Нас привели домой

POV Автор — Ой, бля… — Настя растеряно вывернула пустые карманы джинс. Новые, а ее старые остались где-то на мансарде. Они ей вдруг очень понадобились.  — Что-то потеряла, Стейси? — спросил Худи, почесав бороду под маской. Его глаза сощурились, изучая ее движения рук, почему-то сейчас лишившиеся ловкости и плавности. Но он продолжил, не подавая виду. — Вечером шашель жарить будем, я в морозилке мясо видел.  — Ага, — она слушала его вполуха, оглядываясь по сторонам и пятясь назад. — Найду тебя потом по запаху... мяса.  *** Вспоминая дорогу до места забазирования Трендера, Настя добежала до развилки и свернула туда, где вдоль стены шли окна. За стеклом висела серо-зеленая каша из сосен, а на подоконнике кто‑то оставил жестяную банку с кисточками. Кисточки стояли щетиной вверх, кончики запеклись чем‑то темным. Наверное, засохшая гуашь — она отмахнулась, пробегая мимо.  Лестница на мансарду выросла перед ней внезапно, ступени пружинили под ее каблуками, отзываясь в коленях, а деревянные перила под ладонями оставляли микроскопические занозы в коже.  Наверху пахло согретой солнцем пылью, тканью и чем‑то сладким, вроде как приторными духами Victoria’s Secret. Помещение было тем же: рулоны ткани, свисающие с них отрезы, манекены без голов, воткнутые в них булавки, блеск металлических ножниц на столе. Но без людей это все выглядело уже не как «творческий бардак», а как экспозиция какого‑то странного жуткого музея. Свет из маленького окна под самой крышей падал косо, разрезая пространство на две половины.  — Юдашкин, ты тут? — позвала она в пустоту, хотя, если бы кто-то из безликих братьев там был, она бы сама заметила.  Под крышей что‑то перекатилось, может, мышь, может, кусок штукатурки.   Ее с Лизой грязные вещи валялись на старом кресле у стены. Настина сумка была раскрыта, молния наполовину расстегнута, как будто кто‑то в ней порылся и не особо скрывал этот факт. Ее кишки неприятно зашевелились внутри, но она подошла ближе и присела на корточки, коснувшись прохладной кожи сумки. Внутри все было на месте, кроме ее телефона: зарядка, скомканная косметичка. Пачка мятной жвачки, чек из 7-Eleven, билетик на автобус… И маленький пакетик в фольге на самом дне, затиснутый между пачкой сигарет и прокладкой.  Она схватила его сразу, как только увидела, и шумно вдохнула и выдохнула, — от напряжения она даже не заметила, что все это время задерживала дыхание. Развернула фольгу и проверила: прозрачный, с крошечными разноцветными таблетками внутри. Смайлики, цветочки, сердечки… — Не буду сейчас, — с досадой сказала себе какая‑то взрослая часть девушки. Она поднялась и сунула пакет во внутренний карман куртки, щелкнув заклепкой. Ее сердце перестало тарабанить в ушах и вернулось туда, где ему место — под грудную клетку. Уходя, она поймала свое отражение в том же мутном зеркале у стены. Волосы растрепаны, тушь чуть подплыла, рот приоткрыт. От этого вида уголки ее губ сами по себе чуть приподнялись. Совсем чуть‑чуть, пробно. *** С наступлением вечера дом становился как будто бы еще более жутким. Солнце садилось, деревянные панели глубже погружались в темноту, сквозняк стонал в швах вдоль стен, выходил и колыхал в углах под потолком и на полу скопившуюся паутину и пауков. Где‑то внизу все так же ходили люди и существа, для которых смерть — просто хобби.  Но теперь между этим и Настей снова лежал тонкий слой, состоявший всего из маленькой таблетки, надежно спрятанной в куртке. От одной только мысли ей стало легче дышать. ***  Главный зал когда‑то явно строили под светские приемы: высокий потолок с длинной хрустальной люстрой, спускающейся с него, большой журнальный столик, ковер с витиеватым орнаментом. Сейчас по этому ковру шлепали в грязных берцах и кроссовках; от парадной роскоши осталось только эхо. Столик, наверняка когда‑то накрывавшийся для чаепития из китайского фарфора, сейчас служил универсальной поверхностью «под все». На одном конце — горка пустых и полупустых бутылок из‑под пива и покрепче, потертости по лакированному дереву облезли и застыли, как новый узор.   Ближе к центру разложены те самые карты из комнаты девушек, уже заляпанные чем‑то липким, между ними — окурки, сломанные зубочистки, засохшее… что-то.  На другом конце — ножи, разобранный пистолет, тряпка, измазанная в мазуте. Они сидели и лежали здесь, как большевики на агиткартинке после штурма Зимнего: шинель на спинке кресла, сапоги на бархате, дым сигарет поднимается к высокому потолку с лепниной. Только вместо шинелей худи и куртки. Джефф развалился в кресле, явно не по росту, так что его грязные кеды торчали за краем подлокотника. Лицо с фингалом было освещено сверху мягким светом люстры, что превращало его не в монстра, а в какого‑то уставшего клоуна, отдыхающего в своем шатре после представления. Его цирковая собака хрипло посапывала под креслом. Он натирал кухонный нож сухой тряпкой, размазывая по лезвию чью-то алую кровь.  Полубоком к нему, уперевшись локтем в стол, сидел Бен. Он методично перебирал картриджи. Каждый раз, когда Джефф вдруг судорожно схихикивал, Смайли гавкал и выл, а Бен дергался, как от выстрела, и сбивался со счета.  — Тю, битый пиксель мне в...  Прокси сидели отдельно.  Тоби занял место на бархатном диване. Его плечо дергалось переодически. А коленка дергалась постоянно, в такт какому‑то внутреннему мотиву.   Перед ним на столике стояла тарелка с тем самым пересоленным супом — половина так и осталась нетронутой, алюминиевая ложка утонула в полупрозрачном бульоне.  Он время от времени вставлял какую-нибудь реплику в разговор Худи и Маски — и каждый раз это была либо подколка, либо комментарий, который подводил черту под чужой шуткой, делая ее в два раза обиднее. Худи сидел на краю дивана с сигаретой между пальцами, капюшон снят, маска сдвинута чуть выше рта. Тим напротив него на банкетке, сигарета зажата между губ, нога на ногу, на бедре какие-то чеки, счета. Он диктует, а Брайан записывает за ним в блокнот.  *** Вместо каминных часов на мраморной полке стояла очередная пепельница, переполненная до состояния маленькой башни из пепла и окурков. Камин, кстати, давно не топился. Теперь там лежали обугленные обломки чего‑то, что сначала было мебелью, а потом дровами — кое-где еще виднелись остатки резьбы, подгоревшая ткань, одинокая латунная ручка.   Сажа отпечаталась ладонями на мраморном обрамлении. На полу валялся чей-то масляный портрет с исчерканным маркером лицом, на котором кто‑то дорисовал жуткие надписи, бороду, усы...   Салли, как ни странно, тоже была здесь — на полу у дивана, с мишкой подмышкой.   Она заняла себе участок ковра, вокруг нее рассыпаны аккуратные кучки каких‑то бусин, отломанных пуговиц от чьих‑то мундиров и пиджаков, пара косточек. Она что‑то выстраивала на ковре, свой собственный маленький город или кладбище, не обращая внимания на взрослых, просто дающих ей иллюзию компании своим присутствием.  Откуда‑то из глубины зала тянуло остатками былой жизни: тяжелые шторы еще держали в себе запах дорогого парфюма, в трещинах паркета блестели мельчайшие осколки когда‑то цельного бокала, а хрусталь люстры ловил редкие искорки света и отражал их.  Но все это было как-то… не так. Даже при наличии здесь такого количества людей место казалось заброшенным.  — Привет, шлюхи! — послышался звонкой голос, скрип лестницы и стук каблуков.