Кроме него

💋📸🔥🎬🍓

Хейден Пайк был тем родителем, который умудрялся совмещать несовместимое: строгий контроль за экранным временем, искреннюю заботу и, черт возьми, откровенное обожание своих детей. Руби, Джейд, Артур и Эмбер. Близняшки омеги, его принцессы, росли шустрыми, любопытными и до зубовного скрежета изобретательными, когда дело касалось их главной страсти — съемок. Они могли уговорить кого угодно на что угодно, и Хейден, при всей своей хоккейной суровости, был их главной жертвой. С появлением третьего ребенка, Артура, времени у Джеки на старших дочерей катастрофически не хватало. А когда у них появилась Эмбер… Хейден старался помогать жене, но профессиональная карьера в хоккее — штука беспощадная. Тренировки, сборы, игры, реабилитация после матчей. Он выматывался так, что порой падал лицом в подушку, не успев раздеться. Но для девочек он всегда находил и время, и силы, и, что греха таить, деньги. Всё началось с того, что близняшки наперебой тараторили ему про каких-то популярных блогеров, про крутые челленджи и обязательные распаковки игрушек. Хейден сначала отмахивался, посмеиваясь в усы: думал, детское увлечение перегорит так же быстро, как и вспыхнуло. Но Руби и Джейд оказались настойчивее, чем тренер «Бостона» в третьем периоде. И они сдались. Все. Хейден сдался первым, Джеки держалась дольше, но против объединенного напора двух омежек устоять было невозможно. Им купили всё: новенькие телефоны с нормальными камерами, петлички, штатив, даже кольцевую лампу, от которой в комнате дочерей теперь было светло как на съемочной площадке. Девочки таскали телефоны с собой повсюду, документируя каждый чих. Качество контента, конечно, хромало — камера тряслась, фокус сбивался, а половина видео была снята или собственными ногами, или потолком. Но энтузиазма у Руби и Джейд было не отнять. Именно тогда, в разгар очередного блогерского бума, девочки выкатили новый, убийственный аргумент: — Папа, нам нужна настоящая камера! Как у настоящих взрослых блогеров! Телефон — это несерьезно! Хейден, который плохо умел отказывать своим маленьким манипуляторшам (особенно когда они смотрели на него своими огромными глазищами), снова сдался без боя. Он купил им небольшую, крепкую камеру GoPro, которую можно было закрепить где угодно и которая гарантированно пережила бы даже прямое попадание шайбы. А уж активные съемки двух непосед — тем более. Камера стала любимой игрушкой. Нет, не так. ЛЮБИМОЙ ИГРУШКОЙ. Девочки снимали абсолютно всё: завтраки (крупным планом хлопья с молоком, крупным планом грязное лицо Артура), прогулки (трясущийся горизонт и мамины ноги), игры с кошкой (которая, кажется, возненавидела всю их семью), свои танцы в пижамах и, конечно, бесконечные интервью друг у друга на заднем сиденье машины. Казалось, камера стала продолжением их маленьких рук. Всегда. Камера была с ними всегда. Ровно до того момента, когда они всей своей шумной семьей приехали в гости к Шейну на ужин. Просто ужин. Так это планировалось изначально. На деле от ужина там было мало, а вот визга, беготни и конфетти, которые девочки где-то раздобыли, — хоть отбавляй. Обычный день их обычной, немного хаотичной, но счастливой семьи. — Пап, пап! Мы снимали распаковку! — закричала Руби, запрыгивая на заднее сиденье машины, едва Хейден открыл дверь. — Настоящую! — подхватила Джейд, хлопая дверцей изо всех сил, чем вызвала недовольное кряхтение Артура, и тихий плач Эмбер, которая только-только задремала у Джеки на руках. — Дядя Шейн заказал подарочный бокс «Холодное сердце»! Прямо на Амазоне! Специально для нас! — А для меня с «Литл Пони»! — добавила Руби, сияя так, будто выиграла в лотерею. — Там была настоящая радужная грива, пап! Она светится в темноте! Мы уже проверили под одеялом! — Для Артура — «Щенячий патруль», — девочки захихикали, прикрывая рты ладошками, и Хейден не сдержал улыбку, заводя двигатель. Он, конечно, знал про эти боксы. Сам помогал Шейну выбирать их. — А дядя Шейн сказал, что мы теперь настоящие блогеры! — продолжала тараторить Джейд, пока они выруливали со двора. — Потому что настоящие блогеры всегда делают распаковку на камеру! — И мы сделали! Самую честную! — Руби подпрыгнула на сиденье, насколько позволяло автокресло. — Я специально удивилась, хотя уже знала, что там внутри! Правда, я хорошо сыграла, мам? Хейден фыркнул, бросив взгляд в зеркало заднего вида. Руби с серьезным видом обсуждала методы актерской игры, пока Джейд и Артур согласно кивали. Джеки, сидевшая рядом с Эмбер на руках, только покачала головой, и устало улыбнулась. Младшая наконец-то задремала по-настоящему, укаченная дорогой и переполненный впечатлениями от шумного вечера. Уже дома, когда вечерняя суета улеглась, близняшки, чистые и пахнущие детским шампунем, запрыгнули на кровать в ожидании сказки. Хейден укрыл их одеялом, поправил подушку Руби, которая вечно сползала, и привычно поинтересовался: — Какие планы на завтра? Что будете снимать? Он старался быть хорошим отцом, интересоваться их увлечениями, вникать в этот бесконечный блогерский мир с его челленджами и распаковками. Хотя после тяжелой тренировки порой хотелось просто закрыть глаза и не слышать ни слова как минимум до утра. Но он старался. Ради них. Девочки переглянулись. Джейд нахмурила лобик так, что между бровей появилась смешная складочка. Руби пожала плечами с той преувеличенной серьезностью, на которую способны только шестилетние дети, когда очень хотят казаться взрослыми, но на самом деле просто забыли что-то важное. — Наверное, у дяди Шейна, — выдала Руби после паузы, словно проводила детективное расследование. — Я её на столик положила. Когда мы сок пили. — Ага, — кивнула Джейд, поддержав сестру. — А потом… — она замялась, припоминая. — А потом Артур заплакал и Эмбер тоже! — встрепенулась Руби, глаза ее расширились. — Громко-громко! И мы начали собираться домой! — Точно! — подхватила Джейд. — Это всё из-за них! Если бы они не заплакали, мы бы камеру не забыли! Хейден с трудом удержался от смеха. Артур и Эмбер, которой еще и шести месяцев нет, уже стали главными виновниками всех семейных происшествий. — Значит, камера у дяди Шейна, — подвел он итог. — Ладно, я завтра ее заберу, после тренировки. А теперь спать. — Пап, а ты дяде Шейну напомни, чтобы он нашу камеру не потерял! — строго сказала Руби, выглядывая из-под одеяла. — Это наша рабочая техника! — Да, но если он хочет, то может поснимать что-нибудь! — великодушно добавила Джейд. — А мы потом посмотрим, что у него получилось. — Я ему передам, — пообещал Хейден, целуя дочек в теплые макушки. — Думаю, он обрадуется возможности побыть блогером. Спокойной ночи, мои маленькие звезды ютуба. Он выключил свет и прикрыл дверь, оставляя девочек вдвоем в полумраке детской. Из-за двери еще доносился приглушенный шепот — Руби и Джейд явно обсуждали планы на завтрашние съемки. Он зашел в комнату к сыну, который уже спал и улыбнулся, чувствуя, как отступает дневная усталость. Он любил свою семью. Любил этот шум, этот хаос, эти бесконечные «пап, посмотри». Даже когда сил не оставалось совсем. Утром перед тренировкой он набрал Шейна и попросил привезти ее на тренировку. Холландер привез ее. День выдался тяжелый: лед, нагрузки, тактические установки. Хейден вымотался так, что к вечеру еле доехал до дома, мечтая только о душе и горизонтальном положении. Но сначала — дети. Ужин, купание, сказка на ночь, бесконечные «пап, а вот если бы дракон был добрым, он бы ел мороженое или детей?». Он уложил близняшек, поцеловал уставшую Джеки, которая уже падала с ног, помог ей с Артуром и искупал Эмбер перед сном. И только когда за последней дверью детской стихли голоса, а в спальне жены погас свет, Хейден позволил себе выдохнуть. Он направился в гостевую спальню — единственное место в доме, где дверь запиралась. По-настоящему запиралась, с надежным замком, который они с Джеки поставили специально, когда поняли, что четверо детей не оставляют шансов на личную жизнь. Здесь было все: старый диван, рабочий стол с ноутбуком, телевизор на стене. Их убежище. Их взрослая территория, куда вход детям был категорически запрещен. Хейден закрыл дверь, повернул ключ и прислонился лбом к прохладному дереву. Тишина. Впервые за весь день. Ни криков, ни топота, ни бесконечного «пап, смотри». Только гул вентиляции и собственное дыхание. Он хотел посмотреть прошедшую игру в записи. В одиночестве. В тишине. В комнате, где никто не ворвется через минуту с очередной просьбой или вопросом. Устраиваясь в кресле, Хейден открыл ноутбук и глотнул уже остывший чай. Поморщился, отставил кружку. И надо же было именно в этот момент заметить на столе… камеру. Ту самую, которую ему сегодня привез Шейн. Рядом с ключами, забытой кепкой Артура и пультом от телевизора. Хейден моргнул. Он совсем забыл про нее. Он взял камеру в руки. Нажал на кнопку — ноль реакции. Не работает. Индикатор не горит. Значит, разрядилась в ноль, как и говорил Шейн. Сколько же она наснимала? Пять часов? Больше? С самого ужина? И что именно попало в объектив, пока она лежала на том проклятом столике? — Черт, — выдохнул Хейден, потянувшись за шнуром. Подключил камеру к ноутбуку, дождался, когда замигает индикатор зарядки. Система определила устройство, предложила открыть папку с файлами. Внутри кольнуло нехорошее предчувствие. Камера пролежала включенной неизвестно сколько времени. И снимала всё подряд. Весь ужин. Всю беготню девочек. Все разговоры. И хорошо, если только детские игры и распаковку подарков. А если она лежала где-то в углу и снимала что-то, чего снимать не стоило? Шейн, например, мог при ком-то разговаривать по телефону. Или переодеваться. Или … Хейден тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Паника преждевременна. Скорее всего, камера снимала потолок или диван. Девочки вечно кладут ее куда попало, а потом удивляются, почему в кадре только чьи-то ноги и половина комнаты. Но проверить стоило. Просто чтобы убедиться, что ничего лишнего туда не попало. Он же ответственный отец. Он обязан контролировать контент, который снимают его дети. И что попадает в объектив их камеры. Папка с видео открылась. С десяток свежих файлов, датированных вчерашним вечером. Самые поздние — время ужина у Шейна и дальше, еще часа на два после того, как они уехали. — Ну, посмотрим, что там наснимали мои маленькие блогеры, — пробормотал Хейден себе под нос, открывая первый файл. — И что наснимала камера, когда они про нее забыли… Он и представить не мог, чем это «посмотрим» для него обернется. *** Камера определилась, и Хейден открыл папку с видео. Файлов было много, и он начал просматривать их по порядку, с самого начала — с того момента, как девочки только включили камеру, еще до выхода из дома. Вот Руби и Джейд спорят, кто будет держать камеру во время распаковки. Джейд утверждает, что у нее руки длиннее, значит, ракурс будет лучше. Руби психует и заявляет, что у нее голос громче, а для блога это главное. Спор разрешается традиционным «камень-ножницы-бумага», в которой побеждает Руби, и Джейд надувает губы ровно на три секунды, пока сестра не обещает, что следующей снимет она. Вот они снимают Шейна, который улыбается им с порога своей кухни, а потом с самым серьезным видом отвечает на их бесконечные вопросы: «А ты любишь мороженое больше, чем пиццу?», «А если бы дракон украл принцессу, ты бы пошел ее спасать?». Шейн держится так, будто дает интервью на знаменитом ток-шоу — важно кивает, задумчиво потирает подбородок, делает паузы перед ответами. Его омежки чуть ли не визжат от восторга. Вот долгая, трясущаяся съемка пола и собственных ног, сопровождаемая бурным обсуждением того, как они будут снимать распаковку. Голос Шейна за кадром подсказывает, что лучше поставить камеру на штатив, но девочки единогласно решают, что ручной режим — это «более реалистично». Хейден фыркает, узнавая любимые словечки дочек. Потом начинается распаковка. Шум, визг, блестки разлетаются по всей гостиной. Руби демонстративно ахает, вскрывая коробку с «Холодным сердцем». Джейд тут же требует повторить ее реакцию, потому что ее «Литл Пони» оказался даже лучше, чем на картинке. Затем настает очередь Артура. Хейден улыбался, проматывая детскую болтовню. В какой-то момент он поймал себя на том, что просто слушает их голоса, не вникая в содержание. Соскучился. Даже после целого дня, проведенного вместе, соскучился по этому щебетанию. Он уже приготовился проматывать дальше, но вдруг понял, что дети исчезли из кадра. Судя по времени на записи, это случилось уже после ужина, ближе к сбором домой. Шейн, видимо, отвлекся на что-то, а девочки, увлеченные новыми игрушками, просто забыли камеру на столике. Она осталась лежать, включенная, снимая гостиную с одного ракурса — диван, часть окна, винтовую лестницу на второй этаж. Хейден потянулся к мышке, чтобы закрыть файл и перейти к следующему, но тут заметил, что в кадре что-то изменилось. Он прибавил громкость. Первое, что он услышал, был голос Шейна. Он доносился из глубины квартиры — видимо, с кухни. Камера выхватила только обрывки разговора, но этого хватило, чтобы понять: Шейн с кем-то разговаривает по телефону. И тон был… другим. Совсем другим. Шейн спорил. Не агрессивно, а так — с ленцой, с усмешкой, как спорят с тем, кого давно и хорошо знают. С кем можно препираться по пустякам и получать от этого удовольствие. Речь шла о еде. Судя по всему, собеседник уговаривал Шейна попробовать сладости, а альфа упирался. — Это всего лишь сникерс! — Шейн улыбался, ковыряя пальцем обивку дивана, и эта улыбка была видна даже в голосе. — Он не лечит, говорю тебе. И шоколадный торт тоже. Ни от головной боли, ни от плохого настроения. Ответа собеседника слышно не было — только тишина в динамиках, но Хейден почему-то отчетливо представлял, как на том конце провода смеются. Или закатывают глаза. Или делают и то, и другое одновременно. — Кто так делает? Серьезно? Взбитые сливки? — Шейн фыркнул уже громче, но в этом фырканье слышалась не злость, а какое-то дурашливое возмущение. — Намажь их себе на задницу и клубнику туда же засунь, — фыркнул Шейн, и в голосе появились знакомые капризные нотки. Удивительно, но именно таким тоном с ним разговаривала Джеки, когда ей что-то очень хотелось — новую сумку, лишний кусочек торта, новый телефон. Тот самый тон, от которого у него подгибались колени и он соглашался на всё что угодно. Для Пайка удивительным было другое — не содержание разговора, а его тон. Улыбка, которая чувствовалась даже через запись. Мимика, которую он не видел, потому что Шейн отвернулся, но почему-то отчетливо представлял. Холландер будто стал мягче. Вся суровость капитана «Монреаль Вояжерс», которую он носил как вторую кожу, куда-то слетела. Исчезла. Растворилась в этом разговоре. Хейден замер. Еще одна пауза — и снова тот смех, от которого у Хейдена внутри что-то странно сжималось. Легкий, счастливый, совсем не похожий на обычный смех Шейна — сдержанный, короткий, по делу. Этот был другим. Домашним. Интимным. Таким, каким смеются только с самыми близкими. Живое. Настоящее. Здесь и сейчас. Он такого Шейна давно не видел. Он был таким, когда переписывался и встречался с той девушкой из Бостона. Как ее звали? Лили? Хейден тогда еще подкалывал друга, что у него роман на расстоянии. Шейн отмахивался, говорил, что она просто старый друг. И уж точно он не был таким, когда встречался с Роуз Лэндри. С ней Шейн был… правильным. Таким, каким надо. А с кем-то на том конце провода он был самим собой. До мурашек настоящим. Палец Хейдена так и завис над кнопкой выключения. Он не нажал. — Пошла ты, Лили, — сказал Шейн, наконец, и эти три слова прозвучали как «я тебя люблю». Тепло, мягко, с той особенной интонацией, которая превращает грубость в нежность. Он отключился, бросил телефон на диван и откинулся на спинку, глядя в потолок. Губы все еще растягивались в улыбке — такой глупой, счастливой, что Хейдену стало почти неловко за то, что он это видит. Почти. Шейн посидел так с минуту, потом встал, прошелся по комнате и скрылся на кухне. Камера продолжала снимать пустую гостиную — диван, окно, лестницу на второй этаж. Ничего особенного. Но Хейден не мог оторваться от экрана. Лили. Снова Лили. Та самая, из Бостона, с которой у Шейна не было ничего серьезного по его же словам. Значит, не закончилось. Или закончилось, но возобновилось. Или вообще никогда не заканчивалось. Хейден поймал себя на том, что улыбается. И тут же одернул. Чему он улыбается? Тому, что у его друга есть личная жизнь, о которой он ничего не знает? Тому, что Шейн счастлив? Счастлив, но скрывает? Мысль кольнула неприятно, но Хейден отогнал ее. Шейн имеет право на тайны. На Лили. На всё, что хочет. Камера продолжала снимать пустую гостиную, но было видно, как он двигался на кухне — тень мелькает, слышен звон посуды, звук льющейся воды. Он убирался. И делал это с той же полуулыбкой, которая, кажется, застыла на его лице после разговора. Хейден смотрел на пустой диван в кадре и пытался понять, что именно он сейчас чувствует. Просто почему-то смотреть на пустую гостиную и знать, что где-то там, за кадром, Шейн сейчас напевает и улыбается своим мыслям, было… странно. Будто Хейден подсматривал в замочную скважину за жизнью, в которую его не приглашали. *** Этот файл закончился. Камера отключилась, когда в кадре перестало быть движение — умная функция, которую Хейден сам когда-то настроил, чтобы батарея дольше держалась. Пальцы сами собой кликнули на следующий файл. Запись начиналась с тишины. Та же гостиная, тот же ракурс, но свет стал теплее, вечерним. И вдруг в динамиках раздался щелчок — закрывшейся входной двери. — Ну, наконец-то, — голос Шейна раздался совсем рядом с камерой, хотя сам он оставался вне поля видимости. — Почему так долго? Я уже думал начинать без тебя. Вместо ответа раздался звук поцелуя. Хейден моргнул. Короткий, быстрый, почти невесомый. Потом еще один. И еще. Более глубокий, с тихим стоном, который — Хейден мог поклясться чем угодно — издал Шейн. Совесть кольнула под ребрами остро и неприятно. Хейден дернулся, отвел взгляд от экрана, уставился в стену. Обои. Серые, с незаметным рисунком. Джеки выбирала, сказала, что успокаивает. Сейчас даже обои не успокаивали. Это неправильно. Это вторжение в личное пространство лучшего друга. Совершенно, стопроцентно, без вариантов неправильно. Он должен выключить это прямо сейчас. Нажать на крестик, закрыть программу, может быть, даже стереть все файлы к чертям собачьим, чтобы и соблазна не было. Но звуки не прекращались. Тихие поцелуи. Приглушенный смех Шейна — тот самый, редкий. Шорох одежды, слишком отчетливый в вечерней тишине его гостиной. И Хейден поймал себя на том, что продолжает слушать. Рука так и не дотянулась до мышки. В голове завертелись мысли-оправдания, липкие и убедительные, как хорошие адвокаты. Он же не специально подглядывает. Камера просто лежала и снимала. Это не его вина. Технически, он вообще выполняет родительский долг — проверяет контент, который снимают его дети. Совершенно нормальное, ответственное действие. То, что камера захватила кое-что еще — просто стечение обстоятельств. Неприятное, неловкое, но не фатальное. Звуки стали более отчетливыми. Судя по всему, парочка переместилась ближе к дивану, который как раз попадал в кадр. Хейден покосился на монитор краем глаза — там все еще был пустой диван. Пока пустой. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя, — голос Шейна прозвучал низко и хрипло, совсем не так, как обычно. Взросло. Чуждо. И до мурашек интимно. — Представляю, — ответил хриплый мужской голос, и Хейдена, будто током ударило. Он замер, вцепившись в подлокотники кресла. Голос принадлежал мужчине. Альфе. Глубокий, с легкой хрипотцой, уверенный — такой голос бывает у тех, кто привык, что его слушаются. Хейден как-то упустил этот момент из виду. Или не упустил, просто старательно не думал об этом, пока звуки были неразборчивы. А теперь мысль пробилась сквозь все защиты и встала перед глазами жирным шрифтом. Шейн целовался с мужчиной. С альфой, мать его. Шейн, его лучший друг Шейн, который никогда — ни разу за все годы их дружбы — не говорил, что ему нравятся альфы. Хотя… если честно, Хейден никогда особо не задумывался, почему Шейн так мало рассказывает о личном. Просто принимал как факт: Шейн Холландер — суперзвезда, капитан, лицо канадского хоккея — имеет право на свои границы. Но сейчас, глядя на пустой экран и прокручивая в голове услышанное, Пайк вдруг начал складывать пазл, о существовании которого даже не подозревал. Шейн никогда не афишировал свою личную жизнь. Вообще. Ни разу за все годы их дружбы. Хейден мог по пальцам пересчитать известные ему романы друга — их было подозрительно мало для хоккейной суперзвезды. Для парня с его деньгами, внешностью и статусом. Обычно такие, как Шейн, меняют омег как перчатки, мелькают в светской хронике, собирают коллекцию скандалов и интрижек. Но не Шейн. Единственное, что когда-то попало в прессу — его отношения с Роуз Лэндри, голливудской актрисой. Это было публичным, громким, обсуждаемым. Их снимки обошли все таблоиды, спортивные каналы смаковали подробности, а Хейден тогда еще подкалывал друга: «Ну ты даешь, звезда!» Шейн отмалчивался, отшучивался, но пару раз Хейден ловил в его глазах что-то странное — нежелание говорить, усталость от чужого внимания. А потом Роуз исчезла из инфополя так же внезапно, как появилась. И Шейн снова замолчал. О причинах расставания Хейден узнал только из новостей — стандартная формулировка «по обоюдному согласию». Никаких подробностей, никаких откровений в раздевалке, никаких пьяных признаний после матчей. Шейн просто захлопнул дверь и больше никогда ее не открывал. Хейден тогда не придал значения. Подумаешь, не хочет говорить — его право. У каждого есть скелеты в шкафу. А все, что происходило за закрытыми дверями, оставалось за этими самыми дверями. Наглухо. Это открытие кольнуло сильнее, чем совесть. Сильнее, чем неловкость от подглядывания. Хейден вдруг почувствовал себя уязвленным. Обиженным. Преданным, хотя предателем был сейчас именно он, подглядывающий в экран. Они же лучшие друзья! Шейн — крестный отец Артура, человек, которому Хейден доверяет свою семью, свои секреты, свои слабости. Человек, который знает о нем практически всё. Они же лучшие друзья. Шейн знает о нем всё: как он боится за детей, как ссорится с Джеки, как переживает после проигрышей, какие у него дурацкие привычки и смешные слабости. Хейден никогда не закрывался, вываливал на друга всё, что накипело. А Шейн просто слушал. Кивал. Иногда советовал. И который никогда не говорил ему, что встречается с кем-то. Тем более с альфой. Тем более так — с этим голосом, с этими стонами, с этим «как я хочу тебя», от которого у самого Хейдена почему-то пересохло во рту. Почему? Думал, Хейден не поймет? Осудит? Отвернется? Думал, что хоккеист из «Монреаля» не способен принять, что его лучший друг — гей? Или просто не считал нужным делиться? Или их дружба не настолько близка, как Хейдену всегда казалось? Обида жгла изнутри, смешиваясь с чем-то еще, чему Хейден боялся дать название. Стыд? Зависть? Неловкое возбуждение, которое он отчаянно пытался затолкать поглубже? Звуки за кадром стали громче. Шорох одежды, тяжелое дыхание, приглушенный смех Шейна, который резко оборвался, сменившись тихим стоном. Хейден снова покосился на экран. И в этот раз там уже было на что смотреть. В кадр вошли ноги. Чьи-то джинсы упали на пол, за ними следом — футболка, серая, чужая. А потом в объективе появился Шейн, в одних боксерах, с влажными волосами, явно из душа — живой, настоящий, с раскрасневшимся лицом и блестящими глазами. Он толкнул кого-то на диван. Того самого альфу с хриплым голосом. Диван опустел на секунду, а потом на него рухнули двое. Хейден видел только спину Шейна, его узкие бедра, то, как он вжимался в колени сидящего альфы. Видел руки — большие, с длинными пальцами, которые легли на талию Шейна, поглаживая, сжимая, притягивая ближе. Шейн что-то прошептал, наклоняясь к чужому уху, и альфа откинул голову на спинку дивана, подставляя шею. Хейден не видел его лица — только подбородок, кадык, линию челюсти. Но этого хватило, чтобы понять: этот альфа красивый. По-мужски, грубовато, опасно красивый. И Шейн смотрел на него так, как Хейден никогда не видел. С жадностью. С голодом. С чем-то таким, от чего внутри самого Хейдена все переворачивалось. Он должен был выключить это пять минут назад. Десять. Двадцать. Но не выключил. И уже знал, что не выключит. И тут Хейден увидел ЕГО. Тот самый парень с хриплым голосом, наконец, попал в кадр. Широкоплечий, с резкими, словно высеченными из камня чертами лица и тяжелым, пронизывающим взглядом, от которого у Хейдена внутри все похолодело. Он знал это лицо. Знал до омерзения хорошо. Видел его на пресс-конференциях, на льду, на спортивных плакатах, которые хотелось срывать со стен. Илья Розанов. Альфа. Капитан «Бостон Рэйдерс». Его, мать твою, Шейна заклятый враг. Извечный соперник. Тот, кто два года подряд выбивал «Монреаль» из плей-офф. Тот, кто на льду улыбался своей наглой русской рожей, когда его команда забрасывала очередную шайбу в ворота «Монреаля». Тот, с кем они дрались, цеплялись, провоцировали друг друга — и ненавидели так, как могут ненавидеть только спортсмены из враждующих команд. Никогда. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Так думал Хейден, глядя на экран. Глядя, как Шейн — его лучший друг, крестный отец его сына, человек, который знает все его пароли и всегда забирает детей из школы, когда у Хейдена завал — опускается на колени между ног Ильи Розанова. Хейден замер. Воздух застрял где-то в горле, не желая проходить дальше. Внутри все смешалось в ядовитый коктейль: чувство вины за подглядывание, острая обида на скрытность друга, спортивная злость на альфу из вражеской команды — и какое-то дикое, совершенно неуместное возбуждение, которое Хейден отчаянно пытался игнорировать. Он любил Джеки. Правда, любил. Она была его женой, матерью его детей, его опорой и тылом. Но за годы брака, беременности и вечную беготню с четырьмя детьми секс стал роскошью. Доступной от силы пару раз в неделю, если повезло, и дети уснули вовремя, а Джеки не вырубилась раньше них. Хейден не жаловался — он понимал, что это временно, что дети вырастут, и все вернется. Но тело жило своей жизнью. И сейчас, глядя на экран, оно отреагировало быстрее разума. Шейн расстегивал ремень Ильи с уверенностью, которая кричала: он делает это далеко не в первый раз. Длинные пальцы двигались ловко, привычно, без суеты. Легкий щелчок пряжки — и ремень расстегнут. Потом пуговица джинсов. Молния. Хейден смотрел на эти пальцы — те самые, которые жали его руку при встрече, которые тасовали карты в их покерных баталиях, которые поправляли съезжающую шапку Артуру — и чувствовал, как кровь приливает к паху. Горячо. Тяжело. Неправильно. На экране Илья откинул голову на спинку дивана, прикрывая глаза, и Хейден увидел его лицо крупным планом. Расслабленное, но с напряженными скулами. Довольное. Хищное. Таким Розанов выглядел, когда «Бостон» выигрывал Кубок. И сейчас этот хищник получал удовольствие от того, что его лучший друг делал с ним. Твою мать. Мысль пульсировала где-то в висках, заглушая звуки. Шейн и Розанов. Шейн, который знает, как «Монреаль Вояжерс» и их фанаты ненавидят капитана «Бостон Рэйдерс». Шейн, который сам сотни раз проходился по Розанову в раздевалке, подкалывал его манеру игры, его улыбку, его дурацкие послематчевые интервью. Шейн, который врал. Все это время врал. Или не врал? Может, эти разговоры были просто ширмой? Может, пока Хейден и их сокомандники поливали Розанова грязью, Шейн тихо ненавидел себя за то, что не может признаться? Может, он боялся, что Хейден не поймет? Правильно боялся. Потому что Хейден не понимал. Совсем. Он смотрел, как голова Шейна ритмично двигается над пахом Ильи, и пытался соединить в голове две картинки: Шейна в раздевалке, с ледовой клюшкой, обсуждающего тактику против «Бостона», и Шейна здесь, на коленях, с руками на чужих бедрах. Не соединялось. Категорически. Никак. Но тело продолжало реагировать. И с каждым новым звуком, с каждым движением на экране, с каждым стоном, который Хейден никогда не слышал от Шейна, становилось только хуже. Он предатель. Предатель по отношению к Шейну, который доверял ему. Предатель по отношению к Джеки, которая спит в соседней комнате. Предатель по отношению к самому себе, к своей карьере, к своей ненависти к «Бостону». Потому что смотреть на то, как враг получает удовольствие от его лучшего друга, и при этом возбуждаться — это было за гранью. За всеми гранями сразу. Хейден сжал подлокотники кресла так, что костяшки побелели, но отвести взгляд не мог. Руки Хейдена дрожали, когда он чуть подвинул ноутбук, словно это могло улучшить обзор или — смешная мысль — сделать происходящее на экране менее реальным. Шейн наклонился к паху Ильи, и экран заполнили их движения. Ритмичные, плавные, пугающе синхронные. Хейден смотрел, как голова его лучшего друга двигается вверх-вниз, как пальцы Ильи зарываются в мягкие волосы — не грубо, а собственнически, по-хозяйски. Как Розанов запрокидывает голову, прикрывая глаза, и на его лице появляется то самое выражение чисто мужского удовольствия, которое альфа видел только в порно и пару раз в зеркале, когда Джеки особенно старалась. Пайк сглотнул. Во рту пересохло так, будто он час глотал пыль. В штанах стало тесно — до боли, до пульсации, до того унизительного состояния, когда член упирается в молнию и требует выхода. Блять, он просто обязан выключить это. С того самого момента, как понял, что камера снимает не детские игры. Но не выключил. И уже знал, что не выключит. Не сможет. А потом до него донесся звук из коридора. Шаги. Джеки шла в ванную. Альфа замер, вцепившись в подлокотники. Сердце ухнуло в пятки. Если она зайдет сейчас — если увидит экран, увидит его лицо, увидит, на что он смотрит… Дверь ванной щелкнула, зашумела вода. Минута. Две. Потом снова шаги — обратно в спальню. Дверь в их комнату закрылась. Хейден выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. Посмотрел на экран. Посмотрел на колонки ноутбука, из которых доносились приглушенные звуки — слишком громкие для пустой гостиной, слишком опасные. Он потянулся к ящику стола, где валялись старые наушники. Те самые, которые купил для самолетов, когда летал на выездные игры. Заткнутые, шумоподавляющие. Надевая их, он чувствовал себя предателем. Каждое движение было признанием: я собираюсь это смотреть. Я собираюсь это слушать. Я выбираю это. Наушники плотно облепили уши, отсекая внешний мир. Тишину гостиной, шум воды из ванной, собственное тяжелое дыхание. Осталось только то, что было на экране. Только Шейн. Только Илья. Только звуки, от которых внутри все переворачивалось. — Черт, Шейн, — выдохнул Илья на экране, и этот низкий рык прокатился по позвоночнику Пайка дрожью. Голос Розанова звучал так, как никогда на пресс-конференциях или играх — хрипло, сдавленно, с той особенной интонацией, которая бывает только у альфы на грани потери контроля. Шейн поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и Хейден поймал себя на том, что рассматривает друга так, как никогда раньше. Будто видел впервые. Он всегда знал, что Шейн в отличной форме — профессионализм обязывает. Но одно дело видеть друга в хоккейной амуниции, на льду, в раздевалке, в душевых — мельком. И совсем другое — вот так, без одежды, в полный рост, в статичном кадре, который позволял рассмотреть каждую деталь. Тело у Шейна было — закачаешься. Крепкое, налитое, с рельефными мышцами, которые годами выковывались на ледовых тренировках. Широкие плечи плавно переходили в мощную спину, но главное начиналось ниже. Талия — узкая, подчеркивала ширину плеч и контрастировала с крепкими бедрами. Квадратные ягодицы хоккеиста — упругие, рельефные, те самые, что позволяют делать резкие рывки на льду и держать равновесие при силовых приемах — выглядели настолько… Хейден моргнул, прогоняя наваждение. Но взгляд уже зафиксировался, уже запомнил, уже отпечатал в мозгу эту картинку: идеальные пропорции спортивного тела, длинные сильные ноги, плоский живот с проступающими кубиками пресса и эти бедра — крепкие, мощные, созданные для взрывных ускорений на льду. Мысль пришла и ушла, оставив после себя липкое чувство вины, смешанное с чем-то горячим и запретным, чему Хейден боялся дать название. Он отец четырёх детей. У него есть Джеки, которую он любит. Он любит омег. Только омег. Всегда любил только их. Шейн оседлал бедра Ильи, и Хейден смотрел, не в силах оторваться. В кадре было видно, как Илья провел ладонями по бедрам Шейна, сжимая крепкие мышцы, и вдруг замер. Пальцы его нащупали что-то — и на лице альфы появилось выражение хищного удовлетворения. Он чуть приподнял бровь, глядя на Шейна снизу вверх, и Хейден увидел, как друг закусил губу, отводя взгляд. Щеки Шейна вспыхнули румянцем, но он не сделал попытки отстраниться. Наоборот — прижался плотнее, потерся обнаженным пахом о напряженный член Ильи, и из горла вырвался низкий, вибрирующий стон. Илья зарычал — согласно, довольно. Одна рука продолжала сжимать ягодицу Шейна, а вторая исчезла между их телами. На секунду лицо Шейна исказилось — то ли от боли, то ли от остроты ощущений, — а потом Илья вытащил руку. Между пальцев блеснуло что-то маленькое, силиконовое. Пробка. Илья поднес пробку к губам Шейна, провел по нижней губе, и Хейден видел, как друг послушно приоткрыл рот, принимая игрушку. Медленно, с вызовом облизал силикон — и в глазах у обоих полыхнуло алым. У Ильи — хищным, волчьим огнем, у Шейна — ответной вспышкой. А потом Илья разжал пальцы, и пробка, описав в воздухе короткую дугу, улетела куда-то за диван. Хейден проводил ее взглядом. Дурацкая, совершенно нелепая мысль застряла в голове: интересно, куда она упадет? На ковер? Под батарею? Найдут ли ее девочки, когда в следующий раз придут к дяде Шейну? Или она так и останется там лежать, пылиться в углу, напоминая о том, что здесь происходило? Траектория была странной — дугой, с легким вращением. Хейден почему-то запомнил это вращение, хотя гнал от себя мысль, зачем вообще он смотрит на эту чертову пробку. Он тряхнул головой, прогоняя бред, и снова уставился в экран. Илья не спешил. Вместо того чтобы сразу ввести пальцы, он поднес руку ко рту Шейна — и Хейден сглотнул, увидев, как друг послушно приоткрывает губы. Широко. Покорно. Илья засунул два пальца ему в рот, глубоко, почти до основания, и Холландер принялся их облизывать с такой жадностью, с таким рвением, что у Пайка перехватило дыхание. Глаза у Шейна были прикрыты, на ресницах блестели слезы, а по подбородку потекла слюна, когда Илья начал двигать пальцами — медленно, в том же ритме, в котором собирался трахать его через минуту. — Хороший мальчик, — выдохнул Илья, и даже сквозь наушники этот голос прозвучал так, что у альфы мурашки побежали по позвоночнику. Шейн застонал в ответ — глухо, согласно, еще шире открывая рот. Только убедившись, что пальцы достаточно влажные, Илья вытащил их и переместил руку вниз, между ног Шейна. Хейден завороженно следил за этим движением. Пальцы исчезли из виду, но лицо Шейна сказало всё: брови сдвинулись, губы приоткрылись в беззвучном «ах», веки дрогнули. Сначала осторожно, словно пробуя, изучая. Один палец. Потом второй. Шейн выгнулся, опираясь руками о широкие плечи, и Хейден видел, как напряглись мышцы, как грудь вздымалась от частого дыхания. Пальцы Ильи двигались внутри него — не быстро, но глубоко, доставая до самого чувствительного места, заставляя Шейна постанывать и сжимать чужие плечи до побелевших костяшек. — Быстрее, — выдохнул Шейн. Голос его звучал хрипло, требовательно, срываясь на полувсхлип. — Илья, твою мать, быстрее. Илья усмехнулся — Хейден видел этот хищный изгиб губ — но пальцы задвигались резче, глубже, растягивая, подготавливая. Шейн застонал громче, запрокидывая голову, подставляя шею под жадные поцелуи. Он ерзал на чужих пальцах нетерпеливо, поскуливая, постанывая, явно требуя большего. — Давай уже, — выдохнул он сквозь зубы. — Хватит издеваться. Я хочу тебя. Сейчас. Илья убрал пальцы, и на секунду в кадре повисла тишина. Только дыхание — тяжелое, сбившееся, заполняющее комнату. Шейн приподнялся на коленях, глядя вниз, на Илью, и в его глазах было столько голода. Никогда — никогда за все годы дружбы — он не видел Шейна таким. Раскрытым. Жаждущим. А потом медленно. Плавно. Дюйм за дюймом, Шейн опустился, принимая в себя чужой член. Лицо его исказилось — смесь боли и наслаждения, глаза закатились, губы приоткрылись в беззвучном крике. Илья сжимал его бедра до побелевших костяшек, и Пайк видел, как напряглись мышцы на его руках, на плечах, на прессе. Когти уже показались — самую малость, царапая кожу Шейна, но тот, кажется, даже не замечал. Когда Шейн насадился на член Ильи полностью, в комнате повисла тишина. Две секунды. Три. Они просто смотрели друг на друга — и даже через экран альфа чувствовал, что между ними происходит что-то, чему нет названия. Что-то большое, всепоглощающее, не имеющее отношения ни к хоккею, ни к соперничеству, ни к чему-то, что Хейден мог бы понять. А потом Шейн двинулся. И глава семейства забыл, как дышать. Эти бедра — хоккейные, мощные — двигались в ритме, который завораживал. Каждое движение задействовало мышцы, которые Хейден знал по себе: квадрицепсы, ягодичные, пресс. Все это работало как единый механизм, подчиняясь только одному — удовольствию. Смотрел, как его друг принимает в себя этого огромного мужика — своего извечного соперника, капитана вражеской команды, альфу, который должен вызывать только ненависть — и чувствовал, как собственное тело предательски откликается на каждое движение, каждый стон, каждое рычание. Член упирался в ширинку так, что было больно. Хейден сжал его через ткань, просто чтобы снять давление, и сам испугался собственного движения. Но руку не убрал. На экране темп нарастал. Илья двигался резче, глубже, и Шейн выгибался ему навстречу, царапая широкие плечи, впиваясь пальцами в кожу. Крепкое тело друга перекатывалось мышцами при каждом движении, и альфа ловил себя на том, что провожает взглядом каждую линию, каждый изгиб, каждый напрягшийся мускул. Их громкое дыхание заполняло комнату — и комнату Шейна на экране, и закоротивший мозг Пайка. А потом случилось то, от чего у альфы сердце пропустило удар. На экране руки Ильи, сжимающие бедра Шейна, изменились. Пальцы удлинились, ногти почернели и заострились, превращаясь в когти. А когда Шейн откинулся назад, запрокидывая голову в очередном стоне, Хейден увидел глаза Розанова. Алые. Горящие. Волчьи. Твою же мать, на экране происходило то, что в нормальном мире называется потерей контроля оборотня. Опасно. Смертельно опасно. Но Шейн не испугался. А посмотрел в эти алые глаза — и улыбнулся. Ласково, почти нежно. А потом сжал лицо оборотня в ладонях, притянул к себе и принялся вылизывать его клыки. Медленно, тщательно, с какой-то пугающей нежностью, словно это было самым интимным, что можно сделать. И когти не впились в его кожу. И клыки не сомкнулись на шее. Вместо этого Илья зарычал — низко, довольно, согласно — и толчки стали глубже, жестче, отчаяннее. Его когти оставляли на крепких ягодицах Шейна розовые полосы — не глубокие, просто следы, которые исчезнут, но сейчас они выглядели… собственнически. Хейден кончил в собственные штаны, когда Илья с торжествующим рыком вбивался в податливое тело Шейна, а друг выгибался и кричал — кричал так, что у Хейдена заложило уши. В голосе Шейна слышалось что-то первобытное, нечеловеческое — не то вой, не то мурлыканье довольного волка, наконец получившего свое. Глаза Ильи горели алым пламенем, когти оставляли следы на крепких бедрах, но Шейн лишь сильнее толкался навстречу, словно сам был оборотнем, дорвавшимся до желанной добычи. А потом Хейден увидел глаза друга. В них тоже полыхнуло алое. Не так ярко, как у Ильи, но достаточно, чтобы понять: Шейн не просто подчиняется. Он отвечает. Он тоже там, на той стороне, где звериное берет верх над человеческим. И от этого зрелища — от того, как двое волков сплетаются в едином ритме, теряя границы между собой, — Хэйдена накрыло с головой. Горячая волна вышибла воздух из легких, заставляя вцепиться в подлокотники и зажмуриться от силы оргазма, которого у него не было давно. Очень давно. Может быть, никогда с такой интенсивностью. Стыд смешался с наслаждением, вина — с диким, первобыным восторгом, от которого дрожали колени и темнело в глазах. Когда спазм отпустил, он открыл глаза и увидел на экране только пустой диван. Илья уже подхватил Шейна на руки и нес куда-то вверх, на второй этаж. Туда, где продолжится то, чему Хейден только что стал свидетелем. На экране было темно, только тени двигались где-то в глубине, а потом свет погас совсем. Он откинул голову на спинку кресла, тяжело дыша, чувствуя, как липкая влага растекается по ткани домашних штанов. В ушах все еще стоял этот крик — волчий, счастливый, чужой. Несколько минут он просто сидел, тяжело дыша, глядя в экран. Запись кончилась. В комнате было тихо. Только шумел вентилятор ноутбука — равномерно, успокаивающе, будто ничего не произошло. Будто Хейден не сидел сейчас в мокрых штанах, с бешено колотящимся сердцем и головой, которая отказывалась собирать мысли в хоть какой-то порядок. Он посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали. Посмотрел на экран. Там была заставка — папка с видео, десяток файлов, и половина еще не просмотрена. Посмотрел на ширинку. Темное пятно расползалось по ткани, и от одного взгляда на него внутри вскипала новая волна стыда. Твою мать. Мысль была единственной четкой во всем этом хаосе. Твою мать, твою мать, твою мать. Он только что кончил на видео, где его лучшего друга трахает его злейший враг. Кончил, глядя на это. Кончил, потому что это завело его так, как не заводило ничего за последние… давно. Очень давно. Хейден закрыл лицо руками. Ладони пахли потом и еще чем-то, чему он не хотел давать определение. Что теперь делать? Как смотреть в глаза Шейну? Как смотреть в глаза Илье Розанову на льду, зная, как тот выглядит без формы, с алыми глазами и когтями, вбиваясь в тело его лучшего друга? Как смотреть в глаза Джеки? Он предатель. Предатель по всем фронтам. По отношению к Шейну, который доверял ему. По отношению к жене, которая спит в соседней комнате. По отношению к самому себе, потому что теперь придется признать: его возбуждает не только Джеки. Возбуждает Шейн. Возбуждает Илья. Возбуждает то, как они вдвоем — его друг и его враг — выглядят вместе. Хейден уставился на экран, где замер последний кадр — пустая лестница, ведущая в спальню. Рука сама потянулась к мышке, и в голове пульсировала только одна мысль, четкая и неумолимая, как сирена над стадионом: стереть. Стереть всё. Стереть навсегда, без возможности восстановления. Каждый файл, каждый кадр, каждую секунду этой проклятой записи отправить в цифровое небытие, откуда не достанет ни один хакер, ни одна программа по восстановлению данных. Никогда — слышишь, Хейден? НИКОГДА — не говорить Шейну, что он видел. Никогда не смотреть на него иначе. Никогда не вспоминать эти звуки в наушниках. Никогда не думать о том, как крепкое тело друга двигалось в чужом ритме, как алые глаза Розанова горели на экране, как эти двое смотрелись вместе до одурения правильно. Никто никогда не узнает. Ни Шейн. Ни Илья. Ни Джеки. Никто. Это умрет здесь. Вместе с его совестью, вместе с его принципами, вместе с тем фактом, что он только что кончил на видео, где его друга трахает капитан «Бостона». Хейден с силой провел ладонями по лицу, прогоняя остатки наваждения. Пальцы все еще дрожали, когда он потянулся к мышке. Форматирование. Безвозвратное. Система дважды спросила, уверен ли он. Хейден дважды нажал «Да». Секунда — и папка с видео исчезла. Десяток файлов, полных жизни, страсти и запретных тайн, растворились в цифровом пространстве, оставив после себя только пустоту и липкое чувство стыда, которое теперь поселится в нем надолго. Возможно, навсегда. Он отключил камеру, положил ее на стол. Красный глазок индикатора больше не мигал — только ровно горел, показывая, что идет зарядка. Невинная железяка. Просто кусок пластика и стекла, который сегодня стал свидетелем того, чему свидетелем быть не должен. Хейден посмотрел на свои руки. Потом на мокрое пятно на штанах. Потом на дверь спальни, где спала Джеки. Надо было идти в душ. Переодеваться. Ложиться спать и делать вид, что этот вечер был самым обычным вечером самого обычного отца семейства. Но перед этим он заглянул в комнату к Эмбер, потом поправил одеяло Артуру, и прислушался к дыханию близнецов в их комнате. Хейден долго смотрел на них. Потом тихо, чтобы не разбудить, прошептал в темноту: — Камеру без присмотра не оставлять. Никогда. Слышите? Никогда. Мужчина вздохнул. Завтра он купит им брелоки. Или шнурки. Или маленькие карабины, которыми можно пристегивать камеру к поясу. Он привяжет эту чертову GoPro к их запястьям, если понадобится. Намертво. Так, чтобы даже мысль о том, чтобы оставить ее где-то на столике, вызывала у девочек рефлекторный ужас. А себе он привяжет память о том, что бывает, когда разбрасываешь вещи, где попало. Он вышел из детской, прикрыл дверь и направился в душ — смывать с себя этот вечер, этот стыд, это открытие, которое теперь навсегда изменило то, как он смотрит на лучшего друга. Горячая вода стекала по спине, унося с собой напряжение, но не ответы. Как он будет смотреть в глаза Шейну на следующей тренировке? Как будет жать руку Илье Розанову перед матчем, зная, как выглядят его когти, впивающиеся в ягодицы лучшего друга? Как будет спать с Джеки, не вспоминая при этом крепкое тело Шейна, его стоны, его запрокинутую голову? Хейден уперся лбом в прохладный кафель и закрыл глаза. Ответов не было. Была только вода, смывающая улики, и пустая флешка, хранящая теперь только тишину. Никто никогда не узнает. Кроме него.