Боль в тишине

Всё началось с мелочей, которые так легко списать на возраст и переходный период. Готье перестал ужинать с семьёй. Сначала он ссылался на недомогание, потом на учёбу, потом просто исчезал в своей комнате. Отец, вечно погружённый в политические интриги Октавии, не придавал этому значения. Габриэла, вечно занятая своими делами и светскими мероприятиями, лишь качала головой: "Мальчики есть мальчики, перерастёт". Матери не было. Её холодная могила на фамильном кладбище давно заросла травой, и в доме больше не звучал её голос. Тот самый голос, который всегда замечал, когда с её младшим сыном что-то не так. Его старший брат, Гедеон, видел больше. Но Гедеон вообще видел слишком много. Его, с детства наученного контролировать свои эмоции, бесила эта новая готьева прозрачность. Бесила до скрежета зубов, до желания схватить брата за плечи и вытрясти из него правду. Но Гедеон держал себя в узде. Он только провожал Готье тяжёлым, немигающим взглядом, когда тот, пошатываясь, уходил в свою комнату. — Ты как, Готи? — однажды спросил Гедеон, поймав брата в коридоре. Голос его звучал ровно, но в глазах застыла буря. — В полном порядке, брат, — Готье улыбнулся своей мягкой, немного виноватой улыбкой. — Просто устал. Гедеон кивнул, делая вид, что верит. Но запах... запах в комнате брата не давал ему покоя. Запах страха, боли и чего-то ещё, незнакомого, едкого. Габриэла иногда заглядывала к брату. Садилась на край кровати, говорила о каких-то пустяках, о новых туфлях, о сплетнях. Готье слушал, кивал, улыбался. Она уходила, уверенная, что всё в порядке. Никто не замечал, как с каждым днём Готье становится всё прозрачнее.

***

Готье научился делать это тихо. Почти беззвучно. За ужином, куда его приходилось буквально загонять, он съедал пару ложек супа и извинялся. Он мастерски делал вид, что слушает разговоры отца о политике и жалобы Габриэлы на очередную портниху. А потом поднимался к себе, дожидался, пока в доме стихнут все звуки, и шёл в ванную. Вода в душе текла долго. Она заглушала сдавленные звуки, рвущиеся из горла вместе с остатками съеденного. Готье смотрел в гладь воды в унитазе и чувствовал странное, болезненное облегчение. Это было единственное, что он мог контролировать. Он ненавидел своё тело. Ненавидел свою слабость. Он смотрел на свои запястья и чувствовал к ним отвращение. Ему хотелось наказать себя. Так появились порезы. Сначала робкие, поверхностные, спрятанные под длинными рукавами. Потом глубже, злее. Каждый росчерк лезвия приносил не только боль, но и странное, пугающее удовлетворение. Это была его тайна.

***

Однажды ночью Гедеону не спалось. Мысли о странном поведении брата гнали сон прочь. Он вышел в коридор и замер. Сквозь шум воды пробивался звук, от которого у него похолодела кровь. Глухой, надрывный кашель, переходящий в спазмы. Гедеон рванул дверь. То, что он увидел, выжгло в его памяти страшный кадр. Готье стоял на коленях перед унитазом, сотрясаясь в рвотных спазмах. В дрожащем свете лампы Гедеон увидел его руки — от локтя до запястья, исчерченные свежими и уже заживающими порезами. — Готье, — голос сорвался. Готье обернулся. Лицо мокрое от слёз и воды, глаза полны ужаса и стыда. — Гедеон… я… — Сколько? Готье молчал. — СКОЛЬКО?! — Полгода… — выдохнул Готье. — Почти полгода. Гедеон притянул его к себе, обнял так крепко, что хрустнули кости. — Ты — всё, что у меня есть, — прошептал он. — Я вытащу тебя. Слышишь? Я вытащу.

***

Он пытался. Гедеон возил брата к лучшим врачам. Сидел с ним на приёмах, следил за каждым приёмом пищи, обрабатывал раны. Габриэла приносила любимые пирожные Готье, говорила, что всё будет хорошо, что это просто переходный возраст. Отец выделил деньги на лечение — и снова ушёл в свои дела. Готье старался. Он правда старался. Ради Гедеона. Ради Габриэлы. Ради памяти матери. Но демоны в голове были сильнее. Он срывался. Снова и снова. Прятал это лучше, чем раньше. Улыбался, шутил, говорил, что всё хорошо. Гедеон видел эти улыбки и не верил им. Но что он мог сделать? Привязать брата к кровати? Запереть? Он уже делал всё, что мог.

***

Это случилось через восемь месяцев после того, как Гедеон нашёл его в ванной. Утро началось как обычно. Готье спустился к завтраку, съел тост, выпил чай. Улыбнулся Габриэле. Кивнул Гедеону. Сказал, что идёт в библиотеку — готовиться к экзаменам. Гедеон проводил его взглядом. Что-то кольнуло внутри, но он отмахнулся. В библиотеку Готье не пришёл. Его нашли в его комнате. На кровати. Аккуратно одетого, с конвертом в руках. В конверте были два письма. Одно — Гедеону. Второе — Габриэле. Гедеону: «Ты пытался. Правда пытался. Прости, что у меня не получилось. Береги Габриэлу. Я люблю тебя, брат». Габриэле: «Ты всегда была для меня светом. Не вини себя. Просто помни, что я тебя люблю». Гедеон упал на колени. Из его груди вырвался звук, которого никто никогда не слышал — вой раненого зверя, потерявшего самого дорогого. Габриэла замерла в дверях, глядя на брата, который так и не смог победить своих демонов.

***

Похороны были тихими. Без лишних слов. Отец стоял в стороне, с каменным лицом. Габриэла плакала, уткнувшись в плечо Гедеона. Гедеон не плакал. Он просто стоял над могилой и смотрел на имя брата, выбитое на камне. Рядом с именем матери. — Я не смог, — прошептал он. — Прости. Ветер унёс его слова. Габриэла взяла его за руку. — Это не ты не смог. Это он не смог принять помощь. — Я должен был быть жёстче. Должен был запереть его. — Гедеон... — Он был всем, что у меня было. — Гедеон закрыл глаза. — А теперь у меня никого нет. — У тебя есть я, — тихо сказала Габриэла. Гедеон посмотрел на неё. Кивнул. Но в его глазах навсегда поселилась пустота. Дом опустел.