Псовая свора

      Перемена. В коридоре толкотня, но все шарахаются в стороны, когда он идёт. В руке зажата смятая пачка сигарет. Почти все пропадают, и тут Никита замечает пацана, который прижимается к стене, пытаясь стать невидимкой. Подходит вплотную, упирается ладонью в стену рядом с его головой, нависая сверху.       — Че, мелкий, прячешься? Дай-ка сюда рюкзак. Быстро, я сказал.       — Ничего я не отдам. — Стас сжимает свой рюкзак сильнее.       Он давно знает Никиту — хулиган из параллели. Лучше с ним не связываться, но так просто он не собирается сдаваться. Небрежно отталкивает его руку и идет дальше.       Никита криво усмехается, глядя, как Стас убирает его руку. Это движение только сильнее бесит. Он не бежит за ним, а просто делает шаг вперёд и со всей силы бьёт ногой по рюкзаку со спины, чтобы тот вместе с владельцем влетел в стену.       — Ты че, сука, борзый такой? Я тебе слово сказал. Подними. — кивает на упавший рюкзак.       Стас не сразу встает. Несколько секунд лежит, оглушенный. А потом вдруг рывком поднимается и бросается на Никиту. Зло, замахиваясь кулаком.       Никита даже не уворачивается. Просто перехватывает его руку в воздухе, сжимает запястье так, что хрустят кости, и снова швыряет в стену. Спокойно, будто муху отогнал.       — Ого, а зубы есть? — склоняется. — Интересно. — улыбается, но глаза холодные. — Продолжишь в том же духе — я их тебе по одному выбью. Для коллекции.       Стас смотрит на него с ненавистью, но тело само сжимается. Дыхание сбивается. Стас всё же забирает рюкзак, и уже собирается уйти, как назло в коридоре никого, будто разбежались, зная, что сейчас будет происходить.       — Твари. — вырывается у него.       Никита в два шага нагоняет его и со всей силы бьёт кулаком между лопаток, от чего Стас врезается грудью в подоконник. Хватает за шкирку и разворачивает к себе лицом, прижимая спиной к холодному стеклу.       — Ты глухой, что ли? Рюкзак на пол. Или хочешь, чтобы я тебе руки сломал? Мне вообще не похер, будешь ты потом ими писать или нет.       Стас тяжело дышит, чувствуя боль в теле. Морщится, но опускает рюкзак, понимая что лучше его не злить.       Никита отпускает его шкирку, но не отходит. Вместо этого наступает ногой на лямку рюкзака, чтобы Стас не мог его забрать. Достаёт пачку, не спеша закуривает прямо в коридоре, пуская дым в лицо парню.       — Че такой дерзкий был? А, петух? — щелчком отправляет горящий пепел на куртку Стаса. — Рубашку из штанов вытащи. Живо. Хочу посмотреть, как ты дрожишь.       Стас морщится, не решаясь что либо делать. Понимаешь, что что бы он не сказал, всё будет против него.       Никита делает шаг вперёд, сокращая расстояние почти в ноль. В коридоре реально ни души. Он хватает Стаса за подбородок, сжимая пальцы так, что на коже остаются белые следы, и задирает его голову вверх.       — Слушать разучился? Я кому сказал рубаху вытащить? Или мне тебе помочь? Я мигом. Потом сам побежишь штаны свои мокрые в туалете отстирывать, понял?       Стас вдруг набирается смелости.       – Мне нужно идти. Меня ждут в классе. — и как ничтожно это получается, хочет дёрнутся, но страх овладевает быстрее, он вроде не из пугливых, но почему то именно сейчас, такими жесткими методами у него всё отрубает. Берёт себя в руки и выдает, уже более уверенно.       — Что ещё тебе сделать? Может хуй отрезать? — чуть толкается вперед       Никита на долю секунды от такой наглости тормозит. Но потом его лицо искажается в злой усмешке. Он спокойно убирает руку с подбородка, делает шаг назад и со всей силы бьёт Стаса ногой в живот, прямо под дых.       — Охуел совсем, щенок? — хватает за волосы и с силой пинает по рюкзаку, разбрасывая содержимое по полу. — Собирай теперь. Ртом собирай. Зубами. Чтобы каждая тетрадь была вылизана. А потом посмотрим, кто кому чего отрежет. Ты вообще понимаешь, с кем связался?       Стаса чуть потряхивает от удара, он опускается на колени, но его держат за волосы. он тянет ртом воздух, а потом опускает взгляд на пол, на вещи.       — Не буду       Никита не отпускает волосы, а наоборот, наматывает их крепче и с силой пригибает голову Стаса почти к самому полу, к рассыпанным тетрадям.       — Не будешь? — голос тихий, но от этого ещё более злой. Он садится на корточки рядом, продолжая держать за волосы, и свободной рукой давит пальцами на затылок, пытаясь ткнуть лицом в грязный линолеум. — Ты че, сука, крутой? Ты просто мусор под моими ногами. Будешь делать, что я скажу. А если нет — я тебя здесь так отделаю, что мамочка родная не узнает. Ну? — снова давит вниз. — Я жду. Языком работай.       — Тут камеры, не рискуй. Думаешь тебя не накажут? — шипит он, всё еще не слушаясь.       Никита на секунду замирает, потом резко отпускает волосы и со всей силы бьёт Стаса кулаком по боку, когда тот уже почти расслабился. Звук глухой, тяжёлый.       — Камеры? — смеётся, но смех злой, нервный. Он наклоняется к самому уху, дыша перегаром и табаком. — Ты думаешь, я их не знаю, эти камеры? Углы, понял? Углы слепые. А здесь именно такой угол, гений. Меня уже всё говно типа тебя пугало камерами. И где они сейчас? Собирают свои сопли в ведро. — он снова пинает рюкзак ногой, разбрасывая остатки. — Последний раз говорю: собирай. Ртом. Или я тебе сейчас ноги переломаю и сам разбросаю, а скажу, что ты упал. Кто мне поверит? Ты или я?       — Да никто не поверит. — вытирает рот рукой, не понятно от чего       Никита резко бьёт его ногой в плечо, от чего Стас заваливается на бок, прямо в рассыпанные тетради.       — А теперь рот вытри об пол, как я сказал. — наступает кроссовком на разбросанную тетрадь, специально. — Смотри, заразу подцепишь. Но тебе не привыкать, ты и так заразный. — он сплёвывает на пол рядом со Стасом. — Давай, я не собираюсь тут с тобой до вечера нянчиться. Три минуты. Если за это время ты не соберёшь всё так, как я сказал, я спущу тебя с лестницы. Головой вниз. Для ускорения.       — Ну и делай. — вдруг хватается за эти слова Стас, ему терять уже нечего. — Тебе ведь не нужны дела с полицией.       Никита медленно выпрямляется во весь рост. Смотрит сверху вниз с таким презрением, что даже воздух вокруг, кажется, становится тяжелее. Он делает шаг и со всей силы бьёт Стаса ногой в живот. Раз, второй, третий, не давая вздохнуть. Звуки глухие, страшные.       — Полиция? Ты, сосунок, сначала до полиции доползи. — хватает за шкирку и приподнимает, заглядывая в глаза. — Я тебя сейчас так отделаю, что ты забудешь, как дышать. А потом позвоню твоей мамочке и скажу, что ты с крыши спрыгнул. И знаешь что? Мне ничего не будет. Потому что я Никита, а ты — никто.       Он с силой отпускает его, давая упасть обратно на пол, и отходит на шаг, расстегивая ремень.       — А хочешь, я тебе сейчас устрою такое, что ты сам ментов вызывать побоишься? Потому что стыдно будет. Давай, вставай. Или ты уже не можешь? Слабак.       Стас всё же отталкивается от земли, кое как вставая.       — Иди нахуй.       Никита даже не двигается с места. Просто смотрит, как Стас поднимается, и в его глазах появляется ледяное бешенство, когда Стас выдаёт последнюю фразу, Никита улыбается. Широко, зло, нехорошо.       — О, заговорил. — он делает один шаг и со всей силы бьёт кулаком в солнечное сплетение, чтобы перехватило дыхание, а следом коленом в лицо, когда Стас сгибается.       Кровь из разбитой губы летит на пол.       — Ты че, сука, забыл, где находишься? — хватает двумя руками за грудки и швыряет об стену так, что голова с хрустом бьётся о штукатурку. Подходит вплотную, прижимая предплечьем к горлу, перекрывая кислород. — Я тебя сейчас здесь закопаю, понял? Никто не найдёт. Я твой труп по кускам по помойкам раскидаю, мусор. Ты вообще знаешь, кто мой батя? Ему на тебя насрать. И ментам насрать. И всем насрать. Ты один. Понял? Один.       Он немного ослабляет хватку, давая глотнуть воздуха, но не отпускает.       — Извиняться будешь. На коленях. Со слезами. Чтобы я поверил. А иначе я тебя сегодня отсюда только в мусорном баке вынесут. Ну? — бьёт ладонью по щеке, не сильно, но унизительно. — Че молчишь? Язык проглотил? Скажи: «Никита, прости меня, я полное говно». Скажи.       Стас чуть морщится, рычит, чувствуя как боль отзывается во всём теле, кажется ещё пару ударов и он совсем не встанет.       Никита с силой бьёт его головой об стену. Один раз. Второй. На третьем ударе слышен влажный хруст. Рассечена бровь, кровь заливает глаз.       — Че ты там пищал, комар? — вытирает окровавленные костяшки о его же футболку. — Драться хочешь? Давай. Встань. Я даю тебе шанс. — отходит на шаг, раскрывая руки в приглашающем жесте. — Ну? Или ты только языком трепать горазд, петух?       Смотрит с насмешкой, поигрывая ремнем. Пинает ногой по лодыжке. Ждёт когда Стас предпримет попытки его достать.       — Не можешь? Слабая ссыкло. Ты даже встать не можешь. Лежишь, кровью истекаешь, а смелость только на словах. Подними голову. Смотри на меня. Запомни этот момент. Это момент, когда ты понял, что ты — ничтожество.       Стас всё же встает, чуть отряхивая руки. потом всё же встает в стойку, скорее больше оборонительную, чем атакующую       Никита смотрит на жалкие попытки Стаса встать в стойку и громко, раскатисто смеется. Смех эхом разносится по пустому коридору.       — Ты это серьезно?       Он делает шаг вперед и сходу, без замаха, бьет кулаком прямо в переносицу. Кровь брызгает в разные стороны. Не давая опомниться, хватает за руку, которую Стас выставил для защиты, и с силой выкручивает ее, заставляя заорать от боли.       — Чувствуешь? Связки Будешь маме говорить, что с турника упал. А теперь — бей. Давай, ударь меня второй рукой. Ну? — насмешливо подставляет щеку. — Слабо? Ты даже ударить не можешь, потому что ссышь. Потому что знаешь: если ты меня тронешь, я тебя здесь просто убью.       С силой толкает его, Стас падает на пол.       — Запомни: ты даже не попытался. Ты встал в стойку, как девочка, и дал себя вырубить. Ты позор. Иди отсюда, пока я добрый. Но сначала собери вещи. Руками. Живо.       Стас шипит, через боль всё же встает и пытается собрать вещи, некоторые всё же падают, но он собирает по новой. Наконец застегивает рюкзак       Никита наблюдает за тем, как дрожащие руки Стаса пытаются застегнуть молнию. Когда щелчок раздается в тишине, Никита довольно улыбается. Подходит вплотную и вырывает рюкзак.       — Ну молодец, собрал. А теперь — раздевайся.       Тишина тут же окружает. Он ждет реакции. А Стас лишь замер.       — Я сказал — раздевайся. Догола. Здесь и сейчас. — кивает на холодный пол. — — Или мне помочь? Я могу и сам снять. Прямо вместе с кожей.       Достает из кармана зажигалку, щелкает несколько раз, поднося к лицу Стаса.       — Давай быстрее, у меня переменка заканчивается. Потом постоишь так минуты три, подышишь. А потом, может быть, я разрешу одеться. Может быть.       В глазах холодный интерес экспериментатора.       Стас тут же отступает.       — Нет. — твёрдо говорит он.       Никита не двигается с места. Только смотрит. Потом медленно, очень медленно убирает зажигалку в карман и так же медленно расстегивает пряжку ремня, вытаскивая его из шлевок джинсов. Ремень со свистом складывается вдвое.       — Нет? — переспрашивает почти ласково. — Ты сказал «нет»?       Резкий, даже не замах и край ремня обжигает плечо. Звук хлесткий, как выстрел. Стас тут же вскрикивает, хватаясь за плечо       — Я тебе не мамочка. Здесь я решаю, что «да», а что «нет». Снимай. Или я тебя так исполосую, что ты на спине спать не сможешь месяц. Выбирай: быстро раздеться или медленно истекать кровью под ремнем. Мне оба варианта нравятся.       Вдруг стас реально пугается, почти не двигается. Но ни то ни другое он выбрать не может.       — Я кричать буду. — почти последняя попытка, всё же школа, но почему тут никого нет в коридорах.       Никита на секунду замирает, потом запрокидывает голову и начинает ржать. Громко, искренне, жутко. Ремень болтается в руке.       — Кричать? — вытирает выступившие от смеха слезы. — Давай. Кричи. Я тебе даже помогу.       В одно движение он зажимает Стасу рот ладонью, сильно, до треска губ о зубы, и другой рукой дергает футболку вверх, задирая до подбородка. Холодный воздух касается кожи.       — Тсс. — шепчет прямо в ухо, прожигая дыханием. — Только попробуй. Я тогда не просто раздену. Я тебя тут на полу так отымею, что ты забудешь, мальчик ты или девочка. Понял? Будешь тихим — быстро все кончится. Будешь дергаться — я растяну удовольствие.       Он отпускает рот, но рука остается рядом. Смотрит в глаза.       — Снимай. Медленно. Чтобы я видел, как ты стесняешься. Как тебе стыдно. Иначе я сам начну снимать, и тебе это не понравится. Поверь.       Стас почти издает всхлип, но закусывает губу. и начинает раздеваться. Сначала футболку, потом обувь, потом растегивает штаны, на секунду останавливаясь и зачем-то смотрит на Никиту, но от этого взгляда становится ещё хуже. Да почему в этой школе никого нет? Он стягивает штаны вместе с трусами, бросает рядом, оставаясь одних носках. Не знает куда деть руки.       Никита обходит его по кругу, не спеша, как акула вокруг тонущего. Ремень все еще в руке, похлопывает им по своей ноге. Взгляд липкий, тяжелый, раздевающий сильнее, чем холод.       — Носки оставь. Так даже смешнее. — усмехается, останавливаясь напротив. — Руки убери. За голову. Хочу видеть все. И не вздумай закрываться, понял?       Стас поднимает руки за голову, тяжело дыша. Старые побои уже выступают на коже.       Он присаживается на корточки, рассматривая его, как бракованный товар на рынке. Проводит пряжкой ремня по бедру.       — Стоишь, дрожишь. И страшно, и холодно, и стыдно. А ведь мог просто язык за зубами держать с самого начала. — выпрямляется, заносит руку с ремнем. — За то, что дергался. И за то, что такой уродливый.       Удар. Еще один. Еще. Полосы ложатся на спину, ягодицы, бедра. Он бьет не в полную силу, так, чтобы больно, но без серьезных травм.       — Считай. Хочу слышать твой голос. Пропустишь хоть одно — начну сначала.       — Три. — считает последний удар, закусывая губу       Никита опускает ремень и проводит холодной пряжкой по мокрой от пота спине, нажимая на свежую полосу. Стас дергается, но руки не опускает.       — Три. Умничка. Считать умеешь. — он заходит спереди, берет двумя пальцами за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Знаешь, что сейчас будет? Я пойду на урок. А ты останешься здесь. Стоять. Ровно до конца перемены. Если кто-то придет — это твои проблемы. Если оденешься раньше, я узнаю и завтра будет хуже. Гораздо хуже. — отпускает подбородок, вытирает пальцы о его плечо. — А чтобы ты не скучал... — достает телефон, делает несколько снимков с разных ракурсов. Вспышка бьет по глазам. — Это пойдет в общий чат, если еще раз рыпнешься. Понял?       Прячет телефон, засовывает ремень обратно в джинсы. Поднимает с пола вещи Стаса, небрежно кидает их в свой рюкзак, застегивает.       — Мои трофеи. Получишь обратно, когда докажешь, что заслужил. А пока... — кивает на пустой коридор. — Стой. И молись, чтобы никто не пришел. Если придет учитель, ты просто голый школьник, который сам разделся. Кто поверит тебе?       Разворачивается и идет прочь, насвистывая. Шаги затихают в конце коридора. Остается только холод, боль и тишина.       Стас тяжело дышит, не понимая, что делать дальше. Почти сразу как звенит звонок он подходит к оставшимся своим вещам и одевается в спортивную форму и почти сразу он идет прочь из школы.       Никита стоит у окна в другом конце коридора, когда звенит звонок. Он не пошел на урок. Он ждал. Увидел, как Стас, шатаясь, натягивает спортивные штаны прямо на голое тело, как оглядывается затравленным зверем.       Усмехнулся.       Когда Стас рванул к выходу из школы, Никита не побежал за ним. Вместо этого достал телефон, набрал сообщение в общий чат класса.       «Пацаны, смотрите, какой пидор в спортзал поперся в форме наизнанку.» Кидает фото.       Потом набрал еще одно. Личное. На номер, который узнал только что у его одноклассника.       «Ну что, ссыкло, быстро свалил? А вещи мои. Захочешь забрать, приходи сегодня после уроков к старым гаражам. Один. И без ментов. Или завтра вся школа будет любоваться твоими голыми фотками. Выбор за тобой, петух».       Убрал телефон. Достал сигарету, закурил прямо в коридоре, пуская дым в потолок. Вкус победы был сладким.       Стас видит сообщение и сразу замирает. Видимо для него начинается ад и как из него выбраться он не знает.       Он сидит дома, почти тянет до прихода мамы, но всё же собирается и идет выходит, чтобы она не видела побоев. Шляется по улице, пока не подходит время и всё же идёт туда, куда ему сказали. Он и так доставляет маме достаточно проблем. Хотя бы это она видеть не будет.       Гаражи. Вечер. Солнце уже село, только редкие фонари разгоняют темноту. Никита сидит на капоте старой «шестерки», курит в темноту. Рядом на земле валяется рюкзак Стаса, специально брошенный в грязь.       Когда фигура Стаса появляется в свете фонаря, Никита не встает. Только усмехается, глядя, как тот мнется.       — О, явился — не запылился. А я уж думал, ты ссыкло конченое и не придешь. — сплевывает на землю. — Подходи ближе, не ссы. Я не кусаюсь. Сегодня.       Он спрыгивает с капота, разминая шею. Хруст позвонков громко раздается в тишине.       — Значит так, петух. Фотки я, конечно, удалил. Но... — делает паузу, наслаждаясь напряжением. — Перед тем как отдать шмотки, ты сделаешь кое-что. Встанешь на колени. Прямо здесь, в грязи. И скажешь: «Никита, ты лучший. Я твой раб». Громко. Чтобы я поверил.       Он наступает ногой на рюкзак, вдавливая его в грязь.       — А потом, может быть, я разрешу тебе его забрать. Может быть. Ну? Я жду. Время пошло.       Стас почти не спорит, лишь морщится, но всё же встаёт на колени, дабы не усугублять конфликт. Подыграет ему.       — Никита ты лучший. Я твой раб. — без энтузиазма, глаза вниз.       Никита слушает эти мямлящие слова и медленно, очень медленно опускает голову, глядя на макушку Стаса. Тишина звенит. Потом он вдруг резко бьет ногой по рюкзаку, отбрасывая его в сторону, и делает шаг вперед.       — Ты че, сука, издеваешься? — голос тихий, но от этого еще страшнее. Он хватает Стаса за волосы, заставляя запрокинуть голову и смотреть в глаза. — Я сказал, с чувством. Чтобы я поверил. А это что за херня? Ты дома у мамочки так разговариваешь?       Он присаживается на корточки перед ним, все еще держа за волосы. Свободной рукой достает телефон, включает запись.       — Еще раз. Сначала. Чтобы слезы были. Чтобы голос дрожал. Чтобы я понял, ты правда мой раб, а не просто язык чешешь. Давай. Или я сейчас сниму, как ты на коленях стоишь, и пошлю твоей маме. Пусть полюбуется на сыночка.       Он приближает телефон к самому лицу Стаса. А тот отводит глаза, щурясь.       — Сейчас как бы я не сказал, тебе не понравится и ты продолжишь издеваться. — он возвращает взгляд, твёрдый. — Что ты хочешь?       Никита от такого заявления даже не злится. Он громко, раскатисто смеётся, запрокинув голову, и хлопает себя по коленке свободной рукой. Смех эхом разносится между гаражами.       — О, глядите-ка! Раб задумался! — вытирает выступившие слезы. — Ты, мусор, только сейчас это понял? Конечно, я продолжу издеваться. Это вся суть. Ты мой клоун. Моя игрушка. Пока мне не надоест.       Он резко обрывает смех, становится серьёзным, и в глазах остаётся лёд. Хватка на волосах становится железной, он тянет голову Стаса вниз, к своим кроссовкам.       — Но если ты не скажешь, я разозлюсь. А злой, ты знаешь, я делаю очень больно. Захочешь домой уйти — не уйдёшь. Захочешь кричать — не услышат. Здесь никого нет. Только я и ты. И твоя тупая рожа.       Он отпускает волосы и толкает носком кроссовка в плечо, опрокидывая Стаса в грязь.       — Лежи. Думай. У тебя минута, чтобы решить: или ты делаешь, как я сказал, и сегодня, возможно, уползешь отсюда на своих двоих. Или я сейчас начну тебя ногами учить уважению. Выбор за тобой, петух. Время пошло.       Стас чуть морщится от старых ран, но со стоном встает, снова садясь на колени.       — Никита ты лучший. Я твой раб.       Никита выключает запись, довольно хмыкает и убирает телефон в карман. Несколько секунд просто смотрит сверху вниз на стоящего на коленях Стаса. Потом неожиданно ласково проводит рукой по его голове, почти поглаживая.       — Ну видишь, как хорошо. Умеешь же, когда хочешь. — голос масляный, приторный.       И тут же эта же рука с силой хватает за волосы, дергая голову назад.       — А теперь самое интересное. Раб должен служить. Чем… сам догадаешься. — он расстегивает ширинку, достает член и проводит головкой по губам Стаса, пачкая слюной и смазкой. — Открывай рот. И без фокусов. Зубы не использовать. Сделаешь больно — я тебе их выбью. — держит за волосы мертвой хваткой, не давая отстраниться. В глазах предвкушение и власть.       Стас резко удивляется, отстраняясь, но его держат за волосы и он не успевает отпрянуть. Он поднимает почти умоляющие глаза, но сразу меняет их на отвращение.       — Ну? Я жду. Раб должен угождать хозяину. Давай, покажи, на что ты способен.       Ещё пару секунд не двигается, пытаясь осознать, но все же не стал больше сопротивляться, ему хватило днем. Что ещё он может сделать? Он осторожно открывает рот, пытаясь не касаться зубами, сразу начиная задыхаться.       Никита запрокидывает голову, довольно жмурясь, когда чувствует тепло рта. Но расслабляется только на секунду. Потом его рука сильнее сжимает волосы, и он начинает сам двигать головой Стаса, задавая жёсткий, глубокий ритм.       Стас, не привыкший к такому, давится, отстраняется, кашляет, но его хватают за лицо, нажимая на челюсть, заставляя снова открыть рот, снова вдалбливает.       Горло в спазме, живот уже хочет вывернуться, но Стасу не дают это сделать, не останавливаясь.       — Языком работай, щенок. Не просто так стоишь. — выдыхает он, глядя вниз. — Хочу слышать, как ты давишься. Хочу, чтобы слюни текли. Ты для этого здесь.       Он на несколько секунд замирает, держа голову глубоко, почти не давая дышать. Стас дергается, пытается глотнуть воздуха, давит руками, но хватка только усиливается.       — Терпи. Рабы не дышат, когда хозяин не разрешает. — усмехается, но всё же чуть отпускает, давая глотнуть воздуха, и сразу снова насаживает ртом.       Свободной рукой достает телефон, наводит камеру сверху.       — Улыбочку, петух. Сейчас звездой ютуба станешь. — щёлкает несколько кадров, снимает видео. — Для личного архива. Чтобы не забывал своё место.       Убирает телефон, теперь обеими руками берет за голову и ускоряется, дыхание становится тяжелее, прерывистее.       — Сейчас... кончу... Глотай всё. До капли. Если хоть капля упадет на землю, будешь языком слизывать вместе с грязью. Понял?       Последние движения резкие, глубокие. Он со стоном замирает, прижимая голову Стаса к себе, спуская глубоко в горло. Держит так несколько секунд, не давая отстраниться, заставляя сглатывать.       Отпускает, делает шаг назад, заправляя член обратно в штаны. Смотрит на Стаса сверху вниз, на его раскрасневшееся, мокрое от слёз и слюней лицо.       — Молодец. Хороший раб. — вытирает член о его же волосы. — А теперь ползи к рюкзаку. На четвереньках. Как собака. И не вздумай вставать, пока я не разрешу.       Стас кашляет из-за новых ощущений, слезы текут сами. Живот почти выходит наружу, но он всё же хочет куда-то деться, поэтому он выполняет, ползя до рюкзака       Никита идёт следом, не торопясь, наслаждаясь зрелищем. Когда Стас добирается до рюкзака и замирает в нерешительности, Никита наступает ногой на его спину, прижимая лицом в грязь.       — Лежать. — командует он, наваливаясь весом. — Я не говорил, что можно брать. Я сказал, доползи. А теперь слушай сюда.       Он достаёт из кармана перочинный нож, щелкает лезвием, и холод металла касается щеки Стаса.       — Ты мой теперь. Навсегда. Попробуешь сбежать, пожаловаться, рассказать кому-то — эти фотки увидят все. Твоя мама, твои друзья, вся школа. А потом я тебя найду и вырежу на твоей шкуре своё имя. Чтобы знал, чья ты собственность.       Лезвие проводит по скуле, не разрезая, но оставляя холодный, пугающий след.       — Кивни, если понял. И скажи вслух: «Я раб Никиты». Хочу слышать.       Стас снова задыхается. чувствует лезвие. Его это пугает еще сильнее, чем было до этого. Потом кивает.       — Я раб Никиты. – выходит слабо из-за оттраханного горла.       Никита убирает нож, довольно хмыкает и убирает ногу со спины Стаса. Садится на корточки рядом, берет двумя пальцами за подбородок, поворачивая лицо к себе, рассматривает, как художник готовую работу.       — Красиво. Особенно глазки мокрые. Иди сюда.       Он притягивает Стаса к себе и вдруг целует. Не по-доброму, нет. Грубо, жестко, кусая губы, чтобы выступила кровь. Отстраняется, облизывается, пробуя на вкус.       — На память. Чтобы помнил, кто тебя так научил целоваться. А теперь слушай приказ на завтра. — он встает в полный рост, отряхивает джинсы. — Завтра на большой перемене придешь к мужскому туалету на третьем этаже. Тот, который закрыт на ремонт. Знаешь такой? — останавливается, чего-то ожидая. — Придешь ровно в 11.30. Один. И будешь ждать меня там на коленях. Если опоздаешь, сам знаешь.       Достает сигарету, прикуривает, затягивается, выпуская дым в лицо Стасу.       — А сейчас забирай свое барахло и вали отсюда. Мне надо покурить спокойно. И помни: я теперь везде. Я в твоем телефоне, я в твоей школе, я в твоей голове. Ты от меня не спрячешься.       Отворачивается, давая понять, что аудиенция окончена.       Стас забирает рюкзак и как можно быстрее, почти бегом, уносит ноги отсюда, а то вдруг Никите приспичит ещё поиздеваться. А сегодня с него хватит. Не замечает, как добирается до дома. Чувств не осталось. Только тело помнит боль, а внутри выжженный лес.       В лифте приводит себя в порядок, только изредка посматривая в отражение. Сглатывает и заходит в квартиру, стараясь не привлекать внимание матери. Сразу закрываясь в комнате.       — У тебя всё в порядке? — голос матери пробивается сквозь закрытую дверь.       Стас сглатывает. Проводит языком по разбитой губе. Кровь уже запеклась, но вкус металла все еще во рту. Вкус Никиты.       — Да, мам. В порядке. — выдавливает он. — Просто... устал.       Она смотрит еще пару секунд. Потом вздыхает, уходит. А Стас сползает по двери на пол, обхватывает колени, сжимает руками, пытаясь унять дрожь, и сидит так в темноте, глядя в одну точку. Ему даже не хочется плакать. Только чтобы никто не трогал.       Стас сидит на полу и пытается вспомнить, что он чувствовал утром. До того, как пошел в школу. Было ли ему хорошо? О чем он думал? Он не может вспомнить. Совсем. Как будто того человека уже нет. А есть только этот — с разбитой губой и чужим голосом в голове. Он смотрит на дверь, за которой мама. И не знает, сможет ли когда-нибудь ей открыться.       Как он вообще до этого докатился?       Никита в гаражах закуривает новую сигарету. Достает телефон, пересматривает видео. Довольно улыбается.       — Мой… — шепчет в темноту.