Не эксплотируй мой мозг.. пожалуйста...

Ночь вступила в свои права, окрасив небо в густой, чернильный цвет, сквозь который кое-где пробивались робкие звезды. Уэнсдей Аддамс возвращалась домой после корпоратива, который был ей ненавистен до скрежета зубовного. Шампанское, которым ее напоил начальник отдела маркетинга (наивный человек, полагавший, что алкоголь способен развязать язык этой мрачной девушке), приятно шумело в голове, превращая острые углы реальности в нечто более плавное и сносное. В крови еще гуляли пузырьки, отчего мысли текли лениво и немного вразнобой. Она толкнула дверь их с Ларисой квартиры, предвкушая тишину, прохладную подушку и, возможно, общество любимой женщины, которая, скорее всего, уже читала что-то умное в постели. Но реальность, как это часто бывало в ее жизни, преподнесла сюрприз, достойный пера магических реалистов. В гостиной горел торшер, отбрасывая мягкий, янтарный свет на диван, где… где валялась ОНА. Уэнсдей моргнула, думая, что шампанское сыграло с ней злую шутку. Но видение не исчезло. На диване, развалившись с грацией сытого кота, лежала девушка с ее собственным лицом, ее черными косичками, ее бледной кожей. Двойник был одет в ее любимую растянутую футболку с логотипом группы, которую Уэнсдей терпеть не могла, но которую Лариса обожала надевать для сна. И этот двойник самозабвенно листал что-то в телефоне, время от времени хихикая. Уэнсдей застыла в дверях, чувствуя, как хмель смешивается с острой смесью недоумения, смущения и какого-то щекочущего нервы абсурда. Ее собственное тело, расслабленное и беззаботное, валяющееся на диване, словно у нее не было ни единой мрачной мысли в голове, - это было слишком. — Лариса? — выдохнула Уэнсдей, и в ее голосе прозвучала вся гамма чувств: от легкого недовольства до попытки сохранить самообладание. Двойник на диване лениво повернул голову, и Уэнсдей снова поразилась точности копии. Те же острые скулы, тот же прямой нос. Но глаза… В полумраке они казались темными, почти черными, как у нее самой, но Уэнсдей знала правду. Стоит свету упасть под правильным углом, и в них блеснет не карий, не черный, а пронзительный, яркий, небесно-голубой цвет. Глаза Ларисы. Ее единственная маскировочная слабость. — О, привет. — голос, которым говорил двойник, был до жути похож на ее собственный, но интонации… эти интонации были чисто ларисины: мурлыкающие, теплые, чуть насмешливые. — А я тут решила примерить твой образ. Знаешь, очень удобно. И пижама у тебя мягкая, и в телефоне можно зависать сколько хочешь, и никто не пилит, что я опять на работе устала. — Ты… — Уэнсдей сделала шаг вперед и почувствовала, как пол слегка качнулся под ногами. — Ты могла бы принять любой облик. Любой! Зачем тебе мой? Лариса (ибо это, несомненно, была она) в теле Уэнсдей грациозно потянулась, выгнув спину, и Уэнсдей с внезапным, острым интересом заметила, как двигается ее собственное, обычно такое сдержанное тело в руках опытной любовницы. — Ну, не знаю. — Лариса прищурилась, глядя на нее. В этом жесте тоже было что-то чужеродное, ларисино, наложенное на знакомые черты. — Я так соскучилась по тебе. И знаешь, что я обнаружила? — она села на диване, поджав под себя ноги, и с искренним удивлением посмотрела на Уэнсдей. — У тебя есть ямочки на щеках! Самые настоящие, крошечные ямочки, когда ты улыбаешься. Ты когда-нибудь вообще улыбаешься? Потому что я сейчас лежала и думала о чем-то смешном, улыбнулась, и вдруг - бац! А ты молчала! Уэнсдей почувствовала, как к ее бледным щекам приливает кровь. Смущение от того, что ее тело изучают, разглядывают и находят в нем такие интимные, скрытые детали, было незнакомым и волнующим. Она открыла рот, чтобы выдать что-то едкое, но вместо этого просто выдохнула: — Я не улыбаюсь. — Ну да, ну да. — Лариса в ее теле встала с дивана и, покачивая бедрами (как она умудрялась так двигаться в ее-то теле?), подошла к Уэнсдей. — Потому что ты - ходячая трагедия. А ямочки есть. Я тебе потом покажу в зеркале, когда заставлю тебя улыбнуться по-настоящему. Она оказалась совсем близко. Уэнсдей пришлось поднять голову, чтобы смотреть в глаза своего двойника. Это было невероятно странно - видеть свое лицо так близко, чувствовать его дыхание, но понимать, что внутри - Лариса, со всей ее теплотой и желанием. Алкоголь делал это восприятие еще более сюрреалистичным, размывая границы между реальностью и сном. — Ты пьяна. — констатировала Лариса-Уэнсдей, втягивая носом воздух у ее шеи. — Пахнет шампанским и скукой. — Корпоратив. — только и смогла выдавить Уэнсдей, чувствуя, как привычная ей рука (но это же рука Ларисы в ее обличии!) ложится ей на талию. — Бедная моя. — прошептал голос, такой родной и такой чужой одновременно. — Пойдем. Я уложу тебя спать. Лариса взяла Уэнсдей за руку и мягко, но настойчиво повела в спальню. Уэнсдей позволяла вести себя, чувствуя, как мысли путаются, а тело отзывается на знакомую близость, несмотря на всю абсурдность ситуации. В спальне горел лишь ночник, разливая по комнате призрачный, голубоватый свет. Лариса усадила Уэнсдей на край кровати и встала перед ней. — Смотри на меня. — попросила она. Уэнсдей смотрела. На свое тело, стоящее перед ней в полумраке. На свои руки, которые медленно, с ларисиной чувственностью, стягивали с нее футболку, обнажая ее собственную грудь. Уэнсдей завороженно следила за этим стриптизом, чувствуя, как внутри закипает странное, запретное возбуждение. — Тебе нравится? — спросила Лариса ее голосом, но с той самой хрипотцой, которая появлялась у нее самой в минуты страсти. Уэнсдей только кивнула, не в силах говорить. — А теперь. — Лариса взяла ее руку и приложила к своей (то есть к груди Уэнсдей) груди. — Потрогай. Это же твое тело. Но чувствую его я. Рука Уэнсдей дрогнула, но она послушалась. Ее пальцы коснулись прохладной, гладкой кожи, знакомого контура, маленького соска, который тут же затвердел под подушечками пальцев. И в ту же секунду Лариса, стоящая перед ней, шумно выдохнула и прикрыла глаза. — Ох. — выдохнула она. — Аддамс… я не знала. Не знала, что у тебя такая чувствительная грудь. Боже, это просто пожар. Уэнсдей смотрела, как ее собственное лицо искажается от наслаждения, как приоткрываются ее собственные губы, и чувствовала, как внизу живота разливается тяжелое, сладкое тепло. Видеть Ларису, получающую удовольствие от ее тела, было самым интимным и порочным зрелищем в ее жизни. — Тогда… — голос Уэнсдей сел от волнения. — Тогда, может, мне стоит… помочь тебе исследовать его дальше? Лариса открыла глаза. В них, несмотря на полумрак, мелькнул и погас голубой огонек, выдав истинную хозяйку. — Я думала, ты никогда не предложишь. Уэнсдей опустилась на колени перед стоящей Ларисой, перед собственным отражением, ищущим удовольствия. Она действовала так, как любила Лариса, так, как та учила ее. Она целовала внутреннюю сторону бедер, ведя дорожку из поцелуев все выше, чувствуя, как кожа под ее губами становится горячей. Когда ее рот накрыл сосок, Лариса в ее теле вскрикнула, запрокинув голову, и вцепилась пальцами в ее волосы. — Да… вот так… — выдохнула она. — Это невероятно… я чувствую все… каждое прикосновение твоего языка… но оно будто бы усилено в сто раз… Уэнсдей, твое тело — это бомба… Уэнсдей пила эти стоны, эти признания, вбирала их в себя, продолжая ласкать грудь, а затем спускаясь ниже, к животу, покрывая поцелуями каждый миллиметр бледной кожи. Она хотела подарить Ларисе то же, что та дарила ей - море наслаждения. Но Лариса, даже в чужом теле, оставалась Ларисой - женщиной, которая любит все контролировать и дарить удовольствие не меньше, чем получать. Она мягко, но решительно отстранила Уэнсдей и потянулась к тумбочке. Когда она повернулась обратно, в ее руке был страпон. Черный, глянцевый, идеальной формы. Лариса ловко застегнула ремни на бедрах Уэнсдей, и теперь черный фаллос, внушительный и гладкий, возвышался над ее лобком, контрастируя с бледной кожей. — Ложись. — приказала Лариса своим, но таким властным голосом. Уэнсдей, завороженная зрелищем своего тела с этим атрибутом чужой силы и страсти, легла на спину, не в силах оторвать взгляд. Лариса в ее облике грациозно оседлала ее, нависнув сверху. В свете ночника Уэнсдей снова мельком увидела ее глаза - они были ярко-голубыми, как два кусочка неба, запертых в темнице чужого лица. — Смотри на меня, — прошептала Лариса. — Смотри в свои глаза, смерть моя. Медленно, мучительно медленно, она начала опускаться на черный ствол. Уэнсдей чувствовала, как горячая, влажная плоть Ларисы сжимает пластик, как туго она впускает его в себя. Видеть снизу, как ее собственное тело, тело Уэнсдей Аддамс, принимает в себя фаллос, было настолько сильно, что у нее перехватило дыхание. Лариса замерла на мгновение, полностью заполненная, и издала глубокий, грудной стон, который эхом отозвался в теле Уэнсдей. — Твоя... моя... наша... — выдохнула Лариса и начала двигаться. Это был танец. Уэнсдей смотрела, как двигаются бедра ее собственного тела, как вздрагивает ее грудь в такт толчкам, как откидывается назад ее голова, открывая длинную шею. И в то же время она чувствовала каждое движение снизу - то, как туго, как невероятно сильно сжимают Ларисины складки черную резину, создавая невероятное трение. Это было ощущение власти и подчинения одновременно, запретное и сладкое. — Боже, как сильно… — стонала Лариса, двигаясь все быстрее. — Ты чувствуешь, как я... Ах я... никогда не было... Уэнсдей… Уэнсдей не могла говорить. Она могла только смотреть и чувствовать. Смотреть в эти предательски-голубые глаза на знакомом лице и чувствовать, как наслаждение Ларисы передается ей по миллиону невидимых нитей, связывающих их двоих в этом акте абсолютного, безумного единения. Комната наполнилась влажными звуками и прерывистым дыханием. Когда Лариса кончила, содрогаясь всем телом и выкрикивая имя Уэнсдей своим же голосом, это было подобно разрыву сверхновой. Уэнсдей видела, как ее тело выгибается в экстазе, и чувствовала, как финальные, самые сильные спазмы сжимают силикон, заставляя и ее саму перешагнуть через край. Они рухнули в объятия друг друга, мокрые, дрожащие, тяжело дышащие. Лариса первой пришла в себя. Она поцеловала Уэнсдей в лоб, а затем в ее собственном теле медленно, словно стекая, начала меняться. Черты лица поплыли, косички исчезли, и вот уже настоящая Лариса, с ее светлыми волосами, ее родными чертами и ее бездонными, сейчас влажными от пережитого, голубыми глазами, лежит рядом. — Никогда больше так не делай. — прошептала Уэнсдей в ее плечо, но в голосе не было злости, только опустошенная нежность. — Буду. — улыбнулась Лариса, целуя ее в макушку. — Тебе понравилось. И мне понравилось. Узнала о тебе кое-что новое. — Она помолчала, а потом добавила с хитринкой: — Например, про ямочки. И про грудь. Уэнсдей фыркнула, пряча лицо у нее на груди, и позволила любимой женщине укрыть их обоих одеялом, чувствуя, как алкоголь, усталость и пережитый экстаз сплетаются в тугой кокон, в котором так сладко и безопасно засыпать.