Dream a little dream of me

Всего лишь двадцать минут на сон,

но тебе снится что-то священное

Лишь мимолетный проблеск облегчения,

чтобы осмыслить увиденное

Тебе я служу

С тобой я падаю

Смотрю, как ты делаешь вдох

Смотрю, как ты делаешь выдох

— Epiphany Taylor Swift

После этого все идет наперекосяк. Простая алгебра. y = – x + b. Нил хорошо знаком с симптомами депривации сна. У него они выражаются в следующем: сначала подступают тошнота и слабость, которые начинают виться в желудке, как дым; затем его постепенно пронизывают страх и паранойя, нарушая восприятие, окутывая его чем-то тяжелым и ослепляющим; мир растягивается, тускнеет, становясь далеким и искаженным, словно Нил смотрит через запотевшее стекло; наконец, концентрация падает, и наступает спутанность сознания. Он больше не может сосчитать, сколько часов он не спал. Он не смог бы написать словосочетание «депривация сна», даже если бы ему приставили пистолет к виску. На третью ночь, проведенную без сна, Нил чувствует зуд под кожей и ощущение, будто он не помещается в собственное тело. Он обнаруживает, что больше не может всю ночь лежать в темноте, как это было последние несколько недель, поэтому встает и расхаживает по квартире, как загнанный зверь, пока не наступает социально приемлемое время для пробежки: сразу, как солнце восходит над горизонтом, и до того, как Эндрю подаст хоть малейший знак пробуждения. Он зашнуровывает кроссовки и тихо закрывает за собой входную дверь. Выйдя на улицу, он тут же ощущает влажную свежесть раннего утра. Но этого все равно недостаточно, чтобы взбодрить его или вывести из бредового, зудящего состояния. Он тяжело и неповоротливо бредет по тротуару к кольцевой дорожке, опустив голову и мельком оглядывая улицы по пути. Легкий ветерок ласкает открытые участки его кожи, но Нил его почти не чувствует; голова гудит, конечности дрожат. Его будто жжет изнутри. Едва ступив кроссовком на асфальтовую дорожку, он отчаянно срывается на бег. Он хочет, чтобы это помогло — хочет полностью в это погрузиться, почувствовать себя нормально и уверенно, пусть даже всего на несколько минут, хочет вновь вернуть себе свое тело, обрести над ним контроль. Вместо этого, всего через пару шагов у него сбивается дыхание, и его начинает мутить. Должно быть, сегодня гравитация стала сильнее, потому что асфальт, словно магнит, притягивает к себе подошвы кроссовок Нила, а земля напоминает зыбучий песок каждый раз, когда он ставит на нее ногу. Он теряет равновесие и пошатывается. Его тело такое блядски тяжелое. Каждый шаг влечет за собой ударную волну, которая отдает в кости и сотрясает мозг в его черепе. У него кружится голова. Ему плохо. Он отчаянно пытается преодолеть физический дискомфорт. Однако паника не рассеивается, а наоборот, лишь нарастает под кожей — он делает рваные, хриплые вдохи и стискивает челюсть, пытаясь сосредоточиться на повторяющихся движениях. Его легкие судорожно перекачивают воздух, беспомощно горят огнем в груди. В конце концов ноги и руки начинает покалывать, словно они затекли, и это чувствуется даже сквозь пелену оцепенения. В конце концов перед глазами начинают летать крошечные белые точки, похожие на падающие звезды, и все вокруг немного расплывается. В конце концов он падает прямо на асфальт, сильно ударяясь, и остается лежать. Каждый вдох разрывает его легкие на части, причиняя жгучую боль. Он привстает на локте, ощущая рвотные позывы, и свешивает лицо вниз, на случай, если его сейчас стошнит. Он смотрит на свои пальцы, сжимая и разжимая их, но они ощущаются как чужие — когда он кое-как садится и впивается ногтями в расцарапанное колено, он и этого не чувствует. На ладонях, как и на левом колене, немного содрана кожа, но в остальном он, кажется, цел. Он вяло оглядывается вокруг и обнаруживает, что успел убежать совсем недалеко — заправка, напротив которой он сидит, находится всего в миле от их жилого комплекса. Может, даже ближе. Это открытие камнем застревает в желудке, и его дыхание снова сбивается: он пробежал всего лишь одну блядскую милю. Всего одну — жалкое, нелепое число для такого бегуна, как он, и этот факт сворачивается у него в груди чем-то кислым, заполняя все собой. Нилу больше не нужно бежать. Ему не от чего убегать и некуда. Но привычная паника все равно струится по венам, раскалывая сознание на невнятные фрагменты — он должен уметь бегать. Если он не сможет бежать… если он не сможет… Он встает с земли и вновь срывается на бег. Вторая попытка еще хуже, чем первая, если такое вообще возможно. Он спотыкается об асфальт, задыхаясь и теряя равновесие, и тем самым притягивает странные взгляды утренних бегунов, держащихся от него подальше. Он понимает, что если не сможет убежать от этого, то не сможет справиться; будто бессонница и кошмары не будут ничего значить, если он продолжит бегать — продолжит с ними справляться. Но он не может. Всего через пару метров он снова падает на колени, с застывшей гримасой боли на лице, опираясь ладонями об асфальт, чтобы не упасть плашмя. Блядь, думает он. Блядь. Во времена учебы в университете, он, наверное, опять бы встал и побежал, пока не сломал бы ногу, упав на асфальт. Но сейчас Нил — 37-летний замужний олимпийский чемпион — наконец признаёт поражение и сдаётся. Он переворачивается, садясь на асфальт и переводит дыхание, опустив голову на колени. Затем, пошатываясь, поднимается и медленно бредет домой в лучах восходящего солнца. Зайдя в квартиру — он чуть не уронил ключи, пока вялыми пальцами пытался вставить их в замок, — он замечает на кухне Эндрю. Тот выглядит крайне недовольным и смотрит в прихожую, словно кого-то ждал. Ждал Нила. Нил ловит на себе его взгляд, вваливаясь внутрь, и слышит громкий стук, с которым Эндрю ставит на стол кофейную кружку, после чего бросается к нему через гостиную. — Боже мой, блядь, господи, — мрачно бормочет он. — Да или нет? Нил сглатывает, немного озадаченный реакцией Эндрю. — Угу, — запоздало отвечает он. Эндрю делает шаг вперед и крепко сжимает Нила за локти, глядя на него снизу вверх с чем-то похожим на гнев. — Ты ходил на пробежку? — спрашивает он. — Да. — Ты ебанат, — припечатывает Эндрю. Он тянет Нила в гостиную, крепко держа за руки. — Садись. Нил чувствует в груди смутное желание занять оборонительную позицию. Он ненавидит, когда Эндрю ведет себя так — будто Нил глупый ребенок. Та самая нервозность, вызванная бессонницей, возвращается и начинает покалывать под кожей, оседая в горле иррациональным и тяжелым комком. Он позволяет Эндрю усадить себя на диван, и блондин опускается перед ним на колени с суровым выражением на лице. Он злится, но это не мешает ему осторожно массировать верхнюю часть бедер Нила. — Ты сейчас отключишься? — спрашивает он напрямую. — Нет, — стискивает зубы Нил. Эндрю молча встает и уходит, возвращаясь со стаканом воды со льдом. Он вдавливает стакан в онемевшие, вялые руки Нила, тем самым почти возвращая к ним чувствительность. Эндрю наблюдает, как он пьет из стакана, стуча зубами по краю. Ледяная вода стекает по горлу и посылает запоздалый импульс энергии в его усталое тело. Зубы ломит. Горло першит. Он делает вдох и ставит стакан на пол рядом с диваном. — Ты упал? — спрашивает Эндрю. Нил тупо пялится на него, и ему требуется секунда, чтобы понять, на что Эндрю смотрит — на его исцарапанные колени и ладони. Там не все так плохо, но кое-где белеют участки содранной кожи, а на нижних частях ладоней образовались небольшие корки из запекшейся крови. По ноге стекает тонкая багровая струйка, пачкая носок. Розовое на белом. — Нил. Он встречается взглядом с Эндрю и кивает. — Да. — Да — то есть ты упал? — Да, — говорит Нил. — Споткнулся. Эндрю кряхтит и наклоняется, поднимая ноги Нила одну за другой и плавно вращая его лодыжки. — Ты что-нибудь повредил, когда споткнулся? — спрашивает он. — Нет, — отвечает Нил. Эндрю поднимает другую лодыжку. — Можешь не проверять. Эндрю ничего не говорит. Закончив осматривать ноги Нила на предмет переломов и растяжений, он тянется к его рукам. Нил сперва хочет показать их, но тут вспоминает о крови на ладонях — если кровь попадет на Эндрю, если он сейчас увидит на Эндрю кровь, его стошнит. Он резко отшатывается и сжимает кулаки. Эндрю замирает и пристально смотрит на него. — Нил. Можно я осмотрю твои руки? — Нет, — говорит Нил, с трудом сдерживая слезы. — Нет. Он с трудом встает с дивана и плетется на кухню. Дрожащие ноги похожи на вареные макароны. Он включает кран, наливает средство для мытья посуды в сложенные чашечкой ладони и яростно трет их друг о друга, отмывая запекшуюся кровь и кусочки содранной кожи. Капли крови вмешиваются в струю воды из крана, окрашивая ее в бледно-розовый, и утекают в слив. Мыльная пена полностью покрывает кисти и ползет к запястьям, пока он остервенело трет ладони пальцами. Рука Эндрю появляется впереди, перекрывая обзор. Он резко щелкает пальцами прямо у Нила перед лицом. — Прекрати, — раздается суровый голос Эндрю где-то рядом. — Ты уже помыл. Они уже чистые. Он быстрым движением закрывает кран и протягивает Нилу кухонное полотенце, лежащее рядом с раковиной. Он совсем не прикасается к Нилу, но держится достаточно близко, чтобы Нил мог слышать его дыхание сквозь звон в ушах. Нил неохотно берет полотенце и сжимает его влажными пальцами. — Иди сядь обратно, — говорит Эндрю. — Я не хочу, чтобы ты сейчас стоял. Нил трясет головой и бросает полотенце в раковину. Он не хочет сейчас сидеть; он на нервах, обеспокоен и раздражен. — Все в порядке, — уверяет он. — Черт возьми, Нил, — говорит Эндрю, отступая на шаг назад и нервно проводя рукой по волосам. — Иди сядь. Нил снова злится. Это рефлекторная, телесная реакция, которая берет свое начало в черной удушливой панике — паническом страхе того, что Эндрю обо всем догадается или заставит его лечь спать. Крайняя степень истощения делает только хуже, добавляя к панике чувство надвигающегося приступа тревоги, мучившее его все утро. — Я сказал, все в порядке, — выплевывает Нил. — И это ты называешь «в порядке», — тут же отвечает Эндрю хриплым, бесстрастным голосом. — Ты, блядь, не в порядке. Посмотри на себя. Ты едва стоишь на ногах. Нил вздрагивает, игнорируя волну уродливой паники, зарождающейся внутри. — Отъебись, — шипит он. После чего отходит от раковины и направляется в гостиную, пытаясь убежать от давящего чувства в груди. Эндрю идет за ним следом. — Когда ты в последний раз спал? — спрашивает он. Заткнись, — твердит Нил про себя. — Заткнись, заткнись, заткнись… — Нил, — рычит Эндрю. — Сколько ты не спал? Нил доходит до гостиной и ощущает себя будто в клетке, расхаживая туда-сюда перед журнальным столиком, пока Эндрю наблюдает за ним, скрестив руки на груди. Злой и непреклонный, он маячит на периферии зрения Нила, будто ровная линия силы. Его глаза следят за каждым движением Нила. — Хватит, — отчаянно умоляет Нил. — Дай мне самому разобраться. Эндрю фыркает. — Как думаешь, чем это все закончится? — спрашивает он напрямую. — Ты пойдешь спать так или иначе, независимо от того, расскажешь мне о том, что сводит тебя с ума, или нет; хочешь ты этого или нет. Ты не сможешь от этого убежать. Нил чувствует на себе пристальный взгляд Эндрю. Ноги дрожат и подкашиваются, спотыкаясь о ковер. — Поговори со мной, Абрам, — просит Эндрю. — Ты должен мне рассказать. Я не смогу тебе помочь, если не буду знать, что происходит. Нил яростно трясет головой, пытаясь прояснить мысли. Сердце колотится под ребрами так, будто вот-вот разорвется на части. — Заткнись, — тихо просит он. — Нил. — Просто, блядь, оставь меня в покое. Эндрю громко вздыхает. — Я не собираюсь оставлять тебя в таком состоянии, — говорит он таким тоном, словно это очевидно. Нил дрожит и задыхается, оглядывая плывущую перед глазами комнату. Он чувствует себя в ловушке. И пусть Эндрю — единственное, что заземляет и не дает сойти с ума, сейчас он своими вопросами и беспокойством доводит Нила до предела, толкает его к тому, чего он так долго пытался избежать. Поэтому он пробует еще раз и грубо произносит: — Мне нужно немного побыть одному. Эндрю замирает и долго гипнотизирует его мрачным, безжизненным взглядом. Нил не смотрит на него в ответ. — Я дам тебе побыть одному, если ты сядешь, — наконец соглашается Эндрю. — Я могу пойти на кухню приготовить обед. Ты можешь посидеть здесь на диване или пойти в спальню. Хорошо? — Блядь. Ладно. Эндрю продолжает пытливо смотреть на него. Он стоит и смотрит до тех пор, пока Нил, пошатываясь, не отступает назад и не падает на диван. Как только Нил садится, Эндрю говорит: — Я буду в соседней комнате. Я не буду с тобой разговаривать. Не пытайся выйти из квартиры. И Эндрю уходит. Учитывая то, каким странным ощущается сейчас мир, ему кажется, что Эндрю просто в один момент испаряется. Стоит ему исчезнуть из поля зрения, как Нил почти сразу начинает дико скучать. Единственное, что не дает ему почувствовать себя слишком плохо по этой причине, — это то, что он все еще слышит, как тот копошится на кухне, все еще замечает краем глаза его двигающийся смутный силуэт. Он сильно прикусывает язык и чувствует кровь, которую тут же проглатывает. Он так пиздецки глуп, так пиздецки устал и так пиздецки напуган. Он не хочет, чтобы с ним было сложно — не хочет, чтобы Эндрю оставлял его одного, не хочет, чтобы Эндрю злился или переживал. Он просто хочет, чтобы всего этого не происходило; хочет заснуть и не видеть во сне труп Эндрю; так сильно хочет обратно в свою мирную размеренную жизнь, что почти чувствует эту тоску на языке. Нил сворачивается на диване калачиком, крепко обхватывая себя за живот. Ноги гудят от напряжения. Кровь из прокушенного языка идет, идет и идет, и Нил глотает ее, глотает и глотает. Время странно растягивается, но все же он чувствует, что Эндрю нет уже давно. Вероятно, он специально делает дела на кухне медленно, чтобы дать Нилу то пространство, о котором он так грубо попросил. Он долго сидит в почти полной тишине, гипнотизируя взглядом стену напротив дивана. Смотрит на белую краску, по которой медленно ползут полоски света, проникающие сквозь жалюзи; смотрит на фоторамки на стене, висящие одной беспорядочной кучей; смотрит на черный провал экрана телевизора, на глянцевой поверхности которого расцветают странные, размытые отражения, порожденные светом и тенью. Проходят минуты, и его взгляд то фокусируется, то наоборот рассеивается. Спустя целую вечность Эндрю возвращается в гостиную с двумя мисками спагетти в руках. Он молча садится на диван в нескольких футах от Нила и ставит одну из мисок на журнальный столик перед собой. Нил в состоянии коматоза берет свою миску и начинает механически, как робот, подносить вилку ко рту и мерными движениями вновь зачерпывать еду. Он не чувствует вкуса. Он не понимает, горячая еда или холодная. Когда он доедает, Эндрю вновь уходит, чтобы отнести посуду на кухню, а потом шагает в спальню. Наверное, чтобы позволить Нилу побыть одному. Ему это не нужно. После его ухода время вновь начинает странно тянуться. Нил продолжает сидеть на диване, сгорбившись и обняв колени, слегка дрожа от напряжения в суставах и мышцах. Он миллион раз пытается встать — хотя бы расшнуровать кроссовки и сбросить их, пойти в спальню, уткнуться лицом в грудь Эндрю и извиниться, — но не может. Кроссовки остаются на нем из-за его старой, глубоко укоренившейся паранойи; полузабытого пережитка юности, проведенной в бегах, когда он почти всегда был обутым. Когда он должен был быть начеку в любой момент. Не быть застигнутым врасплох. В этом постоянном режиме готовности всегда было что-то успокаивающее. Однажды в общежитии он пытался залезть под одеяло на второй ярус их общей кровати в кроссовках, пока Эндрю его не остановил. Сейчас он сидит на диване уже несколько часов, и до сих пор не разулся. Через некоторое время все его страхи сливаются воедино. Нил сидит, рассеянный и испуганный, и насильно пытается держать глаза открытыми, чтобы не видеть под веками тревожные образы. Мысли Нила начинают блуждать. Он думает, как бы это ни было нелепо, о плодовых мушках. Еще в университете Кевин включил Нилу пару научно-популярных документальных фильмов в одну из таких бессонных ночей. Ученые генетически модифицировали целые стаи этих маленьких летающих насекомых, убрав у них способность заснуть, и в конце концов, все мушки одна за другой начали падать на дно своих прозрачных стерильных резервуаров. Это было связано с каким-то химическим веществом, которое накапливалось у них в кишечнике и постепенно убивало. Нил не может вспомнить, что это за вещество, но, сидя на диване, он чувствует, как жужжание, без конца сопровождавшее его неприятным фоновым шумом в последние дни, принимает форму кишащего облака плодовых мушек. Они роятся и жужжат внутри его собственного кишечника, за глазными яблоками, в легких. Бесконечное множество ебаных мушек. Сидя в одиночестве на диване, он вызывает в памяти кадры из того фильма. Расплывчатые, гудящие облака крошечных тел с крыльями. Беспорядочная куча заснувших навечно насекомых. Их так много, что становится трудно дышать. Спустя еще целую вечность Нил слышит, как тихо открывается и закрывается дверь их спальни, и Эндрю приходит обратно в гостиную. Он выглядит немного помятым и усталым. На нем все та же серая футболка для сна и клетчатые боксеры, в которых он спал прошлой ночью. Он осторожно и пристально смотрит на Нила, прежде чем начать медленно подходить ближе. — Эй, — говорит он с того конца комнаты. — Можно посидеть с тобой? Облегчение обрушивается на Нила, как ведро ледяной воды. Он быстро кивает, кладя руку на лежащую рядом подушку ладонью вверх в безмолвном и отчаянном приглашении. Эндрю расправляет скрещенные руки и садится на диван рядом с Нилом, поджав голень под бледное широкое бедро и прислонившись к спинке дивана. Затем берет протянутую Нилом руку и гладит его напряженные пальцы своими, сильными. Нил вздрагивает от прикосновения, повернув голову на спинке дивана так, чтобы оказаться лицом к Эндрю. Он сглатывает, а потом еще раз. — Прости, — наконец выдыхает он хрипло и так тихо, что Эндрю чудом его слышит. Но все же он слышит. Их взгляды встречаются — Эндрю смотрит серьезно и уверенно. — Мм, — отвечает Эндрю, надавливая большим пальцем в центр ладони Нила. — Да или нет? — Да, — бормочет Нил. Эндрю заменяет большой палец своими губами, а затем подсаживается ближе и медленно наклоняется к ногам Нила. Он методично, один за другим, начинает расшнуровывать Нилу кроссовки. Уверенными пальцами развязывает шнурки, несколькими сильными рывками ослабляет язычки и стягивает со ступней. Он отставляет их в сторону, после чего хватает Нила за лодыжки и снимает носки. Разминает пальцами свод стопы Нила, чтобы снять напряжение, а затем аккуратно проделывает все то же самое со второй ступней. Нил дышит ртом, его челюсть безвольно прижата под неудобным углом к спинке дивана. Из его рта вырываются тихие влажные выдохи. Сняв наконец кроссовки, Эндрю поднимает его ноги с пола и кладет их себе на колени. Он проводит своими крупными теплыми ладонями по напряженным, усталым икрам, успокаивая их непрерывную слабую дрожь прикосновением. Он массирует костяшками пальцев ноющие суставы коленей Нила. Его ладони скользят по нежной коже задней поверхности бедер. А потом он достает что-то из кармана — что-то медицинское, небольшой пакетик, в котором Нил узнаёт марлевую салфетку, из тех, что лежат у них в аптечке под раковиной в ванной. Эндрю аккуратно вскрывает салфетку, а затем, внимательно глядя Нилу в глаза, начинает вытирать кровь с небольшой ссадины у него на колене. Следующий вдох Нила выходит хриплым и прерывистым. Когда Эндрю проводит салфеткой по разодранной коже, чувствуется жжение. Это заземляет. Очистив ранку, аккуратные пальцы складывают использованную салфетку, засовывают обратно в пакетик и бросают на журнальный столик. Эндрю кладет руки Нилу на бедра и откидывает голову на спинку дивана, поворачивая к Нилу голову. Как его зеркальное отражение. — Абрам, — вздыхает он, и это звучит как: что же мне с тобой делать? Он берет Нила за подбородок, удерживая его лицо в одном положении. Его взгляд мрачный и серьезный. — Мы с тобой одни в этой комнате, — твердо, размеренно и спокойно напоминает он Нилу. — И ты все равно продолжаешь лгать… Его большой палец ложится Нилу на губы, прежде чем тот успевает их разомкнуть. — …Прятаться, — продолжает Эндрю. — И вести себя как кролик. Делать вид, что раньше мы с таким не сталкивались. Будто я ничего не замечаю. Будто я не вижу, что сейчас ты напуган и измучен бессонницей сильнее, чем за все последние годы. Эндрю с изможденным и обеспокоенным видом поглаживает большим пальцем шрамы у Нила на щеке. Нил прижимается к нему и подавляет нарастающую панику, сосредотачивая все свое внимание на Эндрю и на осознании того, что Эндрю будет его поддерживать, что бы ни случилось. Снова, снова и снова. — Послушай меня, — говорит Эндрю. — Что бы ты ни пытался сделать, как бы ты ни пытался справиться с этим, у тебя не получается. У Нила сжимается горло. — Знаю, — выдавливает он, подтверждая. Эндрю наклоняет голову и смотрит Нилу в лицо. — Сколько ты не спал? — снова задает он вопрос в лоб, удерживая Нила на месте, чтобы тот не смог уйти от ответа. — Несколько дней, — с трудом отвечает Нил. Эндрю принимает такой ответ с легкостью. Он не выглядит разочарованным, злым или расстроенным. Он легонько обводит кончиком пальца челюсть Нила и снова кивает. А затем начинает говорить твердым и решительным голосом. — Хорошо, — произносит он. — Вот что мы сделаем: если ты не сможешь заснуть сегодня ночью, я позвоню Би. Тебе все еще можно принимать те же лекарства, что и в колледже, поэтому она сможет отправить рецепт в нашу аптеку. Я съезжу за ними, ты их выпьешь, а потом уснешь и, надеюсь, тебе ничего не приснится. И пусть тон Эндрю не терпит возражений, все же он не может и не будет ничего навязывать Нилу — если Нил откажется, они придумают что-нибудь другое, хотя это, вероятно, будет не так просто и не так эффективно. Если Нил откажется, Эндрю все равно будет рядом. Они все равно справятся с этим вместе. Но Эндрю прав — Нилу так или иначе придется что-нибудь с этим делать. Поэтому, он говорит: — Хорошо. Напряжение, тугое, как сжатая пружина, стекает у Эндрю с плечей. — Хорошо, — повторяет тот. Какое-то время они оба молчат. Нил сильнее прижимается щекой к пальцам Эндрю и закрывает глаза — смутный страх и жуткая усталость накатывают волнами, во рту все еще чувствуется легкий привкус железа, а в кишечнике жужжат плодовые мушки. Эндрю, всегда чуткий к его дискомфорту, притягивает Нила ближе, положив его голову себе на плечо. Эндрю крепко и надежно обнимает его одной рукой, заставляя чувствовать за спиной свой бицепс. Затем берет пульт, включает на ESPN повторы старых матчей по экси и позволяет знакомому гулу болельщиков и голосам комментаторов заполнить тишину. Эндрю рассеянно водит пальцами вверх и вниз по лопатке Нила. Жужжание, кажется, утихает. Спустя некоторое время откуда-то вылезают кошки и вместе приходят в гостиную. Сэр запрыгивает на диван и устраивается у Нила на коленях, а Кинг сидит у телевизора, наблюдая за меняющимся изображением и деликатно помахивая хвостом по ковру. Один из нападающих забивает гол, и толпа взрывается ревом, заставляя Кинг дернуться от внезапного громкого звука. Эндрю фыркает. — Пугливая, — замечает он. — Прямо как ее папа. Нил слабо улыбается, прижавшись к плечу Эндрю. — Очень смешно. Сэр топчется по животу Нила и мурлычет, пока он не решает почесать ей голову. Теплая и тяжелая, она урчит у него на груди. Он двигает рукой вверх и вниз, вверх и вниз по ее мягкой шерсти, пока к нему не приходит осознание, что никто не умирает; что никто никогда не умирал. Время идет, а вместе с ним нарастает и страх, обволакивая горло, как сироп от кашля. Он хочет, чтобы солнце никогда не садилось — чтобы все вокруг замедлилось, чтобы он смог остаться на этом диване навсегда. Но в конце концов за окном начинает темнеть — неизбежно, неуклонно. Эндрю ерзает рядом с ним, собираясь вставать, и к горлу подкатывает желчь. Но он уже на все согласился, и теперь ему не убежать. Поэтому он позволяет Эндрю стащить себя с дивана и отвести в спальню. Он надеется, что три бессонные ночи — это достаточно для того, чтобы его мозг перезагрузился. Достаточно, чтобы просто рухнуть от усталости и не видеть снов. Он надеется, что кошмаров не будет, но страх снова увидеть то, как Эндрю умирает за считанные минуты, буквально душит его. Он не отлипает от Эндрю, пока они вместе принимают душ, чистят зубы, а затем ложатся в постель. Эндрю бесцеремонно запихивает Нила под одеяло, укладывая его в нужное положение, пока они не оказываются лицом друг к другу. Он засовывает руку под подушку, скользя взглядом по лицу Нила. — Как думаешь, сможешь заснуть? — спрашивает он. — Не знаю, — хрипит Нил. Он потратил огромное количество ментальной энергии, пытаясь оставаться в сознании весь день, и теперь, лежа в кровати, его одолевает жгучая усталость. Но страх и бессонница слишком сильны. — Ладно. — Эндрю протягивает руку и нежно гладит Нила по щеке. — Я не буду спать, пока ты не заснешь. Закрой глаза. Нил так и делает, сразу же ощущая головокружение — он теряет опору, растворяясь в темноте и собственном онемевшем теле. Единственное, что его удерживает, — это Эндрю: его теплая и тяжелая рука, которая скользит со щеки на грудь, поглаживая ее посередине. Он пытается расслабиться, несмотря на бурлящий в крови адреналин и страх. Он пытается заснуть. Но после стольких часов бодрствования его тело ведет себя странно, будто забыло, как это делается. Едва он начинает засыпать, мозг это замечает, замирает, паникует и резко выбрасывает его в сознание. Он распахивает глаза, смотрит на Эндрю и выдыхает через нос. — Ничего страшного, — говорит Эндрю. — Попробуй еще раз. Нил сглатывает, кивает и закрывает глаза. Это занимает много времени — череда глубоких вдохов, новых попыток и мгновений размытой темноты, — но в конце концов сон, который следовал за ним по пятам, затягивает его в свою пасть и поглощает целиком.

* * *

Поспать без сновидений не выходит. На этот раз под его веками рисуется кошмар, не похожий на предыдущие — он жгучий, резкий и отчетливый. Беспорядочный вихрь мест и образов. Все вперемешку. Еще один симптом депривации сна, которой он страдает: те сны, что стали этому причиной, становятся еще более невыносимыми из-за бредовой паранойи. Порочный круг. Во сне он видит, как Эндрю страдает, истекает кровью и умирает миллионом различных способов. Нил словно находится внутри калейдоскопа, где каждая из множества геометрических фигур — ​​это образ его изуродованного и безжизненного тела. Нил опять на перекрестке Парк-авеню. Разбитые автомобили хаотично стоят посреди дороги. Жаркое солнце в зените. Нил бежит к «Мерседесу» и распахивает дверь, обнаруживая Эндрю со сломанной шеей, вывернутой под гротескным, невообразимым углом. Редкие лучи солнца, проникающие через лобовое стекло, превращают его безжизненное тело в коллаж из желтых оттенков. Нил резко отворачивается. Он так напуган и потрясен, что не в силах смотреть на Эндрю ни секундой больше. В этот момент над ним и вокруг него каким-то образом вырастает экси-корт. Флуоресцентные прожекторы бьют ярким светом с потолка. По обе стороны от него возвышаются огромные трибуны. У Нила болит в груди. Здесь Эндрю, и Рико тоже здесь. Эндрю не успевает увернуться — Рико замахивается, и тяжелая беспощадная клюшка обрушивается на его лицо. По блестящему напольному покрытию корта разлетаются кровавые ошметки. Он не останавливается, продолжая исступленно наносить удары клюшкой, вверх и вниз, по дуге, снова и снова лупить в лицо и туловище Эндрю. Раздробленные осколки черепа отлетают в разные стороны. Каждый раз, когда Рико опускает клюшку, по всему стадиону разносится отвратительный, оглушительный хруст. Нил бежит к ним, но расстояние не уменьшается. Собственные бесполезные крики разрывают ему грудь. Пока он бежит, все вокруг каким-то образом меняется. Корт исчезает прямо из-под ног, уступая место грязному бетону. Натан свежует мертвого Эндрю на полу в подвале. С предельной точностью срезает мягкую бледную кожу с его тела. Мышцы Эндрю разрываются и расслаиваются под ножом, словно волокна веревки. Кровь льется из его тела рекой. А потом Эндрю у Лолы. Потом у Дрейка. Потом Нил выламывает дверь в ванную и находит Эндрю безжизненно лежащим на кафельном полу, с его собственным ножом, валяющимся рядом, с руками, изрезанными от локтя до запястья. У Нила ни разу не получается его спасти. Эндрю умирает снова и снова. А потом Нил оказывается на похоронах. Там все их сокомандники, новые и старые, одетые с головы до ног в черное. Все неподвижны и стоят как статуи. Нил пробирается сквозь них вперед — там, в душной комнате, стоит открытый гроб с белоснежной драпировкой внутри. Эндрю лежит на мягкой обивке. Его лицо фиолетовое и впалое, руки деликатно сложены на животе. В центре лба зияет огромная дыра от пули, такая чудовищно широкая, что Нил сквозь туннель из плоти и мозга видит белизну ткани. Нил стоит возле него часами, мучаясь от удушающих спазмов безумного, неописуемого горя. И тут Эндрю внезапно дергается. У него изо рта начинают вываливаться личинки — ползать по губам и подбородку, пожирая тонкую, как бумага, кожу у него на лице. Они выползают из Эндрю и кишат бесформенной кучей, заполняя гроб, проникая в складки его костюма и в пулевое отверстие на его лице, прогрызая жуткую, обнаженную плоть. А затем они вываливаются из гроба и перебираются на Нила, начиная пожирать и его.

* * *

Нил с трудом просыпается, и на короткий леденящий душу миг не может понять, где находится. Первобытный ужас раздувается внутри, сдавливая горло, забивая собой каждую пору его кожи. Эндрю мертв, он умирал миллион раз. Но тут на него неумолимо обрушивается реальность, и перед глазами начинают проступать знакомые очертания их спальни, окутанной тенями. Он выпутывается из потных простыней и, шатаясь, бросается в сторону ванной со сдавленным стоном. Едва он переступает порог, как его тут же выматывающе рвет в раковину. Легкие и желудок сводит судорогой, и он цепляется за раковину побелевшими от напряжения пальцами. Во рту привкус желчи и крови. Лицо горит. Эндрю не заставляет себя долго ждать. Нил смутно осознаёт, как Эндрю вваливается в ванную вслед за ним, включает свет и крепко держит его за поясницу, пока Нила сотрясает дрожь и новые приступы рвоты. Когда это наконец заканчивается, Нил сплевывает в раковину, хрипя и задыхаясь, и пытается сделать вдох, наполнить свои сведенные судорогой легкие, но давится воздухом. Он поднимает голову, отчаянно ища Эндрю в зеркале, и вздрагивает, когда встречает его обеспокоенный взгляд. Живой. Эндрю подходит ближе, чтобы включить кран, и протягивает руки к Нилу. — Иди сюда, — шепчет он. Нил почти падает в его объятия. Он зарывается влажным лицом в теплую впадинку у Эндрю на шее и чувствует, как сильные руки обнимают его за плечи. Запирают его. Удерживают. У Нила подкашиваются ноги, и Эндрю, слегка кряхтя, принимает на себя его вес, подхватывая его за бедра рукой и поднимая, чтобы посадить на столик в ванной. — Дыши, Абрам, — требует Эндрю, обхватывая его затылок. От него пахнет их стиральным порошком, немножко по́том и сном. Сделав глубокий, дрожащий вдох, все, что чувствует Нил, — это он. Живой. — Не получилось, — спокойно говорит Эндрю. — Попробуй еще раз. Нил пробует снова. И снова. Он вцепляется в спину Эндрю ногтями, руки содрогаются от спазмов. Но он дышит. Эндрю устало вздыхает и прижимается щекой к его макушке. — Ты в порядке, Нил, — говорит он. — Ты проснулся. Ты в безопасности. Нил сглатывает ком в горле и немного отстраняется, ровно настолько, чтобы хорошенько разглядеть Эндрю. Он обхватывает лицо Эндрю дрожащими пальцами и несколько раз моргает, пытаясь избавиться от затянувшей глаза пелены. Освещенный верхним светом, Эндрю щурится, нежный и помятый в своей черной футболке для сна. Его руки обнажены, лицо омрачено глубокой тревогой. Нигде нет крови. Он дышит ровно и спокойно. Руки Нила дрожат, словно мотыльки, когда он ощупывает тело Эндрю, задирая ему футболку и проводя ладонями по груди, касаясь лица кончиками пальцев. Подсознание вновь показывает ему личинок, выползающих из-под нижней губы Эндрю, и он крепко зажмуривается, пытаясь прогнать эти образы, но внезапно ощущает новый рвотный позыв. Тяжелая рука Эндрю ложится ему на затылок. — Открой глаза, — требует он. Нил распахивает их, неуверенно оглядываясь вокруг. — Оставайся со мной. Что бы ты там ни увидел… — он постукивает двумя пальцами по виску Нила, — …это не по-настоящему. Повтори. — Это не по-настоящему, — выдавливает Нил. Эндрю мычит и вновь притягивает его к себе, скользя теплой ладонью ему под футболку и медленно поглаживая по спине. У Нила перехватывает дыхание. Он вздрагивает и утыкается лбом в ключицу Эндрю. Он пытается успокоиться — позволить облегчению пропитать его до костей, — но это трудно. Его тело сходит с ума так же стремительно, как и мозг. Конечности затекли и покалывают, голова пульсирует в такт бешеному сердцебиению. Каждая его частичка ощущается невероятно, мучительно тяжелой. Ему кажется, что грудная клетка вот-вот сожмется и раздавит все жизненно важные органы. Какое-то время они стоят в таком положении, пока Нил не начинает дышать хотя бы с каким-то подобием ритма. Но Эндрю, похоже, не удовлетворен — он отодвигается, нахмурившись, и обхватывает дрожащие пальцы Нила своими. Он сканирует Нила взглядом и вздыхает. — Пойду принесу тебе воды, — решает он и сжимает его руки, посылая вверх к запястьям вспышки неприятного покалывания. Паника, словно едкая желчь, подступает к горлу. — Нет, — быстро и неуклюже отвечает Нил. И добавляет: — Я с тобой. Эндрю колеблется, поднимая бровь. — Сможешь идти? Если это означает не выпускать Эндрю из поля зрения, значит да. Эндрю поддерживает его за бедра, и он соскальзывает со столика, пытаясь встать на плиточный пол. Ноги затекли и покалывают, колени дрожат, но когда Эндрю медленно убирает руки, Нил продолжает стоять прямо. — Хорошо, — тянет Эндрю, соглашаясь. Он обнимает Нила за талию, и вместе они бредут на кухню. Должно быть, Нил отключился всего на несколько часов, но его неудачная попытка поспать, похоже, открыла все шлюзы. Теперь, когда его тело распробовало сон, оно бунтует и цепляется за него, каждую секунду грозя вновь утянуть Нила в бессознательное состояние. Они идут, и знакомые интерьеры спальни и гостиной проплывают перед ним в гулком, тягучем, как сироп, тумане. Каждый раз, когда он моргает, ему приходится прилагать огромные усилия, чтобы снова открыть глаза. В этих абсурдных попытках он теряет ощущение времени — кажется, что он на доли секунд выпадает из реальности. Зрение то затуманивается, то возвращается вновь. Он моргает, и вот уже стоит у холодильника, наблюдая, как Эндрю наливает стакан воды со льдом. Он отрешен, голова кружится, и это пугает — он пытается сглотнуть нарастающую изнутри жгучую панику, пульсирующую в венах. Голова кажется пиздец какой тяжелой. Сердце колотится. Кубики льда падают в стакан с механическим жужжанием и стуком, а затем холодная волна оцепенения пронзает все его тело, и он больше не чувствует рук Эндрю на своей талии. Перед глазами все сереет, будто он видит помехи. Какие-то спиралевидные фигуры пляшут там, где должен стоять холодильник. Он пытается сдвинуть с места потяжелевший язык, позвать Эндрю по имени, но не успевает, и реальность ускользает… Нил моргает, и вот Эндрю грубо подхватывает его под мышки, удерживая от падения. — Блядь, — выдыхает Нил. У него адски кружится голова, и он не в силах хоть как-то помочь Эндрю опустить себя на пол и прислонить спиной к шкафам. Эндрю сгибает Нилу колени и прижимает их к груди, а потом опускает на них его голову. — Сиди так, — требует Эндрю ледяным тоном. Одной рукой он крепко держит Нила за мякоть плеча, а другой обхватывает его лодыжку, как тиски. Единственные точки соприкосновения, связывающие Нила с реальностью. — Блядь, — снова всхлипывает Нил. Приходя в сознание, его тело выбрасывает адреналин и начинает гореть. Сердце бешено колотится в груди, легкие болят. Он пытается сказать что-то еще, но получается лишь тихий стон. — Боже, — бормочет Эндрю, скользя рукой к лопаткам Нила. — Ладно. Спокойно. Ты упал в обморок. Все нормально. Нил тяжело дышит, опускаясь лбом на собственные горячие колени. Это вообще не нормально. Это пиздец как пугает. Он теряет контроль над своим телом, словно оно выключается — словно оно пытается силой повалить его в сон, и побеждает. Словно он вот-вот вырубится, и тогда Эндрю умрет, снова умрет миллионом жестоких способов. Нил больше не может. Перед глазами стоят личинки, кровь, кишки, мозги, желчь — и плодовые мушки. Целые тучи ебаных плодовых мушек. Он поднимается с колен. Широко раскрывает глаза, отгоняя видения. Голова начинает кружиться от смены позы, и он наклоняется над деревянным полом, вновь ощущая рвотный позыв. Ничего не выходит. Он откидывает голову на шкафчик, тяжело и влажно дыша. Эндрю наблюдает за ним с серьезным лицом, поглаживая его пальцами по лопаткам в попытках успокоить. Стакан, который он наполнил, лежит на полу, разбитый вдребезги. Подтаявшие кубики льда плавают в маленьких лужицах вместе с битым стеклом. Нил не слышал, как он разбился. Он вздрагивает и подносит руки к лицу, пытаясь протереть глаза, содрать с них образ мертвого Эндрю. Щеки начинают полыхать, кожа чешется и становится в семь раз сильнее стянутой. Он пытается избавиться от этого ощущения, но ему некуда деться. Голова с громким стуком ударяется о шкафчик за спиной, и он стонет. Эндрю ловит пальцы Нила, которыми тот отчаянно трет глаза. Он берет его руку и осторожно, медленно отводит от лица. Заменяет руки Нила своими — бережно обхватывает его щеку, горячую и влажную. — Прекрати, — бормочет он. — Прекрати, Нил. Успокойся. Нил яростно трясет головой, исступленно моргая. Между ушами один сплошной белый шум. — Эндрю, — хрипит он, неуклюже выговаривая имя, которое произносил не меньше, чем миллион раз. — Я здесь, — заверяет Эндрю и берет Нила за подбородок, поднимая его лицо. — Я с тобой. Успокойся. Нил не может успокоиться. Яркие, неоново-белые образы появляются сразу же, стоит ему закрыть глаза. Тело Нила — пожар, и он дымом взмывает в небо. — Эндрю, — зовет он, задыхаясь. — Нил, — тут же отвечает Эндрю твердым и обеспокоенным тоном. — Что с тобой? Что происходит у тебя в голове, Абрам? И Нил знает — знает, что не должен ничего рассказывать Эндрю. Он яростно кусает язык, чтобы не заговорить, — но, едва закрыв глаза, он снова видит реки крови. Он тяжело дышит и сотрясается, будто плачет; он всхлипывает без слез, как новорожденный, и его лицо горит. — Абрам, — требует Эндрю. — Абрам. Скажи мне, что происходит. И Нил знает, что не должен ничего рассказывать Эндрю, но, лихорадочно вдыхая, не может сдержаться. — Ты все время умираешь, — хрипит он. Признание звучит как погребальный колокол. Эти сны были предупреждением, и теперь они сбудутся — сбудутся потому, что Нил не смог удержать их внутри. С Эндрю случится что-то ужасное, и Нилу придется смотреть на это, правда на сей раз он не проснется. Он снова откидывает голову назад. Паника мешает думать, но рука Эндрю обхватывает его затылок быстрее, чем он успевает удариться. Нил, блядь, не может вдохнуть. И вновь все плывет перед глазами, превращаясь в помехи. Нил теряет ощущение времени — всего лишь миг, и вот он уже прижат к груди Эндрю, лицом и челюстью прямо к бицепсу, а сильные руки Эндрю крепко держат его за плечи. Тяжелый, заземляющий вес. — Дыши, — снова велит Эндрю. — Дыши. Крепкое тело Эндрю в непосредственной близости облегчает ситуацию — он делает несколько быстрых, влажных вдохов и сильнее прижимается ухом к груди Эндрю, пока не начинает слышать его сердцебиение. Прекрасный, размеренный ритм, как и всегда. Нил воображает, как от каждого удара пульсируют артерии и камеры. Все кровеносные сосуды и синапсы целы, они там, у него в груди, где им и положено быть. Наконец, легкие Нила наполняет долгожданный полноценный вдох. Он чувствует, как Эндрю вздыхает под ним. Слышит, как работают его легкие. — Ох, Нил, — бормочет Эндрю. — Что же нам с тобой делать? Нил сглатывает между болезненными вдохами и вцепляется пальцами в его футболку. — Прости, — выдавливает он. Эндрю мотает головой, прижимаясь губами к волосам Нила. И снова вздыхает. — Заткнись, — говорит он. — Держись за меня. Нил тянется, пытаясь обхватить Эндрю за шею дрожащими руками, пока тот поднимает его, придерживая за бедра. Нил закрывает глаза, чтобы унять усилившееся головокружение, и медленно дышит через нос. Когда он вновь открывает глаза, то обнаруживает, что Эндрю уже усадил его на диван, а сам стоит перед ним на коленях. Он кладет теплую руку Нилу на бедро, а другой рукой придерживает его за подбородок. Его пальцы грубые и неумолимые. Настойчивые. — Посмотри мне в глаза, — требует он. Нил смотрит. Даже в размытой дымке цвет глаз Эндрю все такой же знакомый и замысловатый. Многослойный оттенок светло-карего. Сейчас они смотрят на Нила, и только на него. Смотрят предельно серьезно. — Я жив, — заявляет он. — Я здесь, рядом с тобой. Я дышу. Я в безопасности. Мы оба в безопасности. Эндрю берет одну из рук Нила и кладет ладонью себе на грудь, чтобы дать почувствовать свое сердцебиение. А затем накрывает его руку своей, так что каждый удар его сердца теперь отдается в их переплетенных ладонях. — Что бы ты ни видел и о чем бы ты ни думал, это не по-настоящему, — говорит Эндрю. — То, что тебе снится, — это всего лишь сны. Они не сбудутся. Обещаю. Нил сглатывает и чувствует привкус крови. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — невнятно произносит он. Лицо Эндрю приобретает странное выражение. Его рука сжимает руку Нила еще крепче. — Я не умираю, Абрам, — отрезает тот. — Мне нужно, чтобы ты попытался мне поверить. Я понимаю, что это трудно. Я понимаю, что тебе страшно, и ты до смерти устал, но я в безопасности. Все хорошо. Мы со всем разберемся. Слышишь? Нил неуклюже кивает. Сердце Эндрю бьется у него под ладонью. — Я хоть раз тебе лгал? — спрашивает Эндрю, пристально глядя на него ореховыми радужками. — Нет, — хрипит Нил. — Ладно. Хорошо, — хмыкает Эндрю, кивая. Он немного придвигается ближе и тяжело вздыхает. — Аптека откроется только в восемь, — говорит Эндрю. — Сейчас три с лишним часа утра. Я позвоню Би, а потом сразу же схожу за твоими таблетками, как только смогу. Согласен? Нил слишком растерян и устал, чтобы полностью понять смысл этих фраз. Все они звучат как бессмысленная путаница из слов. Но он доверяет Эндрю, поэтому кивает. — Хорошо, — говорит Эндрю. Он прикладывает руку Нила к своему сердцу, и они сидят так еще некоторое время, вместе ощущая его биение. Где-то на пятидесятом ударе Нил сглатывает слюну, которая наполняет его рот. — Прости, — снова выдавливает он. Эндрю вздыхает. Словно что-то внутри него расслабляется, выпуская часть напряжения. — Перестань так говорить, — бормочет он. — Я не хочу этого слышать. Он протягивает руку, чтобы провести пальцами по мягким волосам у Нила на затылке, и на секунду замирает. Он смотрит на Нила — на каждую его сжатую, бледную, дрожащую часть тела — словно на нечто ужасно ценное. Его лоб нахмурен. Нил потянулся бы и разгладил морщины большим пальцем, если бы его руки не были такими чертовски тяжелыми. Какое-то время спустя он все же находит в себе силы попытаться. С трудом поднимает руку и нежно дотрагивается до лица Эндрю. Гладит кожу дрожащей рукой, поднимаясь ко лбу. Большой палец скользит по маленькой ложбинке между бровями, а Эндрю все это время наблюдает за ним, и его глаза сияют чем-то тяжелым и непонятным в приглушенном свете их безопасной квартиры. Морщины на лбу тают под прикосновением Нила. Но тут рука становится слишком тяжелой и опускается. — Я устал, — признаётся Нил. Эндрю издает тихое горловое мычание и наклоняется вперед, слегка касаясь губами виска Нила. — Я знаю.

* * *

У них есть пять часов до открытия аптеки — срок, который кажется Нилу до того нелепым и неопределенным, что не укладывается в голове. Эндрю, скорее всего, понимает, что для Нила этот отрезок времени слишком велик. Поэтому принимает решение за них обоих — берет контроль и бразды правления обратно в свои гораздо более уравновешенные, гораздо более умелые руки. Нил снова теряет ощущение времени, пока, наконец-то, каким-то образом, на экране телевизора не начинается матч по экси — кажется, с выключенным звуком, чтобы Нил продолжал слушать дыхание Эндрю в тишине, — и Эндрю лежит рядом с ним на диване. Мерцающий экран телевизора — единственный источник света в темной гостиной. Твердое плечо Эндрю давит ему на щеку. Руки Нила, лежащие на коленях, сжаты в кулаки — он впивается тупыми ногтями в ладони всякий раз, когда начинает засыпать. В конце концов, Эндрю отклеивается от Нила и встает с дивана. Он тихо бормочет объяснения и успокаивающие слова: на кухне остались осколки стекла, которые надо убрать, ведь он не хочет, чтобы кошки до них добрались. Нил тоже не хочет. Уходя, Эндрю приподнимает Нила за подбородок и внимательно смотрит ему в глаза. Его взгляд говорит: «Не паникуй», и «Я здесь», а затем он уходит, и Нил смотрит ему вслед. Через несколько мгновений он возвращается, держа в руках новый стакан только что налитой воды, и ее прохлада обжигает Нилу горло. Он снова садится, Нил льнет к нему, и проходит еще какое-то время. В конце концов, Эндрю тянется за телефоном и набирает номер, который, должно быть, принадлежит Би. Разговор между ними тихий и неразборчивый, даже несмотря на то, как близко к ушам Нила он звучит. Нил различает бормотание Би, почти извиняющийся тон Эндрю, и просто слушает. Слушает его дыхание. То, как его губы очерчивают слова знакомым образом. Тихий писк телефона, уведомляющий о завершении разговора. Все звуки кажутся зыбкими и невнятными, словно из-под толщи воды, но все же он их слышит. Он улавливает каждый из них, и все глубже, все сильнее впивается пальцами в ладони, упрямо и болезненно. Наконец, восходит солнце. В последнее время Нилу стал особенно привычным вид из окна перед рассветом. Ночь в городе никогда не бывает абсолютно темной — даже на одном из самых высоких этажей, где располагается их квартира, небо вверху словно окутано ореолом и переливается мерцающим светом, а внизу горят уличные фонари. Когда предрассветный сумрак вступает в свои права, эта неполная тьма приобретает серо-черный оттенок, а затем переходит в унылый серый. Постепенно небо начинают пронизывать желтые и бледно-голубые всполохи, и солнце медленно и неизбежно поднимается над городом. Утро выдалось облачным, и Нил наблюдает, как солнце прячется за низко висящими облаками почти сразу же, как только появляется на горизонте. По телевизору идет запись матча с национального чемпионата, который проходил пару лет назад. «Гадюки» ведут 2:0. С улицы под окнами сигналит машина. Эндрю выводит Нила из оцепенения, придвинувшись ближе и касаясь носом его волос. — Эй, — тихо шепчет он на ухо. — Ты еще со мной? Нил сглатывает пустоту в горле, чувствуя себя потерянным и оторванным от собственного тела. — Да, — отвечает он. — Да? — Эндрю целует ушную раковину, мягкую кожу позади нее. — Да. — Я тебе не верю, — говорит Эндрю. — Будь со мной больше. — Мм, — соглашается Нил. Он пытается — пытается сфокусировать взгляд, царапает ногтями отметины на руках. Это срабатывает, хоть и не сразу, и Нил возвращается в свое тело с лучами солнца. Эндрю касается рукой его груди, поглаживая ключицы круговыми движениями. Нилу хочется знать, чувствует ли тот жужжание под своей рукой, прямо здесь, у Нила под кожей — эти кишащие полчища толстых плодовых мушек. Чувствует ли он запах крови у Нила в голове, который витает между ними, словно слабый шепот железа. Если даже чувствует, то не показывает виду. Его ладонь неуклонно скользит туда-сюда по груди Нила. Нил вздыхает, расслабленный и измученный, а затем Эндрю меняет позу, чтобы достать телефон и посмотреть, который час. — Семь тридцать, — шепчет он Нилу, когда экран загорается. — Хорошо, — бормочет Нил. Эндрю наклоняется, чтобы взять руку Нила, и никак не комментирует неглубокие полукружья следов на ладонях, где ногти целенаправленно впивались в кожу; он небрежно проводит пальцем по красным отметинам. — Мне скоро надо будет идти, — продолжает Эндрю. — Можешь поехать со мной или побыть дома. Что скажешь? Нил открывает рот и снова закрывает его. Он слишком устал, чтобы принимать решения. Кажется, Эндрю это понимает. — Я не думаю, что у тебя есть силы дойти до гаража и обратно, — констатирует Эндрю. — И я думаю, что в машине у тебя может закружиться голова и начаться приступ тревоги. Но я оставлю тебя одного только в том случае, если тебе будет комфортно — если ты думаешь, что сможешь держать себя в руках. Нил смотрит на их переплетенные руки. Эндрю давит большим пальцем на ранки у него на ладони, и это жжение помогает ему оставаться в реальности. — Что скажешь, Нил? — спрашивает Эндрю. Нил думает, что Эндрю прав. Хоть ему и не хочется оставаться одному, он не собирается заставлять Эндрю тащить его к машине. К тому же, после того, как они просидели здесь несколько часов, Нилу стало немного лучше. И пускай его тело и мозг не могут стряхнуть с себя эту парализующую, всепоглощающую тревогу, более адекватная часть Нила верит Эндрю. Эндрю, который сказал ему, что все в порядке — что он в безопасности. Полагаться на логику Эндрю всегда намного проще, чем на свою собственную. А страх преодолевается намного легче, когда светит солнце. — Иди без меня, — бормочет он через секунду. — Ладно, — соглашается Эндрю. Он снова сгибает пальцы Нила и сжимает его руку. Они сидят так еще несколько минут, а затем Эндрю встает, отодвигая голову Нила от своего плеча. Он начинает бродить по дому — засовывает ноги в теннисные кроссовки Нила, хватает со стола ключи от машины, заходит в спальню и возвращается с телефоном Нила в руке. А затем снова опускается перед Нилом на колени с предельно серьезным выражением лица. — Слушай меня внимательно, — заявляет он. — Если ты что-то почувствуешь — если тебе станет плохо, если тебя затошнит или ты поймешь, что сейчас упадешь в обморок — мне нужно, чтобы ты мне позвонил. — Он протягивает Нилу его собственный телефон, на экране которого уже отображается контакт Эндрю. — Не вставай с этого дивана, что бы ни случилось. Ты понял? Нил сглатывает и кивает. — Да, — отвечает он. Эндрю сканирует взглядом его лицо. — Обещай мне. — Обещаю, — говорит Нил. Лицо Эндрю сморщено от напряжения и чего-то похожего на боль. Он подносит большой палец ко лбу Нила, погладив бровь, и тут же убирает руку. — Я пошел. Меня не будет минут двадцать. Может, меньше. Хорошо? — Хорошо, — соглашается Нил. И Эндрю уходит. Похоже, этот факт нравится ему не больше, чем Нилу. Кинув напоследок долгий взгляд, он захлопывает за собой входную дверь. Нил медленно дышит, сидя в одиночестве. Он считает каждый вдох через нос и каждый выдох из приоткрытых губ. Он подавляет тревогу и откидывает голову на спинку дивана, снова глядя в окно. Кажется, сегодня будет дождь. Несмотря на привычно-яркий рассвет, облака начинают темнеть и медленно ползут по небу, отбрасывая тени на улицы и в окна их квартиры. Когда в Джорджии идет дождь, он идет по-настоящему — потоки воды, как из ведра, напоминают ему о ливнях Южной Каролины. Тех, что затапливают все вокруг. Он надеется, что такого сильного дождя не будет, а может, не будет никакого. На секунду он представляет Эндрю за рулем машины под проливным дождем, и его охватывает такой сильный ужас, что он тут же отказывается об этом думать. Он таращится в окно и изо всех сил старается выключить все мысли до единой. Но это не помогает, и он пытается вспомнить то, что сказал Эндрю и сосредоточиться на этом: на нежном, но твердом тембре его голоса и на знакомой манере, с которой он тянет гласные. Я в безопасности. Я жив. Я здесь, с тобой. Нил дышит сквозь дикий страх, который постепенно утихает. То, что тебе снится, — всего лишь сны. Они не сбудутся. Он прокручивает эти слова в голове снова и снова, как безмолвную мантру, заикаясь и запинаясь на слогах даже про себя. Дурманящий ступор и неприятное, тяжелое головокружение мешают сосредоточиться — он смотрит на небо сквозь пелену в глазах и запоздало шевелит губами в такт голосу Эндрю в своей голове. Облака плывут. Сгущаются, бесформенные и серые. Ужасно быстро, вообще-то, — сколько прошло времени с тех пор, как ушел Эндрю? Время для Нила сейчас ничего не значит. Погода портится, и в квартире становится темнее. По комнате начинают ползти странные тени. Тени — интересное явление: они растягивают и искажают все вокруг, делая из знакомых картинок запутанные и пугающие. Они превращают формы и цвета в нечто мрачное и непостижимое. В нечто гораздо более зловещее. В углу гостиной стоит кресло, на которое наброшен плед. По крайней мере, так было, когда Нил в последний раз туда смотрел. Теперь, среди теней, Нил видит краем глаза этот плед, и все переворачивается с ног на голову. Становится каким-то не таким. Темный кусок ткани, который еще пару минут назад казался таким безобидным и невинным, теперь — мертвое тело. Труп. Труп Эндрю, чей же еще — окоченевший, застывший в кресле, одетый в черное, с опухшим бледным лицом, безучастно смотрящим вверх из-под ткани. Сдавленно застонав, Нил отводит взгляд, сжимая кулаками обивку дивана. Он опять смотрит в окно, пытаясь сместить фокус внимания, переключиться хотя бы на плывущие облака. Но Нил знает, как выглядит мертвое тело. Нил — да поможет ему Бог — знает, как выглядит мертвое тело. Его периферическое зрение выхватывает вязкие очертания кресла и трупа Эндрю в нем. Тот злобно ухмыляется. Устрашающе. Неотвратимо. Нил полностью замирает и давится слюной, накопившейся во рту. Он пытается, пытается сохранить рассудок, но труп Эндрю сидит прямо здесь, слева от него — ухмыляющийся, насмехающийся, мертвый. Заставляя себя смотреть в окно, Нил видит боковым зрением, как тени в комнате сгущаются и искажают все вокруг с каждой минутой. Узор на ковре тоже темнеет и меняется, пока мертвый Эндрю не оказывается и там — стекает на пол густым пятном крови. Таращится на Нила. А в углу гостиной, где шторы соприкасаются со стеной, тени плывут и растягиваются, рисуя Эндрю висящим с потолка за шею. Фиолетовым, задушенным, смотрящим прямо на него. — Нет, — лихорадочно выдыхает Нил. — Нет. Он отчаянно зажмуривает глаза, но и там видит мертвого Эндрю. Его волосы слиплись, покрытые сгустками темно-бордовой крови… Нил резко открывает глаза. Трупы Эндрю, разбросанные по комнате, преследуют его отовсюду. Он не может спрятаться — не может двигаться, не может смотреть куда-то еще, кроме как перед собой, из-за парализующего страха, что если он начнет смотреть по сторонам, то встретится взглядом с мертвым лицом Эндрю. Не может зажмуриться, потому что под закрытыми веками увидит то же самое. И где-то глубоко внутри он понимает, что Эндрю жив и его нет в этой комнате — но именно сейчас не может этого осознать. Мертвый Эндрю на полу на ковре. И на кресле. И в углу гостиной. Сердце Нила бешено колотится в груди. Оно отчаянно трепыхается о стенки грудной клетки, дыхание учащается, перед глазами все плывет от паники. Как бы ни было больно и страшно, он пытается вспомнить голос Эндрю; логику Эндрю, уверенную и успокаивающую. Он держит в памяти тот факт, что он не спал несколько дней, что ему страшно, из-за чего он не может мыслить здраво. Эндрю в порядке. Эндрю в десяти милях отсюда, в центре города, в аптеке. Эндрю… Безжизненный и посиневший, он судорожно дергается, и у него изо рта идет пена… — Нет, — вновь бормочет Нил, выдавливая жалкий, болезненный выдох. — Нет, нет. Пожалуйста. Он с трудом открывает глаза, не понимая, когда и как успел закрыть их. Гостиная вертится вокруг него, и он откидывает голову на подлокотник дивана, отчаянно устремляя взгляд в потолок. Сердце барабанит в груди. Это единственное, что он слышит. Кровь шумит в голове, ужас сдавливает горло, и он задыхается — ему не хватает воздуха, но он так пиздецки напуган и так переполнен страшной, острой скорбью, что даже не замечает этого. Потолочный вентилятор над ним выписывает пьяные, бессмысленные круги. Комната словно тает вокруг него. Эндрю мертв. Эндрю мертв, и он повсюду, и Нил тоже одной ногой в могиле, рыдающий и кашляющий кровью. И тут, где-то среди бурлящего, ослепляющего ужаса, он различает тихое жужжание. Поначалу его невозможно отличить от непрерывного покалывания под кожей и монотонного белого шума в голове. Но кончиками пальцев и кожей живота он чувствует какую-то вибрацию. Он с трудом наклоняет голову и видит собственный телефон, все еще наполовину сжатый в руке. Он совсем забыл о его существовании. Ему кто-то звонит. В верхней части экрана высвечивается имя Эндрю. Нил яростно кусает язык, от чего рот наполняется кровью. Он задерживает дыхание — то жалкое, несчастное количество воздуха, которое еще осталось в легких. Эндрю не может ему звонить, потому что Эндрю мертв. И все же Нил неуклюжими, онемевшими пальцами нажимает «ответить». Тихий, невыразительный гудок говорит о том, что звонок соединился. — Только что забрал твои лекарства, — спокойно сообщает в трубку его муж. — Ты там живой? Голос Эндрю врезается в Нила, как грузовик. Он привстает на диване, мышцы сводит судорогой. Облегчение, словно раскаленная липкая магма, разливается по венам. — Нил? — спрашивает Эндрю. И повторяет, более настойчиво: — Нил? Ему удается разжать зубы, освобождая из-под них язык, и сделать вдох. В горле стоит ком, мешающий произнести имя Эндрю вслух, поэтому из онемевших губ Нила вырываются лишь отрывистые, невнятные гласные, похожие на молитву. Эндрю тихо и злобно ругается в трубку. А потом говорит громче: — Просто слушай мой голос, Абрам. Ты меня слышишь? У Нила изо рта капает кровь. Эндрю — это единственное, что он может слышать. — Абрам, — твердо произносит Эндрю. — Мне нужно, чтобы ты подал какой-нибудь знак. Мне нужно убедиться, что с тобой все в порядке. У Нила изо рта капает кровь, но каким-то образом у него получается обрести голос. — Эндрю, — выдавливает он. Эндрю выдыхает. — Эй. Я здесь, Нил. Я тебя слышу. Нил утыкается лбом в спинку дивана и так сильно сжимает телефон, что металлический корпус скрипит. Каждый вдох дается ему через боль. Он гипнотизирует взглядом обивку дивана прямо перед собой — переплетения нитей, крошечные узоры и цвета. Он не отводит взгляд и не закрывает глаза. Его сковывает страх. — Приезжай домой, — тихо умоляет он. — Эндрю, пожалуйста. Пожалуйста. Ему слышно, как на том конце линии несколько раз подряд сигналит чья-то машина. Эндрю вновь бормочет проклятия себе под нос. — Я скоро буду дома. Обещаю. Я еду к тебе. И пускай его голос резок и агрессивен, но сама фраза — нет, и Нил цепляется за нее изо всех сил. — Я в восьми минутах от дома, — говорит ему Эндрю. — Даже меньше. Понял? — Понял, — беспомощно хрипит Нил. Он случайно отводит взгляд от дивана и так резко вздрагивает, что ударяет телефоном по лицу. Смутный, наполовину стертый из памяти образ мертвого тела Эндрю, лежащего в кресле, маячит у него за спиной. Не дает нормально дышать. Он сглатывает кровь, сочащуюся из языка. — Эндрю. — Абрам, — отзывается Эндрю. — Я схожу с ума, — говорит Нил. Ногтем дрожащего мизинца он проводит по обивке дивана, касаясь каждой мельчайшей складки. — Кажется, я схожу с ума. — Вовсе нет, — так легко и уверенно возражает Эндрю. — Ты устал. Ты напуган. Вот и все. Нил стискивает зубы. — Я… — выдыхает он дрожащим голосом. — Я… у меня видения, — признаётся он. — Ладно, — спокойно соглашается Эндрю. — Прямо сейчас? — Ммм. — Закрой глаза и не открывай, пока я не приеду, — велит ему Эндрю размеренным, ровным тоном. На заднем плане раздается еще один гудок. Нил тут же трясет головой. — Я не могу. — Во рту пересыхает. — Не могу. Эндрю не настаивает. — Тогда постарайся не смотреть на то, что видишь. Этого не существует. В квартире никого, кроме кошек. Они с тобой? Нил хмурится. — Не знаю, — отвечает он. — Не могу посмотреть. — Куда ты сейчас смотришь? — спрашивает Эндрю. — На спинку дивана, — отвечает Нил. — Вот и хорошо. Не отводи взгляд, пока я не вернусь, понял? Нил кивает, хотя Эндрю этого не видит. Он хочет сказать: мне просто пиздец как страшно. Но не говорит. — Попробуй подумать о чем-нибудь другом, — говорит ему Эндрю. — Отвлекись от этого. Если сможешь. Нил теребит диван онемевшими пальцами. — Я… я не знаю, о чем. Эндрю хмыкает и на секунду замолкает. — Помнишь нашу первую Олимпиаду? — раздается его успокаивающий монотонный голос после недолгой паузы. Разумеется, Нил помнит. Это одно из его любимых воспоминаний, но сейчас эти образы и краски мелькают и ускользают от него, расплываясь, словно обрывки сна. — Да, — все же отвечает Нил. Он напрягает мозг, и наконец воспоминание вспыхивает фрагментами у него в голове. Гул толпы на трибунах, похожий на белый шум. Потный, сильный и прекрасный Эндрю рядом с ним. Блестящий плексиглас за его плечами. — Помнишь, что я тебе сказал, — начинает Эндрю, — когда прозвучал финальный свисток? Помнишь? Нил пытается вспомнить. Все так быстро ускользает. — Ты сказал: Абрам, — говорит Нил. Нилу тогда казалось, что этого уже достаточно — просто его имя, его настоящее имя, произнесенное покрасневшими от адреналина губами Эндрю. Но сейчас Эндрю фыркает, как будто Нил тупит. — Что еще? — сухо спрашивает он. — Ты сказал: я люблю тебя, — вспоминает Нил. Голос Эндрю был единственным, что слышал Нил, несмотря на рев стадиона. — Угу, — соглашается Эндрю. — И что ты мне ответил? Он помнит это безгранично яркое и громкое чувство в груди; помнит, как Эндрю прижимался губами прямо к его уху. Он тогда ответил, словно даже не слышал, что сказал ему Эндрю: — Мы только что выиграли олимпийское золото. Где-то на фоне слышно, как хлопает дверца машины. — Угу, — вновь соглашается Эндрю. Нил с трудом сглатывает. Поток мыслей захлестывает его, душит, бьет, как штормовой прибой. Внезапно он чувствует себя таким измотанным, что кажется, будто он вот-вот растает и прольется сквозь диван — голос Эндрю звучит так знакомо и безопасно, что облегчение пробегает по спине покалывающей волной. Внезапно он понимает, что слишком много раз видел, как умирает Эндрю, и не может не сказать ему то же самое в ответ. — Я люблю тебя, Эндрю, — говорит он в трубку. Тихо, тяжело, отчаянно. — Я знаю, — спокойно отвечает Эндрю. И добавляет: — Я дома. Связь обрывается. Нил роняет телефон и с трудом поднимается с дивана, когда входная дверь с шумом распахивается. Не успевает он встать на ноги, как Эндрю уже вбегает в гостиную — Нил делает полшага вперед, и они падают друг другу в объятия. Эндрю прижимает Нила к своей груди, почти до боли стискивая его плечи. Нил зарывается своим горячим, онемевшим лицом в шею Эндрю и просто дышит. — Эндрю, — выдыхает он. Имя мужа на языке ощущается как священное писание. Крепкое тело Эндрю, прижатое к его собственному, дарит почти невыносимое облегчение. Его твердые, жесткие углы — его знакомая, мягкая, светлая сила. Нил мог бы опуститься на колени прямо здесь, в гостиной, и начать молиться. — Нил, — отвечает Эндрю. В его низком хриплом голосе тоже слышится облегчение. Теперь, когда он ближе, Нил чувствует странную, напряженную нотку в каждом слоге. — Я здесь, — говорит он. — Я с тобой.

* * *

Меньше чем через десять минут Нил опять сидит на диване — только на этот раз Эндрю избавил его от всех призраков. Верхний свет в гостиной слепит глаза, но, по крайней мере, теней больше нет. Плед убран с кресла и куда-то спрятан. Эндрю сосредоточенно прошелся по комнате, шурша шторами и перепутывая ногами узоры на ковре, после чего всё, что Нил видел зловещим и искаженным, вернулось в свою обычную, безобидную форму. Все намного проще, когда Эндрю здесь. Сейчас Эндрю стоит на кухне — точнее, между гостиной и кухонным уголком, чтобы одновременно пользоваться столешницей и при этом оставаться у Нила на виду. Нил благодарен за это и с жадностью смотрит на него. Он впитывает глазами Эндрю, почти не моргая, обводит взглядом его силуэт, одетый в мятую свободную футболку и спортивные шорты. На нем очки, а волосы растрепаны. Освещение на кухне заставляет его пушистые волосы сиять, словно нимб. Ему это идет, думает Нил. Нил не может оторвать от него взгляд. Не удивительно, но Нил боится, что если отвернется хоть на секунду, то Эндрю ускользнет сквозь пальцы, как песок. Он внимательно наблюдает, как его муж роется в бумажном пакете, который принес из аптеки, и достает оттуда два маленьких пузырька с лекарствами. Он по очереди подносит их к свету и, прищурившись, читает этикетки, потирая одну ногу ступней, одетой в носок. Наконец он со щелчком откручивает крышки, высыпает по одной капсуле из каждого пузырька себе на ладонь и идет к Нилу, захватив запотевшую бутылку воды. — Что ж, — говорит он мучительно-спокойным тоном, прикладывая холодную бутылку к ноге Нила. — Два препарата — антипсихотик и седативное. Те же самые, что ты принимал в колледже. Готов? Нил сглатывает. Его взгляд по-прежнему прикован к Эндрю, когда тот садится на диван рядом с ним. Его карие глаза с легкостью встречают взгляд Нила. У него в ладони две капсулы, белые и безобидные. — Нет, — честно отвечает Нил. Не то чтобы у него есть выбор. Мутная усталость давит, как тяжелая и мучительная ноша. Он скоро заснет, с таблетками или без, и они оба знают, в каком случае все пройдет легче. Эндрю медленно кивает. Нил знает, что он чувствует его страх, словно нечто физическое между ними — жесткое, напряженное и непреодолимое. Он протягивает свободную руку, чтобы кончиками пальцев провести по спине Нила под лопатками. — Как ты хочешь это сделать? — спокойно спрашивает Эндрю. — Не знаю, — бормочет Нил. — Я не… я не хочу идти в кровать. Не хочу ложиться. Мы можем остаться тут? Я хочу… я хочу сделать вид, что ничего не происходит, — признаётся он. — В этом ты спец, — сухо бормочет Эндрю. Он не возражает, обнимая Нила за плечо и слегка притягивая. — Иди сюда. Наконец Нил прижимается к Эндрю, прислонившемуся к подлокотнику дивана. Это немного неудобно, ведь Нил на несколько сантиметров выше. Он поджимает ноги, чтобы уместиться в пространстве между коленями Эндрю, а Эндрю опирается подбородком на его макушку. Однако вскоре, немного повозившись, они принимают комфортное положение, и это до того приятно, что Нил хрипло стонет, укладывая голову на грудь Эндрю. Эндрю одной рукой обнимает Нила за спину. Другая лежит ладонью вверх между ними, а на ней — таблетки, покоящиеся в складках кожи. Словно подношение. — Бля, — бормочет Нил. Эндрю в ожидании подталкивает Нила в грудь. Таблетки покачиваются от движения. — Ну давай, — безжалостно говорит Эндрю. — Ты не убежишь от этого, кролик. Он прав. Нил решительно и резко берет бутылку с водой, которая застряла между их бедрами, и откручивает крышку. Он залпом выпивает таблетки. Холодная вода обжигает пищевод, и Нил морщится, когда его начинает неприятно мутить. Дрожащими пальцами он закручивает крышку обратно. Эндрю, так хорошо умеющий читать язык его тела, крепко прижимает ладонь к его рту. — Проглотил? — спрашивает он, уткнувшись Нилу в волосы. Нил кивает, и Эндрю придерживает Нила за подбородок. Нил медленно дышит носом и тяжело сглатывает. — Блядь, — снова бормочет Нил. Он почти чувствует, как таблетки тяжело оседают в желудке — распадаются, шипят, проникают в кровь. Постепенно вырубают его. Он пытается сглотнуть медный привкус страха, застрявший между зубами. — Не паникуй, — говорит ему Эндрю. Нил кивает и сжимает обоими кулаками футболку Эндрю. Ткань мнется и растягивается под его безжалостной хваткой. Подбородок Эндрю давит ему в макушку. — Я не могу опять смотреть, как ты умираешь, — почти умоляет он, прижимаясь губами к ключице Эндрю. Эндрю тихонько мычит. Нил чувствует, как вибрации его голоса эхом отдаются в собственном черепе — влетают в ухо и доходят до затылка. — Будем надеяться, — бормочет Эндрю, — что тебе не придется. Они сидят неподвижно, пока Нил не начинает терять над собой контроль. Он чувствует, как новое ощущение тянет его к себе — оно тяжелее, гуще и мрачнее, чем переутомление, мучившее его в последние дни. Он не может этому сопротивляться. Не может убежать. — Эндрю, — невнятно зовет он. Теплые пальцы мужа осторожно перебирают волосы на затылке повторяющимися движениями. Кажется, ему не страшно, так что, возможно, Нилу тоже не стоит бояться. — Я тут, Абрам, — отвечает Эндрю. — Ты засыпаешь. Это нормально. Зрение подергивается серой пленкой. Каждый раз, когда он моргает, в глазах пляшут спиралевидные фигуры. — Не уходи, — просит Нил, собрав последние крупицы сознания. Эндрю слегка тянет его за волосы. — Не уйду, — серьезно обещает он. — Я не отойду от тебя ни на шаг. Именно так все и происходит: восемь утра, Нил лежит, скрючившись у Эндрю на груди и прижимает ухо к его горлу, чтобы слышать тихое, отдаленное биение его сердца; везде в квартире включен свет, что не видеть ни одной лишней тени. Эндрю все еще в очках. Бутылка с холодной водой все еще капает конденсатом на их переплетенные ноги. Нил засыпает быстро и крепко, не успев моргнуть глазом.

* * *

Ему ничего не снится.