Весенний февраль

Самый обычный серый февральский день. Снег завывает, сильнее уплотняя предыдущие слои замёрзшей воды. Скучно. Мэл сидела за столом и тупила в стену. В комнате был бардак и совсем неуютно от тусклого уличного дневного света. Внутри было пусто. Словно разрыв между её душой и внешней установкой. Было плохо. Долги по учебе убивали её настолько, что не хотелось не то что куда-то идти. Вообще ничего. И жутко бесило, что нигде в этой чертовой квартире не было уютного уголка. А когда у неё было время? Преподаватели требуют постоянной отчётности. Работа обязует больше, чем платит. В голове туман. Она даже не осознаёт, что делает. Сегодня было 12 февраля. Скоро день влюблённых. А ей до этого вообще нет дела. Она бы и не вспомнила, если бы не эти рекламные баннеры, что преследуют её на каждом шагу. Через «не хочу» она ползёт в ванную и чистит зубы. Зачем вообще это надо? Кому? Тут бы проснуться трезвым от жизни, что бьёт ключом… Гаечным. Ой, да ну и всё же. Вот она смотрит на эту ванную и думает: «Холодно, не хочу мыться». Поэтому она кутается в единственный халат и идёт ставить чайник. Задернув пыльные шторы, она села на стул, поджав под себя одну ногу, и начала ждать. Чайник стоит на конфорке, и языки пламени палят его снизу. Вот бы ей такого тепла… «Фи! О чём ты вообще думаешь!? У тебя сегодня зачёт, а ты о любви… Умолкни». Вот она, эта любовь. Преследует своими буквами везде. Вот только кроме душевной боли и подтверждения пустоты она ничего больше не даёт. Тошно уже. Вы думаете, она не пробовала обзавестись хотя бы другом? Или знакомыми? Пробовала. И не раз. Но люди настолько пусты и поверхностны, что интерес сразу отпадал. Мэл много думала: «Может, проблема во мне?» Но проблема была в том, что она не умела выбирать людей. Она хваталась за каждого в надежде: «Вот он». Как же глупо. Глупое одиночество морочило ей голову. Она хочет верить, но опыт лишь шепчет: «Милая, да ты мазохистка, я смотрю» — и смеётся. Смеётся, когда она снова наступает на те же грабли. То есть… Верить нельзя? Совсем никому? Она достала старую банку дешёвого кофе и, положив три чайные ложки в кружку, залила крутым кипятком. Она подошла к холодильнику взять молока, но его там не оказалось… «Чёрт». Мэл подошла обратно к столу и посмотрела на свой кофе. Она сжимала кулаки… Даже кофе было против неё. Из глаз потекли слёзы. Почему столько проблем? Почему она одна должна их все решать? Она не хочет беспокоить родителей. Они и так уже настрадались от её подросткового бунта. Пусть хоть сейчас живут в покое. Мэл глубоко вдохнула, глотая комок в горле, и отодвинула от себя кружку. «Ну ничего, позже я с тобой разберусь», — сказала сдавленно она и пошла одеваться, ведь дело-то вовсе было не в нём… Девушка оделась в свою затасканную одежду. Волосы у неё были масленые от жира. Очки запятнаны, глаза сонные, а под ними мешки, да ещё какие. Перекинув полупустую сумку через плечо, она вышла из квартиры, закрыв её на ключ. В троллейбусе толпа людей. Она стоит у самого выхода. Люди постоянно толкаются, пытаясь втиснуться бог знает куда. Душно. Холодно. Её лихорадит. Она уткнулась лбом в шест и прикрыла глаза. Движение от поездки убаюкивало её. Вдруг они остановились. Минута. Две. Три… Послышался гомон. Люди начали выходить, кто-то всё ещё ворчал. Мэл не сразу опомнилась, только когда её ткнули. Она вышла и осмотрелась: что вообще происходит? Оказывается, один троллейбус сломался, и все остальные, увы, не могут проехать дальше. В сердце Мэл снова что-то сломалось. Она стояла так минут пять и потом наконец умудрилась посмотреть расписание транспорта. Автобус будет только через 15 минут. Мэл громко выдохнула через нос. Везде сугробы, пешком не дойти. Она отбивает ногой по снегу, чтобы угомонить нервы, которые так и норовят сделать что-то непоправимое. Автобуса, как назло, всё не было и не было, а те 15 минут уже давно истекли. Её аж разрывало от злости. Она решила написать одногруппнице, чтобы та предупредила, но та даже не прочитала. Мэл начала нервничать сильнее. Она сжимала и разжимала пальцы. В области груди всё давило настолько, что она не дышала. И никто не придёт. Никто не поможет. Только она одна. Снова вдохи и выдохи. Но это уже не помогает. Снова слёзы, которые оставляют за собой мокрые, обжигающие от мороза дорожки. Их даже не видно. Голова тяжёлая. Ноги ватные. Стопы мёрзнут. Разум плывёт. Мэл с усилием посмотрела в кошелёк и вызвала такси. Она больше не могла терпеть это всё. Вскоре она приехала в больницу. Там девушка что-то пробубнила, и её всё-таки положили в палату. Капельница капала в трубку. Белые стены слепили глаза. Она не могла уснуть. Только когда ей дали снотворное, глаза поддались желанию и сомкнулись. --- Мэл проснулась через сутки, когда услышала какое-то движение слева. У окна на соседней кушетке лежал человек. Она его не сразу увидела из-за чёрной искрящейся пелены перед глазами. Придя в себя, она проморгалась и, протерев глазницы, увидела его. Юноша был без сознания. Казалось, ему было хуже, чем Мэл. Она вглядывалась в его силуэт. Шея болела и затекла. Голова ныла. Но она смотрела. Тело его в увечьях. Вроде от падения. Но сам он был целым. Кожа сухая и тонкая, из неё отчётливо видны вены. Такие нежные. Будто сделав одно неправильное движение, и они тут же порвутся. Мэл стало плохо от своего состояния и его вида. Он вдруг шевельнулся. Дёрнулся. И через пять минут очнулся. Он медленно сел. Он был живее её. Лобная часть отдавалась тупой болью, отчего он сморщился. Заметив девушку, он продолжил свои наблюдения, словно она была идеальным антуражем этой комнаты. Мэл не спускала с него взгляда. Он лёг обратно и, накрывшись прохудившимся одеялом, закрыл глаза. Мэл последовала его примеру и снова заснула. Разбудил её медперсонал. Им принесли еду в каких-то чеплашках. Пища вызывала скорее отвращение, чем чувство аппетита. Парень ещё спал. Она даже не прикоснулась к стоящим «блюдам», кроме хлеба, который выглядел более-менее съедобно. Да и голода она особенного не чувствовала. Мэл встала и поковыляла к окну. На улице была пурга. Всё белым-бело, и небо тоже. Казалось, весь мир — огромная больница, где каждый человек — пациент с неизлечимыми заболеваниями, от которых нет лекарств. Из щелей веяло холодом. Это морозило. Девушка отошла от окна и снова легла в постель. Парень всё ещё дремал. Мэл не отводила от него взгляда. И словно ощутив его, он открыл глаза. Морщась, он медленно просыпался. Затем сел. Увидев содержимое стола и один кусочек хлеба, он стянул его к себе. Они переглянулись. Она отвела взгляд, и он откусил корочку. Крошки падали на кровать. Он смёл их на холодную стерильную плитку, отчего у Мэл дёрнулось веко. Тишина окутывала мёртвой симфонией две фигуры, которые уже потеряли счёт времени. Пространство казалось чем-то абстрактным, где остались только они двое. Мэл было холодно в комнате и жарко под одеялом. Она лежит словно в трансе. Смотрит в одну точку, кажется, её глаза расслабляются. Но стоит лишь подумать о том, чтобы закрыть глаза, сразу мышцы отдают дрожью. А он сидел неподалёку, на том же месте, прижимая к себе какую-то тряпочку. Она его успокаивала. Была такой… Такой непривычно пустой и мягкой. От неё не было тепла. Но само её присутствие давало ему чувство, что он не одинок. Он готов был рыдать от счастья, что она у него есть. Такой ничем не примечательный кусочек ткани. Лицо его оставалось с ноткой усталости и чувством отрешённости. Обоих жутко клонило в сон, но никто не спал. Неясное спокойствие томилось в воздухе палаты. Как будто так было всегда… Когда в очередной раз зашёл врач, то пришёл не один, а с бумагами. Именно они и говорили больше всех. Ничего необычного, обследования для выписки — в порядке нормы подобной процедуры. Юношу, чьё имя девушка даже не удосужилась услышать, позвали в коридор подписать документы, рассказать суть да дело. Он вышел на подкашивающихся ногах в больничный коридор. Дверь за ним скрипуче закрылась. Голоса их были слышны. Какие-то анализы, какие-то справки. Вскоре он зашёл обратно. Он взглянул на Мэл и после улёгся спать. Кажется, у каждого появилось желание отдаться Морфею после формальной волокиты. На следующий день были процедуры. Скучно… Как же скучно было Мэл. Они пересекались пару раз в кабинете… И вроде даже в лаборантской. Она лежала на твёрдой поверхности. Голова кружилась. Нога непроизвольно качалась. Кровь медленно ползла наверх, собираясь каплями в пробирку. Бесшумно. Молча. Парень сидел на стуле и также ожидал окончания забора. Он зевал. Иногда тяжело вздыхал. В целом день был лишь труднее, чем вчера. Снова капельница. Снова бессонница. То же окно. Та же еда. И белый свет из никуда. Ночью Мэл видела в полудрёме тусклый свет, люди… Он затухал, то снова появлялся… Слабые тени. Отголоски каблуков и множества разговоров. Звуки, которые ласкали её сознание, как нож. Резвые чувства. А потом тишина. Больше ничего… Наконец она уснула. Больше она не просыпалась. И лишь утро сумело её потревожить. Было сильно ярко. Она открыла медленно глаза. Слепящий свет вывел её из равновесия. Лёгкая тошнота. Дыхание снова было не в себе. Она укрылась с головой под одеяло. Ей было плохо. Через силу она встала и всё же закрыла шторы. Темно. Спустя минут десять, оглядевшись, Мэл увидела пустую постель. Смятую простынь. Девушка медленно подошла к ней. Она села. Потом робко легла. Прижавшись лицом к подушке, она почувствовала прохладу. Лёгкий запах чужого пота и тепла, который там был, нежно окутывал носовую полость, позволяя ей расслабиться. Она снова начала засыпать… Это было лучшее успокоительное, которое можно было принять в своей жизни. Это было лучшее… Что он мог для неё сделать… Дождавшись на смертном одре.