піпіпі

— Простите, — Катюша сказала чуть слышно и хотела отойти, убежать, расплакаться, но Нехлюдов, не в силах больше бороться с собственными чувствами, схватил её исхудавшее запястье. — Нет… — он прошептал в ответ, ощущая себя жалким, как ребёнок, который держится за юбку матери, и притянул её ближе, не желая расставаться ни сейчас, ни когда-либо ещё: Катюша стала такой важной частью его жизни, что её потеря казалась потерей всего, — Не оставляй меня. Катюша прикрыла глаза на секунду, чёрные ресницы заблестели от слёз, сильная боль отозвалась где-то в груди. Слушая его, она вспоминала, как, беременная и брошенная, она с таким же отчаянием бежала за уезжающим вагоном поезда, пытаясь докричаться до него, до отца её ребёнка, но оказалась лишь преданной. И теперь, спустя столько лет, уже он умолял её. Нехлюдов видел её борьбу, её дрожащие маленькие руки, и чувствовал как собственные глаза щипало от наступающих слёз. — Ты боишься… И любишь. Я вижу это, Катюша, и мне мучительно тяжело от этой неразрешённости. Становясь моей женой, ты никогда не обременишь меня, напротив — подаришь счастье. Да, я хочу человеческой любви, человеческого счастья… — Нехлюдов всхлипнул, не обращая внимания на смотрителя и англичанина. Получив помилование от высшего имени, он понял, что не может вообразить жизни без неё, постоянно думая о ней, фантазируя, как они будут жить вместе — отпусти её сейчас, он не был уверен, доживёт ли он до рассвета. — И я хочу его с тобой, Катюша. Зови меня жадным, но я не могу отрицать того, что сердце моё разрывается от желания быть с тобой. Нехлюдов всё шептал, вглядываясь в подрагивающие от тихих рыданий красивое лицо. Его пальцы неосознанно обхватили женское запястье сильнее, тонкая кожа не скрывала учащённый пульс, сводя его с ума. Он хотел обнять, поцеловать, держать её в своих руках и не отпускать, но страх сделать ей больно в виде напоминания о гадких злодеяниях, которые он совершал в том числе, был сильнее, нежели чувственность. Катюша почти задыхалась от волнения и слёз, странного возбуждения, охватившего её дрожащее тело, его отчаянного и влюблённого взгляда. Слабо дернувшись, она покраснела и сдалась, как и в их первую ночь, но не под гнётом полового чувства, а под силой чего-то светлого и вместе с тем разрывающего. На Нехлюдова её подчинение любви подействовало мгновенно, он осторожно коснулся её круглого плеча, руки его также дрожали от волнения, и радость охватила его дух. — Прелестная женщина! — он восторженно прошептал, слегка сжимая грубую ткань её арестантской кофты, уже воображая, какими бы шелками её одарить. Нехлюдов занялся земельным делом, которое всегда любил, а также дал Катюше время отдохнуть духовно и физически. Выйдя на свободу, она больше не была скованна ни острогом, ни домом терпимости, ничем. Это пугало её, напоминало о жизни, которая была до всех тех кошмаров и которую она так хотела забыть. Но не смогла: самое живое и яркое воспоминание об ушедших летах в лице Нехлюдова было с ней всегда рядом, и теперь забыть уже пришлось о жизни без него. Её умиляло, как он легко вновь влюбился в неё, бывшую проститутку, и, кажется, ещё более чистой любовью, чем была несколько лет назад. Когда он сообщил, что по случаю пусть даже маленького, но всё равно торжества, он заказал ей платье, Катюша только силой воли смогла не убежать в слезах. Ей было стыдно. Стыдно, что Нехлюдов брал такую ношу в виде женитьбы с ней, отказывался от своей прежней жизни, круга общения, роскоши и комфорта, возможно, куда лучшей партией с куда лучшей женщиной — и все ради неё, Масловой. Она испытывала внутренний конфликт: она хотела быть с ним, любить его, быть его женой и, может быть, даже снова родить ему ребёнка, но стыд и страх охватывал её всякий раз, когда она думала об этом или когда он проявлял интерес. Нехлюдов же знал об этом состоянии и старался устроить ей хорошие условия для духовного успокоения. Он давал читать ей всевозможные книги, которые сам любил, в тайне надеясь, что эта любовь к чтению сблизит их. Если Маслова не понимала какого-то высказывания, он с радостью объяснял ей, также приводя своё мнение по острому вопросу, иногда уходя с первоначальной темы и разговоривая о чем-то отвлечённом, но всегда в ответ она дарила ему восторженный, влюбленный взгляд. И этот взгляд вселял в него уверенность в своих поступках, в их будущее, которое так стремительно наступало, в её исцеление и любовь. Нехлюдов водил Катюшу на прогулки, наслаждаясь морозом и тишиной сибирских улиц и, конечно, радостным лицом Катюши. Она казалась моложе, живее, её косящиеся чёрные глаза блестели от простого счастья быть свободной. Ей нравилось играться, бегать и прятаться от него, а ему — наблюдать, как подол простой тёплой юбки летал вокруг пухлых икр, обтянутых в чулки, какой лёгкой и воздушной она казалась, словно птица, выпущенная из клетки, и как чудесен был смех чистого и неподдельного детского веселья. Он, бывало, догонял, ловил и обнимал её, только чтобы увидеть раскрасневшееся от холода блестящее лицо и спутанные чёрные кудри чёлки, которая была очень модной в этом сезоне, как он ей говорил, но тут же отпускал, не желая смущать физической близостью. Катюша же, охваченная моментом, часто не замечала этого и продолжала забавляться, радуя его своей новой жизнерадостностью. В день женитьбы Катюша чувствовала себя как во сне. Ей всё ещё не верилось, что такой человек, как князь, мог в здравом уме последовать за ней в Сибирь и захотеть жениться. Однако видя его трепетный подход к любым делам, касающимся их брака и её самой, она, краснея и стыдясь, была вынуждена забыть про свою гордость и какую-то рациональность, ведь сердце жаждало его любви. Когда она надела платье, которое Нехлюдов заказал для неё, она долго рассматривала себя в зеркало. Белый цвет и фасон напоминали ей о том самом, в котором она была на злосчастную Пасху несколько лет назад, в последний день её невинности. И красная лента, заплетенная в тот день, словно предвещала её приближающуюся беду, так выделяясь на белом одеянии — как и её кровь на тех свежих простынях в его спальне. Катюша покачала головой, отгоняя от себя мрачные мысли, и сосредоточилась на настоящем: они были другими людьми сейчас. Они сумели пройти путь раскаянья и прощенья, морального возрождения и исцеления. Сделав простую причёску, Катюша в последний раз покрутилась около зеркала и, ощущая дрожь в коленях, вышла из небольшой спальни в залу, где сидел и ждал Нехлюдов. Нехлюдов встал, оглянув посвежевшую и смущённую Катюшу, это платье, которое превращало её в такое хрупкое, нежное существо, и почувствовал робость, смещанную с гордостью: он безумно был рад, что она вот-вот станет его женой, и в тоже время боялся, что от опьянения любовью к ней сделает что-то неприличное. — Я в который раз уверяюсь в твоей красоте… — он сказал, криво улыбаясь от волнения и восторга, и шагнул вперёд. — Положительно прекрасна! Катюша улыбнулась в ответ, щёки побагровели от растущего удовольствия — впервые комплимент от мужчины казался ей искренним — и она смущённо тёрла бледные руки. — Вы, барины, всегда так забавно разговариваете… — Поверь, каждое слово на русском мне мучительно долго приходится вспоминать… Катюша рассмеялась, чувствуя меньше напряжения между ними, её пальцы подрагивали только от возбуждения, которое не покидало её с утра. Она также шагнула навстречу к нему, ловя тот влюбленный взгляд, и покраснела сильнее. — Дмитрий Иванович… — Да? — Мы идём? Нехлюдов глянул на настенные часы, кивая, заметно нервничая, и хотел было коснуться её плеча, но одернул себя, краснея. — Да, Катюша, пошли. Я помогу тебе одеться. Лучше сейчас выйти, темнеет рано… Это было воскресенье. Накануне Нехлюдов и Катюша исповедовались и причастились, а также получили кольца — Нехлюдов попросил сестру Наташу прислать кольца их родителей, исполняя последнюю просьбу матери. Простояв час в храме сначала на обручении, а потом и на венчании, они стали одним целым перед Богом. Нехлюдов усердно щурил глаза, стараясь не разрыдаться от охватившего его страха перед Его словом и законом, от смирения и благодарности. В полумраке церкви Катюша казалась ещё красивее с этим сосредоточенным на молитвах лицом, слегка нахмуренными бровями, напоминая ему ту девочку, которую он повстречал одним летом дома у своих тётушек. И сильная радость наполнила его грудь от осознания, что она стояла подле него с его кольцом, в венчальном венце, смиренная и прекрасная. Он проморгал пару раз и лишь сильнее сжал свечи в руках. Морозный вечер встретил их, как только они вышли из церкви, приятно охлаждая разгоряченные лица. Нехлюдов поглядывал на Катюшу, пытаясь понять, что она чувствовала. Она рассеянно осмотрела безлюдную местность, голова немного болела после душного храма, её всегда клонило в сон после служб. Поёрзав на месте, разминая ноги, Катюша подняла взгляд на стоящего рядом Нехлюдова, который заметно рассматривал её, и внезапно издала короткий смешок, улыбаясь, ощущая тот же странный восторг, который испытывал Нехлюдов в церкви. — И что, я теперь княжна? — спросила Катюша, чернота её глаз притягивала его, заманивала. — Что вы, Катерина Михайловна… — Нехлюдов подыграл ей, изображая робость, и, потирая шею, опустил взгляд на землю, — Самой императрице до вас далеко… Катюша снова рассмеялась, ощущая нечто схожее с опьянением, когда взгляд Нехлюдова скользил по ней, встречаясь с её собственным, и ещё более радостно ей стало от того, что она не испытывала гадости. Она знала, что была красивой, что она нравилась мужчинам, что вызывала в них половое желание. И это отвращало её от мужчин в целом, заставляя чувстовать себя предметом для удовольствием, а не женщиной. Но Нехлюдов каким-то образом сумел вернуть доверие к мужчинам своим существованием. — Я люблю вас. — она внезапно сказала, кладя руку на грудь, даже сквозь полушубок ощущая, как сильно ускорилось её сердцебиение. Нехлюдов впал в ступор, в смущение, он желал этих слов, однако не ожидал, какой эффект они окажут на него. Катюша любит его. Это нежное созданье, венец красоты и прелести, всепрощающая мученица — она любит его. Слёзы выступили на его глаза, и Нехлюдов рванно выдохнул горячий воздух, шагнул вперёд, от волнения треща пальцами. — И я тебя… — он прошептал, поднимая взгляд на купол церкви, крест которого действовал особенно сильно этим вечером. — Перед Богом клянусь, Катюша… Вернувшись в теперь их домик, который Нехлюдов купил на часть вырученных с продажи земли крестьянам денег, он помог своей жене — как же он был счастлив называть Катюшу своей женой — раздеться, с заботой расшнуровывая обувь, лишь на секунду касаясь её щиколотки, сдерживая растущее желание расцеловать каждый миллиметр этих прекрасных ног. Катюша действительно чувствовала себя как императрица, если не больше: о ней никто и никогда так не заботился. Особенно после жизни в остроге. Возможность просто полежать на кровати, такой мягкой и приятной, или просидеть в горячей ванне столько, сколько она хотела, казалась роскошью. И поэтому поведение Нехлюдова, её мужа, умиляло её. Он был весь возбуждён, смущён и рад, и это настроение передавалось и Катюше. Они скромно поужинали, почти не разговаривая, каждый испытывал трепет перед друг другом, и затем разошлись по разным комнатам, готовясь ко сну. Нехлюдов не настаивал на сне в общей комнате, напротив, это казалось даже оскорбительным. Он хотел обеспечить безопасность и успокоение для жены, зная об её нелегких отношениях с противоположным полом, и поэтому они лишь коротко побеседовали перед сном, а затем попрощались. Однако ночью никто не мог заснуть, ворочась в постели, мучаясь от воспоминаний за этот насыщенный день. Обоих охватило возбуждение, ранее невиданная радость быть с друг другом рядом, а главное — желание быть ближе. Но со взаимной любовью был также и взаимный стыд, который мешал обоим сблизиться. Катюша знала о намеренье Нехлюдова держать дистанцию ради её покоя, так что она и не надеялась на него. Не желая пролежать всю ночь, будучи озабоченной, она встала, накидывая на ночную сорочку тёплый халат, и босой направилась к его комнате. В голове роилось столько мыслей: правильно ли она поступает? Будет ли это приличным? Она стала его женой, по Божьему закону они могли делать всё, что захотят и что является законным… Дойдя до двери, Катюша остановилась, прислоняясь лбом к холодной деревянной раме, пальцы подрагивали от предстоящего стука. Она представила, как он лежит в постели, может быть, он уже уснул, а она внезапно ворвется в спальню, потревожит его. Катюша смяла, прикусывая, нижнюю губу, кряхтя от недовольства над собой, и заставила себя постучать, а затем и открыть дверь. Нехлюдов резко встал, натягивая одеяло по пояс, и только один взгляд на стоящую фигуру в дверном проём заставил сердце пропустить удар. Сначала ему показалось, что это сон, но всё выглядело слишком реальным, и он хотел верить, что это было правдой. — Да? — Я хочу посидеть с…тобой. — Катюша выговорила, дрожа от волнения, она всё ещё училась называть его на «ты». Нехлюдов улыбнулся, как влюбленный мальчишка, кем он, наверное, и был в течение этих месяцев, и незамедлительно всё сопротивление своим чувствам растаяло, стоило ей только сказать «хочу». Он поёрзал на кровати, освобождая место для неё, и махнул ладонью. — Проходи. Тоже не спится? Катюша присела рядом с ним, двигая ладони к коленям, сжимая их через ткань халата. — Как-то да, знаете… У меня окно продувает немного, раньше я этого не замечала, но сегодня холодно. — О, мне жаль. В своей комнате я такого не замечал, быть может… — Нехлюдов замолчал, краснея, понимая, что его слова могут звучать как нечто неприличное. — Я имею в виду, что мы можем поменяться комнатами… Катюша наблюдала за ним, дергая ногами, и не могла не улыбаться, когда он тут же решил оказать ей услугу. Она соврала: в комнате было тепло, никакие окна не продували, а даже если бы и продували, то ей было бы всё равно — она спала в куда худших условиях, и простой холод не мог сразить её. Но ей было приятно, что он так печётся о ней. Она лишь искала повод посидеть с ним подольше, пусть даже в той же тишине. Она была лишена этой роскоши в остроге — общаться с ним столько, сколько она хочет. — Как же супруги должны вести себя? — Катюша спросила, не отвечая на предложение об обмене комнатами, и незаметно подвинулась ближе. Нехлюдов пожал плечами, стуча пальцами по колену, и глядел в окно: было полнолуние, холодный диск ярко освещал его спальню. Он знал, как супруги должны вести себя, но никогда не представлял себя в роли типично светского мужа. Ему была противна фальш отношений большинства семей, с которыми он был знаком: натянутость и показное приличие, какие-то непонятные и лицемерные действия ради общества, хотя чаще всего такие браки было переполнены ложью, ненавистью и похотью. Он ненавидел всю эту мерзость, но как же ему быть теперь? Катюша желала чего-то, он не хотел ей отказывать и в то же время боялся навредить. Он вздохнул, качая головой, и переместил взгляд на обручальное кольцо. — По законам Божьим. Любить и уважать друг друга, оставаться верными… Не знаю, честно. Я не силён в таких науках. — Нехлюдов постарался ответит, но в конце опять засмоневался в себе и скривился. Ему стало стыдно, что нечто настолько банальное, как брак, который заключали миллионы, был непонятым, недосягемым для его ума предметом. — Но я с радостью послушаю, как бы ты хотела устроить нашу семейную жизнь. Катюша кивнула, наблюдая за его растущим недовольством, и наклонилась слегка, запахивая халат потуже на полной груди. — У нас будут дети? — она тихо спросила, показавшись более уязвимой после заданного вопроса, тоска и боль отразились в её глазах. Вопрос мучал её ещё с того момента, как Нехлюдов объявил ей о своём намерении жениться. Каждый раз, думая про это, она с горечью вспоминала, как его ребёнок рос внутри её тела, толкался, жил — а затем также легко и умер. И эти мысли уже наводили на другие: случилась бы эта невинная смерть, если бы он не бросил её тогда? Но ответов она не находила. «Пути Господни неисповедимы…» — она предпочитала заканчивать свои размышления, а затем запивать боль вином. Нехлюдов скривился больше, боль от вопроса, произнесенного этим нежным голосом, была сильнее, чем любая физическая за всю его жизнь. Он также думал о ребёнке после поездки в деревню, воображал, какого пола был ребёнок: мальчик или девочка? А на кого похож больше: на него или на мать? А как прекрасно, скорее всего, выглядела Катюша, вынашивая его ребёнка под своим сердцем… Прикусив нижнюю губу почти до крови, он закрыл глаза, боясь увидеть в её взгляде нечто, что уничтожит любую надежду на их счастье. — Это уже не от меня зависит… Твоя воля. Всё буду делать, как ты скажешь. — Я люблю детей. Они такие маленькие и хорошенькие… Помните, у политических одна девчонка сидела? Такая прехорошенькая! Ей лет совсем мало было, отца, арестанта, избили… Вот мы и взяли к себе. Бедные дети. Я столько видела их в остроге… Они окружены жестокость и грубостью, но всё также веселы и невинны. Сколько взрослых вешалось там… А дети искали забавы даже в тюрьме. Разве это не чудо? — Катюша сбивчиво рассказывала, чувствуя, как сердце её обливалось кровью при воспоминаниях об этих детях: и ведь они не были последними. Ещё столько же родится в тюрьме, вырастет и Бог знает что. Она покачала головой, чёрные кудри легли на бледное лицо, от лунного света казавшееся почти прозрачным. — О, помилуй их Господь… Но что до нашей ситуации… Дмитрий Иванович, я думала так часто и так много, мне было больно, но я поняла. Я осознала, что Бог знал, что нашего ребёнка ждёт ужасная жизнь с такой матерью, как я в то время, и забрал его ещё невинным. Быть может, это действительно благо… Как подумаю, что случилось бы с бедным малышом в том месте, так сердце разрывается! — и тут же разрыдалась, прикрывая лицо руками, содрогаясь от боли. Нехлюдов слушал её с плохо сдерживаемыми слезами, кусая губы и сжимая руки. Он аккуратно положил ладонь на её дрожащие плечи, притягивая ближе, и прижался губами к её виску. — Какая же ты…святая женщина! Я такой гадкий и мерзкий человек, ох, Катюша. Мне жизни не хватит, чтобы искупить свои грехи перед тобой… Катюша чувствовала его влажные и теплые губы, прикосновения которых она не знала столько лет, его дрожь в руках и дыхании. Она оторвала руки от лица, смотря на него, с отчаяньем сжимая его ладонь, ту, где он носил кольцо. — Не говорите, замолчите, замолчите… — она шептала, переплетая их пальцы, всхлипывая и подрагивая. — Ты стольким пожертвовал, Дмитрий Иванович… Дмитрий, ради меня, мне стыдно, стыдно, что я существую, что я здесь, что я заставляю тебя так мучиться. Так стыдно… Нехлюдов наконец-то поддался соблазну и обнял её. Ему было жалко её, такую несчастную и пристыженную. Он хотел было возразить, сказать, что он никто по сравнению с ней, но вовремя осознал: они оба винят себя и поддержка этого самоуничижения не поможет им, а только остановит развитие их отношений. Он собрался с духом и поднёс руку к её голове, нежно лаская выбившиеся локоны волос, пока другая держала её маленькую ладонь. Катюша успокоилась, находя неожиданное успокоение в его внезапном объятье, и, шмыгнув носом, взглянула на него, замечая ту знакомую уверенность снова. — Будет столько детей, Катюша, сколько захочешь… Я буду рядом, я буду помогать тебе, заботиться о тебе и о наших детях. Я обещаю. И наши дети будут самыми счастливыми в мире настолько, насколько это возможно. Только не стыдись, не принижай себя… Ты моя жена. И я люблю тебя. Как никогда прежде. Он всё время смотрел ей в глаза, замечая, как её прелестная голова наклонилась к его руке, как кошки подставляют свою макушку для ласки, так и она нуждалалсь в ней. Перебирая тонкими пальцами её волосы, Нехлюдов был очарован ей, как в первый раз, почти не дышал, разглядывая покрасневшее и влажное от плача лицо. Катюша же всхлипнула пару раз, а затем ощутила такую лёгкость на душе, как будто ничего не случилось. Она улыбнулась, ясно и чисто, и вздохнула. — Вот я и успокоилась. Разве это не чудо? — повторила Катюша, оглядывая его спальню, и наконец-то почувствовала настоящий покой, дарующий ей желанную сонливость. — У вас тут очень уютно, Дмитрий Иванович…Я, честно скажу, соврала вам, каюсь. Мою комнату не продувает… — признавшись, она поглядела на него, дёрнув бровями, и огладила костяшки пальцев её большим пальцем. Нехлюдов сначала посмотрел на её улыбку, на маленькие морщинки около её рта, делающие её ещё более очаровательной, затем на прелестную ласку его руки, и расплылся в улыбке. — Даже дня нашего брака не прошло, а вы уже врёте вашему мужу… Не хорошо, Катерина Михайловна… — он нахмурил брови, поддразнивая Катюшу, и затем оставил мягкий поцелуй на тыльной стороне её ладони — Но я вам прощаю. Вы же просто прелесть… Он заметил, как Катюшу стало клонить в сон, её «ложь» о комнате неожиданно приятного отозвалась в груди: значит, она искала повода остаться с ним? Он улыбнулся лишь сильнее от этой мысли, которая возбудила его, и кивком головы указал на кровать. — Хочешь остаться? Катюша открыла глаза, краснея от раскрытого обмана, особенно от его победоносной улыбки. Но отсутствие каких-либо грязных намерений в его предложении внушило ей уверенность. Он не обидит ей. Не оставит. Она кивнула, и вместе они легли на его постель, достаточно далеко друг друга, но всё равно касаясь рук друг друга. Это казалось намного более интимным для Катюши, чем все те мерзости, которые она была вынуждена делать. Простое касание его пальцев пробудило забытое желанье быть с кем-то так близко, как с ним, и она коснулась его в ответ. — Ну, а теперь, я надеюсь, не холодно? — Нехлюдов спросил, улыбаясь, чувствуя себя самым счастливым мужчиной в мире под её обожающим взглядом. — Не холодно. Доброй ночи, Дмитрий Иванович…