Роберт.Носители

Два года спустя.       Держа ребёнка на руках, Мента спокойной походкой направлялась в сторону сарая. Мистеру Уокеру понадобился молоток, чтобы починить слегка подтекающую крышу их общего дома, и как это обычно бывает у горе-мастеров, большую часть нужных инструментов Карч, естественно, забыл и теперь кричал, чтобы ему их подавали.       Остальные ребята благополучно свалили, отправившись на осмотр территории. Даже Лекс умудрился улизнуть, лишь бы не подавать руку помощи мистеру Уокеру, как тот обычно любил говорить.              Дойдя до сарая, девушка поудобнее перехватила малыша Винса и, осмотревшись, принялась рыться в ящиках в поисках злосчастного молотка. Помогать мистеру Уокеру — тот ещё ад на земле. Этот человек никогда не бывал доволен. Но у Менты это всё равно вызывало улыбку, особенно когда Карч матерился, если что-то не получалось.       — Симпатичный малыш. Интересно, от кого он, — неожиданно раздалось позади.       Мента вздрогнула, едва не выронив ребёнка. А затем замерла в оцепенении. Мурашки пробежали по спине от звука знакомого голоса, который девушка  привыкла слышать в голове на протяжении последних лет, но реагировала каждый грёбаный раз одинаково.       На негнущихся ногах она медленно обернулась, желая и не желая верить, что просто окончательно спятила, бесповоротно свихнулась. Правда или нет, игра больного воображения или реальность, Ли не знала. Одно она знала наверняка: Роберт так же, как живой мертвец, проник в нутро, сожрав всё без остатка. Оставив после себя лишь бренную оболочку одиноко ходить по земле.       — Привет, котёнок, — та же ухмылка. — Надеюсь я не опоздал, и сыну дали нормальное имя...       Мента прикрыла глаза, искренне улыбнувшись в ответ. Она не в первый раз так видела Дёрла. И если это очередной мираж, не хотелось, чтобы он развеялся сегодня. Потому что только так Мента чувствовала себя живой.

***

      Она не могла отвести глаз от фигуры, стоявшей в тени сарая. Роберт. Всегда одинаковый, всегда неизменный. Та же лёгкая небрежность в одежде, словно он только что сошёл со страниц старого романа, те же пронзительные глаза, что, казалось, видели её насквозь, обнажая самые сокровенные мысли. И та же ухмылка, что всегда заставляла её сердце биться чаще, отзываясь эхом в груди.       Он всегда появлялся именно таким, каким она его помнила, словно застывший во времени образ. Девушка просто стояла, рассматривая свой мираж, боясь, что он, как обычно, исчезнет так же внезапно, как и появился. Каждый раз, когда он возникал из ниоткуда, она чувствовала эту смесь восторга и тревоги, предвкушая неизбежное расставание. Это было похоже на сон, который вот-вот оборвётся, оставив после себя лишь смутное воспоминание и горький привкус несбывшихся надежд.       Она знала, что он не реален, что это лишь игра её воображения, порождённая тоской и одиночеством. Но каждый раз, когда его образ материализовался перед ней, она позволяла себе на мгновение поверить в чудо. Позволяла себе утонуть в глубине его глаз, почувствовать тепло его ухмылки, услышать невысказанные слова, которые, казалось, витали в воздухе между ними. И каждый раз, когда он исчезал, растворяясь в тенях, она оставалась одна, с разбитым сердцем и осознанием того, что её мираж был всего лишь иллюзией, прекрасной, но недостижимой.       — Ты всё так же прекрасна, — прошептал Роберт, и его голос, казалось, проникал сквозь время и пространство, касаясь самых потаённых уголков её души. — Даже с этим маленьким чудом на руках.       Мента не могла говорить. Слова застряли в горле, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Она смотрела на него, пытаясь запомнить каждую чёрточку его лица, каждый изгиб его губ, каждое движение его глаз. Это было так реально, так осязаемо, что она почти верила, что он действительно здесь, рядом с ней.       — Винсент, — наконец выдавила она, её голос дрожал. — Его зовут Винсент Дёрл. Роберт вздрогнул, когда услышал фамилию мальца и кивнул, его ухмылка стала мягче.       — Хорошее имя. Сильное. Как и его мать.       Эти слова, простые и искренние, растопили лёд, сковавший её сердце. Она знала, что это всего лишь иллюзия, но в этот момент ей было всё равно. Она была готова утонуть в этом обмане, лишь бы почувствовать себя живой, лишь бы на мгновение забыть о пустоте, которая поселилась в её душе.       — Ты не опоздал, — прошептала Мента, её глаза наполнились слезами. — Ты никогда не опаздываешь.       Роберт сделал шаг вперёд, и Мента инстинктивно прижала ребёнка к себе. Но страха не было. Была лишь безграничная тоска и надежда, что этот момент продлится вечно. Он протянул руку, и Мента, не задумываясь, протянула свою. Их пальцы соприкоснулись, и по её телу пробежала волна тепла.       Но на этот раз тепло было не эфемерным, не призрачным. Оно было реальным, обжигающим, пронзающим до самых костей. Мента вздрогнула, её глаза распахнулись. Она почувствовала крепкое пожатие, ощутила шероховатость его кожи, тепло его ладони. Это было не воображение. Это было по-настоящему.       Мужчина улыбнулся, и его улыбка была не той привычной, слегка насмешливой ухмылкой, а искренней, полной нежности и облегчения. Он медленно опустился на одно колено, не отпуская её руки, и его взгляд остановился на малыше Винсе.       Он осторожно коснулся маленькой ручки ребёнка, и малыш, словно почувствовав что-то родное, сжал его палец. Мента смотрела на эту сцену, и слёзы текли по её щекам, не в силах сдержать волну эмоций, которая накрыла её с головой. В этот момент всё вокруг словно замерло — время перестало течь, а мир сузился до этого маленького круга света, где были только они трое.       —  Он – моя копия, — выдохнул Дёрл, и в его взгляде, устремлённом на малыша, читалось безмерное изумление. Он крепче стиснул ладонь девушки, ища в её тепле не просто опору, но и безмолвное согласие, подтверждение того, что это их общее счастье, их продолжение. —  Когда увидел тебя беременной, меня пронзила мысль: неужели опоздал...А потом пораскинул мозгами и не мог поверить до сегодняшнего дня...       —  Ты знал? — выдернув руку из захвата мужчины спросила удивлённо девушка, отступая на несколько шагов назад. —  Ты всё это время знал и не разу не появился? Где ты был эти два чёртовых года, Роберт?!       — Я не мог появиться раньше, Мента, — строго произнёс мужчина, но с места не двинулся, — Ты была беременной, а после только родила, я не мог тебя забрать раньше, не говори, что ты этого не понимаешь.       — Именно поэтому ты даже не посчитал нужным сообщить мне, что ты жив?! — переходя на крик, спросила девушка, — Ты хоть знаешь как мне было плохо?! Ты обещал, что ты вернёшься, ты обещал...Я ждала, каждый чёртов день, ждала каждую минуту, сколько слёз я выплакала, сколько цветов принесла к тому месту, где ты вынудил меня уйти от тебя! Где ты был, чёрт возьми!?       Её голос дрожал, срываясь на хрип, а глаза, полные обиды и боли, метали молнии. Она чувствовала, как внутри неё поднимается волна ярости, смешанная с отчаянием. Все эти годы она жила с призраком его потери, с тяжестью невысказанных слов и несбывшихся надежд. Каждый рассвет был для неё напоминанием о его отсутствии, каждый закат – о её одиночестве. Она строила свою жизнь по крупицам, пытаясь найти смысл в существовании без него, но его образ всегда маячил на горизонте, не давая ей покоя. И теперь, когда он стоял перед ней, живой и невредимый, все её тщательно выстроенные стены рухнули, обнажая кровоточащую рану. Она не могла понять, как он мог быть так жесток, так безразличен к её страданиям.       Внезапно малыш, до этого мирно сидевший на руках Менты, заворочался. Он начал брыкаться, его маленькие ручки тянулись в сторону Роберта, словно чувствуя родство. Мента, пытаясь удержать непоседливого сына, перехватила его более удобно. Сердце её сжалось от новой волны боли. Она уже хотела развернуться и сбежать обратно в дом, лишь бы не видеть эти любимые глаза, которые так жестоко поступили с ней. Как он мог не сказать ей, не дать хотя бы намёка, что с ним всё в порядке? Как он мог, видя её беременной, всё это время стоять в стороне? Ведь она так в нём нуждалась. Нет, они нуждались. Он был их единственной опорой, их будущим. А он выбрал молчание, оставив её наедине с её страхами, с её горем, с её бесконечной тоской. Каждый день она просыпалась с мыслью о нём, каждый вечер засыпала с его именем на губах, а он… он просто наблюдал. Наблюдал, как она медленно угасает, как её душа покрывается шрамами, как её сердце превращается в камень. И теперь он стоит здесь, такой спокойный, такой уверенный в себе, словно ничего не произошло, словно эти два года были лишь мимолётным сном, а не адом, через который она прошла. Она чувствовала, как её силы иссякают, как гнев сменяется бессилием.       Ей хотелось кричать, бить его, чтобы он почувствовал хоть малую часть той боли, что она пережила. Но вместо этого из её глаз хлынули слёзы, горячие, обжигающие, смывающие остатки её гордости и самообладания. Она прижала сына к себе, словно пытаясь защитить его от этого мира, но почувствовала как начинает оседать на землю, не в силах совладать с истерикой.       Роберт, не выдерживая больше, сократил дистанцию и осторожно подхватил Менту за плечо, словно боясь причинить ей боль, но одновременно стремясь удержать, не дать уйти. Его пальцы крепко обвили её, словно пытаясь передать через прикосновение всю глубину своих чувств, всю ту бурю, что бушевала внутри него. Он аккуратно прижал девушку с ребёнком к себе, словно желая защитить их обоих от мира, который так долго казался им враждебным и холодным. Одна рука скользнула на её талию, позволяя ей опереться на него всем телом, а другой он накрыл её руку, в которой сидел их сын — маленькое, хрупкое чудо, связующее их судьбы.       В этот момент время словно замедлило свой бег. Взгляды встретились — и в них читалась вся боль, вся надежда, вся невыносимая правда, которую они не могли больше скрывать. Роберт чувствовал, как сердце его разрывается на части, как слова, которые он не мог произнести раньше, теперь рвутся наружу, требуя выхода. Он хотел объяснить, оправдаться, попросить прощения, но слова застревали в горле, бессильные перед тяжестью случившегося.       — Я не ищу оправданий и не прошу прощения, — прошептал Роберт, сжимая Менту крепче. — Я просто боялся, что потеряю вас навсегда. Я всё тебе расскажу обязательно, милая, но чуть позже, пожалуйста, — с мольбой в голосе, продолжил шептать мужчина, — Я не мог даже сказать тебе о том, что я жив, Мента, потому что мы оба понимаем, что ты бы сразу ушла со мной, а я не мог рисковать тобой и нашим ребёнком, тебе здесь было лучше, родная! Лучше ты меня никогда не простишь, разлюбишь, возненавидишь, но будешь жива...       — Останься, пожалуйста, со мной... — прошептала Мента, прижимаясь к нему ещё теснее. Его запах, такой знакомый и успокаивающий, окутывал её, снимая напряжение, которое так долго сковывало душу.       Мужчина грустно усмехнулся, его голос прозвучал глухо:       — Меня не примут, малыш.       — Они не посмеют! — Мента вздрогнула, но не отстранилась. В её голосе прозвучала внезапная волна негодования. — Не после того, что они с нами сделали!       — А после того, что я сделал с тобой, они имели бы полное право, — его лоб коснулся её, и в этом прикосновении было столько боли и нежности. — Можно мне...       Её взгляд скользнул к малышу, который теперь мирно посапывал, уютно устроившись в их объятиях. Роберт не договорил, но Мента поняла всё без слов. Закусив губу, она осторожно передала спящего сына в его руки. Она заметила, как дрожат его пальцы, и эта дрожь была вызвана не страхом, а всепоглощающей любовью и неверием. Впервые в жизни Мента увидела в его глазах влагу, ту самую, что выдаёт самые глубокие чувства.       Это был не просто блеск, а целая вселенная невысказанных сожалений, нежности, которую он так долго прятал, и безграничной, почти пугающей любви к этому крошечному существу. Он смотрел на сына так, словно перед ним открылась самая сокровенная тайна мироздания, и его взгляд был полон благоговения. Роберт осторожно, словно боясь разбить хрупкое чудо, прижал малыша к себе, и Мента почувствовала, как его тело напряглось, а затем расслабилось в каком-то немом, глубоком облегчении. Она видела, как его губы беззвучно шевелятся, возможно, произнося имя сына, или просто слова, которые он никогда не осмеливался произнести вслух.       Мента прижалась к его плечу, чувствуя тепло его тела, тепло малыша, и впервые за долгое время позволила себе поверить, что, возможно, у них ещё есть шанс на что-то большее, чем просто выживание.       Роберт, всё ещё держа сына, медленно повернул голову к Менте. В его глазах, теперь уже совершенно ясных, читалось не только раскаяние, но и решимость. Он не произнёс ни слова, но его взгляд говорил больше, чем любые клятвы. Он говорил о том, что готов бороться, готов искупать свою вину, готов защищать их обоих.       Мента почувствовала, как его рука, всё ещё дрожащая, но теперь уже уверенно, легла на её плечо, словно подтверждая негласное соглашение.       — Мы справимся.       И в этом простом обещании, вырвавшемся из глубины души, таилось всё: и невысказанная боль пережитых потерь, и всепоглощающая любовь, не сломленная временем, и незыблемая вера в будущее, которое они, пусть и с трудом, но уже начинали строить. Десять минут, казавшихся вечностью, пролетели незаметно, пока тишину не разорвал резкий хлопок двери, прокатившийся эхом по двору.       — Мента Уилльям Ли, ты что та… — обрывок фразы застыл в воздухе, оборванный внезапным шоком. Пара резко обернулась на звук, их объятия ослабли, но не разорвались, словно страшась потерять драгоценную близость. На крыльце, освещаенный предзакатным солнцем, застыл Оскар Уокер. Его глаза, расширенные от неверия, метались между двумя фигурами, и он, словно статуя, не мог вымолвить ни слова, открыв рот в беззвучном удивлении.       Всего в нескольких метрах от порога, где ещё недавно царило спокойствие, теперь разворачивалась немыслимая сцена. Напуганная девушка, чьё лицо исказилось страданием, стояла рядом с мужчиной, которого они, почти все они, с облегчением похоронили два года назад. Истинная реальность ударила с такой силой, что земля ушла из-под ног. Перед ним стоял Роберт Дёрл. Живой. А в его руках, словно драгоценное сокровище, покоился тот, кого Карч считал своим негласным внуком.       Взгляд Роберта, обращённый к Оскару, горел испепеляющей ненавистью, подобно раскаленным углям, готовым в любой миг обрушиться дождём пламени. В нём читалось всё: и обида, и жажда мести, и готовность защищать то, что он считал своим, чего бы это ни стоило. Воздух вокруг сгустился от напряжения, предвещая бурю, которая вот-вот должна была разразиться.       — Приплыли, девачки, — прошептал Карч, его губы лишь едва заметно шевельнулись, но слова эти повисли в воздухе, как зловещее предзнаменование.       Истина, подобно хищнику, вырвалась из тени, обнажив клыки, и теперь никто не мог предсказать, какие шрамы оставит эта встреча, возвращая к жизни призраков прошлого.