверх неё голубая котта в крапинку. Бабушке Шире нравились подобные платья, ведь, по её словам, с этим платьем легко оголиться. Она одаривала ими всех женщин в семье, от малого до талого, и даже бабушка Мирия, смирившись, одела его пару раз. Шутили среди слуг (так рассказала Эллен, стремясь ослабить настороженный дух между ними), что в этом платье Её Высочество принцесса Алисса со своим братом-мужем наедине их покоев… эту часть Эллен опустила, но добавила, что через девять лун родился король Визерис I. Балмора не совсем поняла, но вежливо промолчала. За двенадцать минут (Дейрон опять считала. Всегда считала) Эллен протрещала ей все уши. Она рассказала и том, как хорошо принц Рейгель играет на лютне, когда в своём уме, и о том, сколько рыбы поймала юная принцесса Дейлла на рыбалке со своим старшим братом. Дейрон слушала, не смея не то, что перебивать, даже дышать. Она не могла назвать себя хорошим слушателем, но ей определённо приходилось по душе, когда собеседник рассказывал что-то интересное, делал паузы, давая ей собраться с мыслями и, по желанию, ответить. Эллен не была ни тем, ни тем, однако, в ней чувствовалась забота о благополучии принцессы, такая, которой Балмора неизменно смущалась.       Эйрион заглянул всего на секунду, одним глазком, минуя веселые переглядки стражи и слуг, проходящих по коридору. Хотел прошмыгнуть внутрь, но все же остановился, фыркая. Нескладные мальчишечьи ручонки сунули сиру Ланну Хезерспуну записку, велев передать принцессе Дейре, как только та приведет себя в порядок. «И не смейте читать, сир Ланн, если не хотите познать ярость дракона!» — в заключении сказал принц, а затем, сверкая пятками, умчался на тренировочную площадку. Сир Хезерспун со всей серьёзностью кивнул. Дейрон видела, как дергался уголок его губ. Сейчас капризы Эйриона считали лишь детской чертой, что со временем пропадет, как пропадала у многих принцев. Только Балмора знала будущее, гнетущую правду. Знания — сила. И проклятие. И благословение.       Все.       Записку Эйриона, похожую скорее на письмо, ей таки передали.       «Ты охладела ко мне, mandia. Не отвечаешь больше на колкости, не смотришь, как я тренируюсь с кузенами. Ты даже не заметила новый кинжал, который мне подарила бабушка Мирия, а ведь он был прекраснее всех предыдущих! Черный, несгибаемый, и кровь на его острие смотрится в разы симпатичнее, чем на руках. Говорят, этот кинжал похож на Темную Сестру. Я не согласен. Как смеют эти деревенщины сравнивать валирийскую сталь с обычной? Твое пренебрежение ко мне непростительно, ведь к драконам так не относятся, и ты это знаешь, моя Дейра Валирийская. Ведь это ты отталкиваешь меня, не желаешь сближаться со мной, но отдаешь всю себя несносному Эйгону и будущей монахине Эймону, чей девиз по жизни — «Valar gūrēñis». Твое общение с нашими сестрами приемлимо, не расстраивайся». Дейрон нахмурилась. «Разве так обращаются с драконами? Разве так обращаются со своим первым valonqar? Нет. Совсем нет. Помнишь, как нам было хорошо вдвоем, когда никто не мешал? Помнишь, как тебе было весело, когда мы играли в принцессу и дракона? Я всегда спасал тебя из башни от тирана, защищал, вёл себя хорошо, точь-в-точь юный отец, по рассказам матери. И даже тогда нам мешали эти многочисленные кузены и кузины. Помнишь, как широко ты улыбалась, mandia, когда я шутил над Дейллой, и как снисходительно сажала к себе на колени Рей, если я переходил выдуманную черту? Ты все помнишь, бесспорно, правда, в самом деле, хоть и молчишь, отводишь взгляд. Бабушка Гвенис рассказывала мне, что женщинам свойственно вести себя скованно, когда они скрывают свои чувства, а ведь ты, Дейра Валирийская, — женщина. Прекрасная женщина. Я не верю бастарду, пусть и узаконенному, нашему родичу, но должен признать, что в словах Гвенис слышалась правда. Мне льстит твоя застенчивость, но обижает молчание. Может, дело в наших младших? Они мешают тебе, как один дракон может мешать другому своими крыльями и шипами? Если да — я пойму, как понял бы любой брат, дракон. Но если нет — продолжу искать причину. И если причиной станет один из тех жуков, я лично раздавлю его, чтобы никто нам не мешал. Не молчи больше. Я скучаю, даже если… konir sagon kostos daor. Kesir gīmī. Ожидая, Твой дракон, Эйрион».       — Доброе утро, Ваше Высочество. Леди Джена нас задержала… леди Джена спрашивает, не хотите ли Вы позавтракать с ней? Что мне ей передать, Ваше Высочество? — Дейрон встрепенулась, смяв записку. Служанки Руби и Мэри, прежде помогавшие Эллен с подготовкой принцессы ко дню, задержались. Дейра запоздало вспомнила, что отослала Фалису, и также запоздало почувствовала вину.       — Я не ем с утра, так передай леди Джене.

***

      Красный замок — масштабное сооружение, поражающее воображение своими залами, башнями, видами. Легко найти неприметное место, дабы спрятаться от посторонних, уединиться со своими мыслями. Дейра использовала это, всегда прячась в такие закрома, куда не могли сунуться даже храбрейшие мужи (что, разумеется, было ложью — за ней всегда следовал как минимум один рыцарь, карауля в кустах, не подслушивая, но давая о себе знать). Чаще всего такими местами становились участок за псарней, неброская выемка под опускным мостом или уголок на кухне, где спали поварята. Иногда — Богороща. Там, где раньше возвышалось Чардрево, окутывая целый акр земли своими красными листьями, выпирал кривой пень. Рядом с ним не росла трава, не торчали из-под земли корни, не строили колонии муравьи. Избегали этого места даже ящерицы, а набожные лорды, коим было нечего делать в обыденное время, строили догадки. Порой странные. Порой неуместные. И всё же Фалиса, придерживая свою брезгливость при упоминании Старых Богов (бывало, она ничем не отличалась от тех самых набожных лордов), всегда садилась близ пенька, доставала фолианты и начинала читать своей принцессе. Чаще всего Дейра, несмотря ни на что, «пряталась» одна. Компании людей, да даже одного человека, тяготили её, создавали дискомфорт. Конечно, она часто сбегала из общества, но ещё чаще — терпела.       Сегодня местом для «пряток» стали огромные сады. Ведь скрыться между каменными стенами, сплошь покрытыми виноградными лозами и другой зеленью, являлось делом легким. Давно, когда королева-консорт Мирия ещё была принцессой Дорна, едва став женой принца (не короля, тогда нет) Дейрона, она упросила засадить пустошь подле входа в арсенал цветами из Простора. Теперь пустоши не было. Шипастые розы, приятно пахнущие лекарственные травы, высокие яблони. Королевские сады, по мнению Дейры, впитали в себя всё волшебство столицы. Дышать здесь становилось легче благодаря прохладному воздуху. Многочисленные арки, статуи, даже небольшой фонтан в центре всего. Там нечасто бывали леди, опасаясь вонючего мха и прочей живности. Именно поэтому Дейра могла расслабиться. Она не учла одного — в королевской семье, помимо неё, был ещё один странный человек (вернее, их было несколько, но не важно). Рейгель. Необычный принц, дядя, человек, с которым она практически не контактировала. Сейчас он стоял по пояс в малиннике, вертя яблоко, а когда увидел её, то сразу встрепенулся, помахал ей рукой, не переставая широко улыбаться во все зубы. Они, причём, были красными от малины, как и вся область вокруг рта. Яблоко выпало из рук, забытое.       — Дядя, что ты делал в кустах? — глаза устремились на землю, обнаружив, что там, среди цветов, лежали его штаны с туфлями. — Полуголый, смею предположить, — принц энергично покивал головой, уже было захотел выйти из кустов, однако вовремя одумался, пригнулся и, издав смешок, махнул рукой опять. На этот раз мух отгонял, не здоровался. — Рейгель, что ты делал в кустах? Скажи.       — М-малину ел, п-племянница, ма-ма-малину. Подай по-по-портки, пожалуйста, я снова в безумие ударился. Не-не-не зря «п-посмешищем» кличут. И «бе-бе-безумным». Бывает, на-накатывает, не контролирую это, а хо-хотелось бы. За-заснул на груди Алис, а глаза открыл уже здесь. Зато ма-малина вкусная, — у Дейры глаза на лоб полезли от подобных откровений. Она, ничего не смущаясь, подняла грязные штаны, отряхнула их, прикрыла глаза да сунула в руки заикающемуся дядьке. Тот выпалил благодарность, извинение, потом слова перемешались, и всё снова пришло к извинениям. Замкнутый круг, не иначе. —… В общем, спа-па-пасибо огромное, правда. Стражу не з-зови, а то ещё на смех меня по-поднимут, как в те разы. Не дай Семеро, отец прознает, стыда не о-оберусь. Тебя д-до покоев проводить, племянница? Не-не-неправильно как-то ле-леди по замку разгуливать в такое время без сопровождения, а м-мы и не общаемся толком. З-за руку не возьму, ты уж извини, п-пока малиной ужинал, всё испачкал, — взор Рейгеля помягчел ещё больше, хотя куда там. Такой понимающий взгляд Дейра видела только у Мейкара, но и тот чаще всего смотрел с непониманием. Не презрением, никогда. Но с недоумением. В конце концов одевшись, дядька вышел из кустов, вытирая грязные руки о штанины. Туфли остались забытыми. Дейрон уже ничему не удивлялась. — Ты н-не разгуливаешь про-просто так. Прячешься. Я прав? Вижу, что д-да.       — Нет, не прячусь, — задумалась, чтобы ещё сказать. Про то, что сейчас совсем ещё утро, и ни про какой ужин речи даже не идёт, промолчала. — Просто люблю этот сад. Здесь спокойно. Деревья красивые, цветы тоже. Вдохновение появляется, когда я здесь. Сразу хочется взять мольберт с красками и нарисовать что-то. Я давно не рисовала, — на заикающийся вопрос Рейгеля «почему же, племянница, ты так давно не рисовала, если тебя Живописцем зовут?» у Дейры ответа не было. Не то желание пропало, не то кисть любимую потеряла. Рисование всегда давалось ей легко, независимо от условий и количества травм, но с момента прибывания в этот новый мир она рисовала от силы раз… шесть? В основном это портреты (служанки стали первооткрывателями; щёки Руби пылали, когда Балмора впервые упросила ту позировать), зарисовки (покои, платья, блеск на доспехах — в ход шло всё, без исключений). Ничего серьёзного. Ничего, что стоило бы гроша внимания. — Меня прозвали Живописцем не потому, что я рисую хорошо, — вздохнула Дейра на повторяющийся вопрос дяди. — А потому, что стремились очистить репутацию, — смех со стороны был неожиданным, но не неприятным. Снова понимание. Так они и вышли из сада, разговаривая о всяком. Говорил в основном Рейгель: о своих новорождённых детях, очаровательных близнецах, уже захвативших внимание двора, о детской мечте стать менестрелем и отправиться на север, о том, что заикается он только когда нервничает, а в присутствии женщин нервничает всегда. Дейрон беспристрастно слушала, бывало задавала уточняющие вопросы, интересовалась состоянием матери и малюток.       Глаза у Рейгеля загорались, если речь заходила о детях. С большим рвением он разглагольствовал, что хотел бы семью побольше, ведь Алис любил, а детей холил.       — Ме-мейсон, здравствуйте! — поздоровался Рейгель с пробегающим мимо оруженосцем. Тот остановился, держа в руках лук и колчан стрел, поздоровался в ответ. Уже собирался бежать дальше в арсенал, но заметил принцессу. Заалел, раскланялся и только тогда умчался дальше. В арсенал, заметила Дейрон, сейчас мчались все не занятые, кто-то с оружием, а кто с доспехами. На вопрос, что же такое случилось, Рейгель пожал плечами, пробормотав про переучет оружия. — Теперь, п-племянница, всë награбленное тащат обратно, ведь сам Б-б-бейлор придет разбираться. Видимо, з-застал мой братец старший, как кто-то подворовывает. Теперь по-получать будут все, особенно лорд-командующий, поскольку недоглядел, что его люди безнравственно себя ведут… А почему обратно т-тащат? Так и комнаты про-проверять будут, а никто не хочет порки, после неё сидеть не-невозможно. Впрочем, ты и с-сама знаешь, п-племянница, тебя ведь так часто по-по-по… — Сглотнул. — …пороли… намного чаще, чем остальных. Эйриона и того пороли только один р-раз в месяц. А тебя… тебя два раза в неделю, за ра-разгульный образ жизни. Не помнишь, что ли? Нет, такое не забудешь, п-правда.       — Я помню, — крик, лязг. Из арсенала, как провинившегося котенка, вышвырнули того самого оруженосца Мейсона, напоследок крикнув: «И чтоб без наручей сюда не возвращался, цветовское отродье! Бестолковый нахлебник!». — Я все помню, — неприятная ложь на языке. Опять крик. — И я не горжусь своим прошлым, если тебе вдруг любопытно.       — Мне не любопытно, Д-дейра. М-мне все равно. У т-т-тебя есть отец, ему должно быть лю-лю-любопытно. Хотя Алис рассказывала мне… — осекся, задумался. — …что Мейкар каждое утро к тебе приходит. Об этом всем известно. Он хороший отец, — опять убил муху. — Г-гордишься ты своим прошлым или нет, на все воля С-семерых. Как М-матерь скажет, так и будет, с-сама знаешь. Простаки шепчутся, что Боги карают Таргариенов, посылая нашим женщинам в утробу безумцев. Я с этим не с-согласен. Боги не карают, они с-специально сталкивают нас с трудностями, чтобы м-мы превозмогли себя и получили награду. А д-до тех пор… Н-не знаю, как закончить м-мысль, но ты поняла?       — Да, поняла, — кивнула и с опозданием осознала, что их мог подслушать кто угодно: восточный двор, немало людей, и две королевские особы, у которых тоже должно быть много дел. У неё — утренние молитвы с фрейлиной, Фалисой Стокворт, уроки с септой, рисование; у него — военная подготовка, верховая езда, охота. А они стоят, разговаривают, на арсенал пялятся, куда сейчас всё ворованное волокут, и никто ни сном ни духом. Впрочем, подумала Балмора, нас считают необычными. Надо полагать, никто не подойдёт, не спросит. — А почему меня все зовут «Дейрой», если я Дейрон Таргариен? — принцесса подправила подол платья, проследив взглядом оруженосца Мейсона, тащащего наручи. Железные, тяжёлые для тощего мальчишки. Он встретил её взгляд со смущением, ускорил бег и залетел в арсенал, тяжело дыша. Мужской вой: «Не те наручи, Флауэрс! Тащи другие, до переучета мало времени!» — нисколько не успокаивал. — Как дедушка и прадедушка. Тоже Дейрон.       — Та-так привычнее. У Дианны лучше спроси, о-она тебе имя давала, — Дейрон подняла брови, не поняв, но отложив в памяти. — Мейкар на твои роды опоздал, п-по-моему. В Дорне был, у тети Дейенерис. Помнится мне, как на те-тебя все родичи сердились, а служанки боялись, п-племянница. Н-надо полагать, видениями за-замучена, вином приглушена. Я б тоже пил, как в последний раз, на твоём месте. Ме-ме-ме… Меня в юношестве тоже мучали в-видения. П-приходил в с-себя с криками, голова б-б-болела. Теперь не болит. Алис меня сп-п-пасла. В-всегда спасает, люблю ее, — Рейгель покосился на неё, прежде чем прихлопнуть назойливую муху, летающую около его лица.       Дейрон спросила, знала ли вся семья о драконьих снах. С виду — спокойная, но внутри у неё всё кипело. На этот раз не от ярости. От думы. Мыслительный процесс шёл с такой силой, что, казалось, скоро из ушей пойдет пар, а волосы загорятся рыжим. Ответ был дан незамедлительно, лаконичный и совершенно неутешительный: — Д-да, племянница, все знали. Д-думали, ты бре-брешешь. А оно вон как вышло. Кто бы мог подумать, хотя очевидно. Ты всегда была странным ребенком, особенно в детстве это проявилось. Н-не знаю. По-пораспрашивай л-л-л… лучше у своей матери. Или у отца… или кого ещё… я ничего не знаю. Незачем спрашивать у п-п-принца, которого называют «сумасшедшим», — внимание Дейры тотчас переключилось к дяде. Выражения, как либо компрометирующие человека, выставляющие его в странном свете, вызывали у неё смешанные чувства: тревогу, желание опровергнуть высказывания и нестерпимую тоску. Воспоминания о прошлом. Том прошлом, где за непохожее на окружающих поведение могли отлупить. Том прошлом, где косые взгляды сверлили спину на улице и даже дома.       — Ты не безумный, Рейгель. Ты такой же, как я, — ей вдруг сделалось тяжело дышать, говорить, существовать. — Почти. Я бы ни за что не стала в садах, будучи полуобнаженной, есть малину. Это некрасиво и поставит меня в неудобное положение, — дядя, не став отрицать очевидного, вяло усмехнулся, потянувшись. — Это твоя изюминка. Особенность, да. Извини, нам больше нечего обсуждать. Я не вижу смысла в дальнейшем нашем разговоре, извини. До свидания, хорошего тебе дня. Провожать меня не надо, за мной следует сир Элис Илшем, слышали о таком? — кивок, добрая улыбка, не дрогнувшая особенно после дальнейших слов. — Он мой защитник. У тебя тоже такой должен быть. Ты же королевская особа, тем более эксцентричная, за тобой глаз да глаз, — уже уходя, она напоследок предупредила, что сейчас отнюдь не время ужина, а всего-то утро. Рейгель ударил себя по лбу, сказав, что, похоже, прибывал в безумии не день, как ему казалось, а два. Неловко похихикали, разошлись. Дейрон, справедливости ради, говорила честно: обсуждать им нечего, а идти до покоев в неловкой тишине — дело паскудное, угнетающее. Куда проще разойтись. Дейра любила разговаривать, несмотря на внешнюю холодность, однако предпочитала слушать. Привитые еще с той жизни правила («ты звучишь странно, ты говоришь странные вещи, ты выглядишь странно») никак не отпускали. Никогда не отпустят.       Хотелось побыть одной. Желание — неисполнимое, ведь позади гремит поножами сир Элис, а вокруг шныряют служанки. Кто-то разлил воду на лестнице. Кто-то на этой же самой лестнице поскользнулся. Зовут мейстера, ведь поскользнулся не абы кто, а Визерис Пламм. Сын Элейны Таргариен, благородный лорд, в конце-то концов. Балмора словно попала в психиатрическую больницу, настолько было шумно, почти несуразно. А спросить у Рейгеля, когда же состоится переучет, о котором сейчас говорят все, она позабыла. Прошла мимо служанок — те шептались у стены, что принц Бейлор рассвирепел, увидев кражу, впрочем, рассвирепел не так, как остальные мужчины, а в своей справедливой манере. Увидев принцессу, тут же замолчали, поклонились, приступая к работе. Полы драили от остатков воды на лестнице. Не видать Визерису Пламму здоровой поясницы.       — …цесса! Принцесса Дейрон, Ваше Высочество, да вознаградят Семеро Вашу честь! Постойте, погодите, не уходите! — восклицал знакомый женский голос. Леди Фалиса, за которой с трудом поспевали леди Джой Пенроз (о ней дальше). — Вы опоздали на утреннюю молитву. Мы упросили септона, чтобы он отпустил Вам этот грех. Скорее, пойдёмте, ибо септа Белинда заждалась.       Дурдом.       Уроки с септой Белиндой являлись неотъемлемой частью жизни любой юной леди в Красном замке, но были так скучны, что с них всегда сбегали. Первое время Дейра, любящая спокойствие и тишину, оставалась на них, покорно вышивая эмблемы Домов, связанных родством с Таргариенами: звезды Дондаррионов, оленей Баратеонов, копьё Мартеллов, соколов Арренов. «Это очень кропотливое дело, принцесса. Вам понадобится терпение и труд, если хотите в мастерстве овладеть искусством вышивки. Я слышала, что вы любите живопись. Это правда?» — спросила однажды септа Белинда. Дейра тогда замялась, забоялась, не зная, что ответить. С тех пор с ней перестали общаться, всячески избегая прямого контакта. Думали, наверно, что принцесса правда повредилась умом, оправдывая то самое прозвище. А уже после этого Балмора, почувствовав дискомфорт на уроках, стала сбегать с остальными. Этими «остальными» чаще выступали леди Джой и Лейна Пенрозы (дочери от второго брака прабабушки Элейны Таргариен), а также сир Джон Уотерс (бастард Элейны) шедший за ними скорее как страж, чем друг. Его сестра-близнец, Джейн Уотерс, к сожалению, предпочитала компанию оруженосца Ладьи Хогга намного больше, чем своих родственников. Из-за этого общаться с ней становилось совершенно невозможно. Именно этого Хогга, думала Балмора, и кличали «Ладья-свинья» на весь двор. Иногда к ним присоединялась Фалиса Стокворт, но, смущаясь общества Джона, сразу убегала.       Похоже, сейчас Джона не было. У Лейны, наверно, свидание со своим женихом. И Элис куда-то пропал. Переучет, точно.       — Вы опять не хотите идти на уроки с септой Белиндой, Ваше Высочество? — невинно, более тихо, спросила Фалиса, поравнявшись со своей принцессой. Все еще рука об руку с дочерью Элейны. Дейрон тоже замедлила шаг, мысленно чертыхаясь. Нежная, понимающая Фалиса, с добрыми улыбками и застенчивым вниманием. Дерзкая, самоуверенная Джой, которая, фыркая себе под нос, предлагала им сбежать из Красного замка в Пергамент, ведь там то точно не будет никаких септ. — Простите, если опозорила, мне так стыдно. Давайте пойдем в покои леди Джой, там нас точно не будут искать! — мнение Джой никто не спрашивал, но вряд ли она была против, недолюбливая Белинду. Задрав подбородок, она дала согласие организовать им недолгое убежище у себя в покоях, добавив, что, по праву гостя, они будут в безопасности от всяких.       И хорошо.       — Мы видели, что Вы разговаривали с Его Высочеством принцем Рейгелем. Не хотели прерывать.       — Может, вы еще и видели, как я в саду прячусь? — Фалиса стыдливо отвела глаза. Джой задрала подбородок. — Ладно. Пустяки. Пошлите скорее, не хочу попасться на глаза дяде Бейлору, у него здесь дела.