Исповедь

Я мечтала о тебе,

Как о благословении божьем.

Но поздно уж твердить теперь,

О том, что таилось в сердце девичьем.

***

      Лиса чувствует, что балансирует на краю пропасти. Это как типичная сцена в стандартном боевике – машина кренится из стороны в сторону, грозясь вот-вот упасть в неизвестность вместе с героями, пытающимися скрыться из вида своих противников. Обычно у них обязательно получается выжить и встретить очень даже неплохой финал, но Манобан, честно сказать, сильно сомневается в том, что ее ждет та же учесть.       В отличие от персонажей фильма, она добровольно подошла к обрыву с осыпающимся на глазах подобием почвы, ускоряя необратимый конец. Что может быть хуже чувств, которые тяжким грузом оседают на плечах, день ото дня всё больше мешая привычному существованию? Ответ один – потеря тех самых чувств, больше напоминающих по своему действию наркотик.       Сигарета неумолимо быстро тлеет в красных от мороза тонких пальцах и, испустив раздраженный вздох, блондинка бросает ее в ближайшую урну, даже не удосужившись потушить. А зачем? Время царствования зимы пришло – весь Сеул замело снегом, от которого рябит глаза, стоит только выйти из дома, где обычно плотно зашторены окна. Та же самая урна не стала исключением: снега в ней было явно больше, чем мусора.       Сегодня день, который Лиса ждала последние три месяца, бывало отсчитывая не то, что часы, а минуты и даже секунды.       31 декабря. Часы на левом запястье показывают долгожданные одиннадцать часов. Через каких-то шестьдесят минут или три тысячи шестьсот секунд наступит будущее. Будущее, в котором больше не будет боли. Вообще ничего не будет.       Ладони неприятно жжет от холода и приходится вернуться в затхлую однокомнатную квартиру, где когда-то царила жизнь. По крайней мере, внешне.       Смятая постель встречает желанным уютом, а уже мокрое, надетое наскоро, пальто бесформенной кучей бросается на пыльный пол. Манобан невольно вспоминает место, в котором провела бо́льшую часть жизни – начиная с рождения и до самого совершеннолетия.       То было ужасное время, признаться честно. Родительская любовь порой удушает. Как в прямом, так и в переносном смысле. Девушка никогда не забудет, как в порыве злости родная мать начала ее душить. Теми же руками, которыми когда-то намывала ей голову, пеленала, кормила, учила ходить, она давила на сонную артерию с самым устрашающим в мире оскалом.       «Я тебя породила, я тебя и убью!» – повторяла родительница из раза в раз.       И ведь плакала Лалиса, тогда ещё Пранприя, вовсе не от боли, а от кипящей ненависти на дне глаз, один в один похожих на ее.       Как только появилась возможность оставить прошлое, тогда ещё настоящее, далеко позади, она решилась. Улетела за тысячи километров от дома, не зная даже языка. Поступила туда, куда взяли, и начала жизнь с нуля.       От былой Пранприи не осталось ни следа. Вместо уродливой, непутёвой и слабой Пранприи теперь миру предстала может быть всё такая же уродливая и непутёвая, но уж точно не слабая Лалиса.       Сколько же было пролито всего за два года не сосчитать. Вот и сейчас, вспоминая маму, именно маму, не мать, на глаза выступают слёзы. Она сейчас, наверное, уже спит и даже не вспоминает о ней.       А Лиса не может не думать и не представлять всё то хорошее, что осталось где-то там. Позади. Как бы всё сложилось, останься бедняжка на родине?       Наверное, никак. Ведь здесь, в Сеуле, находится ее сердце. Хрупкое, словно фарфор. К сожалению, однажды она посмела об этом забыть, и теперь ее сердце где-то далеко-далеко..за океаном.       Теперь всё вокруг девушки наполнено той же удушающей тишиной, какая наступила в первую ночь, проведенную в Сеуле, ещё в затхлой общажной комнате.