Не люблю. Но прихожу.

Снег падал медленно, почти неслышно, крупными хлопьями, которые ложились на чёрный мех воротника и таяли, не оставляя следа. Утро было ещё серым, предрассветным — тот час, когда мир кажется выцветшим, а звуки приглушены толстым слоем инея. В Снежной такие утра случались часто: холодный, безжалостный свет пробивался сквозь низкие тучи, окрашивая всё в оттенки свинца и старого серебра. Арлеккино шагала по узкой тропинке, что вилась между голыми берёзами и редкими елями. Её сапоги оставляли чёткие, глубокие следы — единственные на свежем снегу. Плащ с высоким воротником и тяжёлыми красными вставками колыхался за спиной, как тень с кровавыми прожилками. Под ним — тёплый, но строгий зимний мундир: чёрная ткань, отороченная мехом, серебряные цепи и эмблема Дома Очага, приглушённо поблёскивающая в полумраке. Она не спешила. Шаги были размеренными, почти церемониальными. Никто не должен был увидеть её здесь — ни дети, ни слуги, ни случайные патрули Фатуи. Поэтому она выходила задолго до того, как в окнах Дома зажигались первые огни, задолго до того, как просыпались те, кого она называла своими. Пока Снежная ещё спала под белым покрывалом, она уходила одна. Ветер тронул её волосы, выбившиеся из строгой причёски, и она машинально поправила прядь. Холод кусал щёки, но она не чувствовала его — или не хотела чувствовать. Взгляд скользил по пейзажу без эмоций: белые холмы, припорошенные ветви, далёкие очертания крепостных стен, почти растворённые в тумане. Небо над головой было тяжёлым, цвета старого олова, и только на востоке, у самого горизонта, проступала тонкая розоватая полоса — намёк на рассвет, который ещё не решался наступить. Тропинка начала подниматься. Снег здесь лежал глубже, и каждый шаг требовал чуть больше усилия. Арлеккино не сбавляла темпа. Её дыхание выходило ровными облачками пара, которые тут же уносило ветром. В правой руке она сжимала небольшой свёрток — чёрную ткань, завязанную алой лентой. Внутри лежало то, что она приносила каждый раз: горсть угольных цветов, которые не вянут, потому что никогда не были живыми, и одно перо — чёрное, с красным кончиком, словно обожжённое. Она подняла глаза. Впереди, за поворотом, уже виднелся невысокий каменный холм, почти полностью скрытый сугробами. Одинокое надгробие стояло там, чуть накренившись, как будто устало ждать. Белый мрамор потемнел от времени и мороза, но вырезанные буквы всё ещё читались ясно. Арлеккино остановилась на мгновение, всего на одно дыхание. Затем продолжила идти — медленно, но неотвратимо, как всегда. Снег скрипел под ногами, ветер шептал что-то неразборчивое в голых ветвях, а она смотрела только вперёд, на белый камень, который ждал её уже слишком долго. Арлеккино остановилась перед надгробием. Оно было небольшим — едва выше её колена, простой белый камень без лишних украшений, без золочёных букв или вычурных орнаментов, какие ставят важным людям. Только имя, вырезанное чётко и глубоко, и две даты, разделённые короткой чёрточкой. Снег уже почти скрыл основание, но верхняя часть оставалась открытой, словно кто-то нарочно смахивал хлопья, чтобы буквы не исчезли под белым. Она стояла неподвижно несколько долгих секунд, глядя вниз. Ветер стих, и теперь слышно было только, как снег тихо оседает вокруг. Её дыхание вырывалось ровными, почти невидимыми облачками — она дышала медленно, контролируя каждый вдох. Потом медленно опустилась на одно колено. Снег хрустнул под весом, но она не обратила внимания. Положила свёрток рядом с камнем, развязала алую ленту одним точным движением. Из чёрной ткани выскользнули угольные цветы — хрупкие, матово-чёрные, с алыми прожилками, будто внутри ещё теплился огонь. Она аккуратно разложила их у подножия, один за другим, словно выстраивала маленькую стражу. — Это я, — произнесла она тихо, почти шёпотом, но голос был ровным, без дрожи. — Ты, наверное, уже привык. Она замолчала, словно ожидая ответа, которого не могло быть. Пальцы в чёрной перчатке коснулись края камня — лёгкое, едва ощутимое прикосновение, будто проверяла, на месте ли он всё ещё. — Дети спрашивают иногда, куда я ухожу по утрам. Я говорю — по делам. Они верят. Или делают вид, что верят. Её взгляд скользнул по вырезанным буквам, задержался на имени. На мгновение губы дрогнули — не улыбка, не гримаса боли, просто едва заметное движение, которое тут же исчезло. — Сегодня один из младших опять сломал руку. Упал с лестницы в библиотеке. Думал, что сможет достать книгу с верхней полки. Я не ругала. Только велела сидеть тихо и не мешать остальным. Он смотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас… обниму его или что-то в этом роде. — Она коротко выдохнула, почти насмешливо. — Глупый. Снег продолжал падать — теперь гуще, хлопья цеплялись за ресницы, таяли на щеках, оставляя холодные дорожки, которые она не замечала. Она не шевелилась уже давно. Минуты текли, сливаясь в одну долгую, вязкую тишину, нарушаемую только редким скрипом веток под тяжестью снега да её собственным дыханием — слишком ровным, слишком контролируемым. Внутри было иначе. Там всё смешалось в какой-то беспорядочный ком: холодный расчёт, привычная броня, привычка ничего не чувствовать — и что-то острое, живое, чего она не хотела признавать. Оно кололо где-то под рёбрами, тянуло вниз, заставляло горло сжиматься каждый раз, когда она пыталась сглотнуть. Он нравился ей. Не как полезный союзник, не как интересный собеседник, не как тот, кто мог пригодиться Дому Очага. Как парень. Она всегда думала, что это иллюзия. Что ей кажется. Что это всего лишь реакция на его настойчивость, на то, как он смотрел — не с опаской, не с расчётом, а… открыто. Как будто она не была четвёртой среди Предвестников, не была «Отцом», не была той, кого боятся даже свои. Он смотрел так, будто видел что-то ещё. И это раздражало. И цепляло. И заставляло возвращаться мыслями к нему снова и снова, даже когда она запрещала себе. Он растапливал её. Не пламенем — она бы заметила и погасила. А чем-то другим: случайными фразами, лёгким касанием плеча, когда передавал бумаги, тихим смехом в ответ на её сухие замечания, тем, как он однажды просто остался рядом, когда она сидела одна в пустом зале после долгого совета, и не спрашивал «что с тобой», а просто молчал. И этого молчания хватило, чтобы внутри что-то треснуло. А потом он умер. Она опустила взгляд на надгробие, на чёрные цветы, которые уже припорошило снегом. — Ты ведь знал, — голос вышел тише, чем она хотела, но всё ещё ровный. Почти. — Знал, что я не умею… вот так. А всё равно лез. Всё равно смотрел. Всё равно говорил эти свои дурацкие вещи, от которых хотелось либо ударить тебя, либо… — Она осеклась. Сжала кулак в перчатке так, что кожа скрипнула. — Зачем? Тишина ответила ей тем же. — Я же не просила. Не звала. Я была… в порядке. Всё было под контролем. А ты пришёл и… — Голос дрогнул — едва заметно, но она это почувствовала и тут же стиснула зубы. — И теперь я стою здесь. Как идиотка. Каждое утро. Потому что ты решил, что имеешь право уйти первым. Горечь прорвалась — не криком, не слезами, а именно этой резкой, ядовитой интонацией, которую она обычно приберегала для врагов. — Ты обещал, что не будешь торопиться. Помнишь? Сказал: «Я ещё не всё тебе показал». А потом просто… исчез. Оставил меня с этим. С этим… бардаком внутри. С этим чувством, которое я даже назвать не могу, потому что оно неправильное. Потому что ты мёртв, а я всё ещё… — Она запнулась, выдохнула резко, почти со злостью. — Всё ещё прихожу. Она отвернулась на мгновение, глядя в белую пелену, где уже почти не было видно тропинки. Потом снова посмотрела на камень — долго, пристально, будто могла заставить его ответить. — Я ненавижу тебя за это, — сказала она тихо, но слова прозвучали ясно, как удар. — За то, что заставил меня чувствовать. За то, что теперь я не могу просто забыть. За то, что каждый раз, когда я ухожу отсюда, мне хочется вернуться. И я возвращаюсь. И буду возвращаться. Потому что ты… — Голос сорвался на последнем слове, и она замолчала, сжав губы в тонкую линию. Взгляд упал на свои руки — в чёрных перчатках, чистых, без единого пятна. И всё равно она видела другое. Кровь. Тогда она была горячей, липкой, ярко-алой на белом снегу. Она текла между пальцев, пропитывала ткань перчаток, капала тяжёлыми каплями, оставляя тёмные пятна, которые расползались, как живые. Его кровь. Его лицо — бледное, спокойное, почти умиротворённое — лежало у неё на коленях. Дыхание уже не шевелило грудь. Только редкие, слабые толчки сердца, которые она чувствовала ладонью, прижатой к его рваной ране, — и они затихали, затихали, затихали… Она тогда смотрела на свои руки и думала: «Это не может быть правдой». Просто не может. Он же здесь. Он же тёплый ещё. Он же дышит — вот, сейчас вдохнёт, откроет глаза, скажет что-нибудь идиотское, как всегда, и усмехнётся той своей улыбкой, от которой внутри у неё всё переворачивалось. Но он не вдохнул. И тогда пришло это чувство — не боль, не отчаяние, а именно пустота. Как будто кто-то вырвал из груди кусок, не грубо, не с криком, а аккуратно, почти нежно — и унёс с собой. Осталась только дыра. Холодная. Правильная. Логичная. Такая, какой и должна быть жизнь без него. Она подняла руки к глазам — сейчас, здесь, у могилы. Перчатки чистые. Снег на них белый. Но пальцы всё равно дрожали — едва заметно, только она сама это чувствовала. — Ты спал тогда, — прошептала она, и голос вышел хриплым, чужим. — Спал у меня на руках. Кровь… везде. А я думала: «Он просто устал. Сейчас встанет. Просто нужно подождать». Я ждала. Долго. Пока снег не начал покрывать нас обоих. Пока твоё лицо не стало совсем белым. Пока я не поняла, что… ты уже не проснёшься. Она опустила руки. Сжала их в кулаки так сильно, что суставы хрустнули под кожей перчаток. Все думали, что это она. Сначала шепотки — осторожные, приглушённые, но они быстро разрослись в уверенность. В тавернах Мондштадта, в чайных Домах Инадзумы, в Ли Юэ — везде одно и то же: «Арлекино убила его». Как будто это было логичным завершением. Как будто четвёртая Предвестница не могла не оставить за собой труп, особенно такого, кто слишком близко подошёл. Она видела их лица. Лиза — обычно ленивая, с вечной полуулыбкой — тогда плакала открыто, без всякого стеснения, прижав ладони к лицу, пока слёзы капали на страницы старой книги, которую она так и не дочитала. Парни держались иначе. Чжун Ли молчал дольше всех — стоял у окна, скрестив руки, и смотрел на горизонт так, будто искал в облаках ответ, которого не существовало. Когда наконец заговорил, голос был тяжёлым, как гранит: «Если это правда… то цена слишком высока». А Тарталья… Он пришёл к ней позже всех. Стоял в дверях её кабинета в Доме Очага, мокрый от дождя, волосы прилипли ко лбу. Глаза — обычно горящие азартом — были тусклыми. — Скажите мне, что это не так. Просто скажите. Она молчала. Потому что что она могла сказать? «Я не убивала»? Слова казались пустыми. Доказательств не было — только её руки в его крови, только его тело на снегу, только тишина после последнего вздоха. Она не оправдывалась. Никогда не оправдывалась. А он… он ждал. Долго. Потом опустил голову и ушёл. И с тех пор в его взгляде, когда они встречались на собраниях или в поле, всегда стояло это «но…». Он тоже стал считать так. Не сразу. Но стал. Арлеккино посмотрела на свои руки. Они дрожали. Сильно, неприкрыто — перчатки не скрывали, как пальцы подрагивают, как суставы белеют от напряжения. Она сжала их в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони даже сквозь кожу. Боль была резкой, настоящей. Хорошей. Она заставляла сосредоточиться. «Чем я докажу?» — подумала она, и мысль эта была горькой, как проглоченное стекло. Ничем. Что-то внутри наконец сломалось. Слёзы пришли внезапно. Горячие, непрошеные, они покатились по щекам, оставляя жгучие дорожки на морозном воздухе. Она даже не пыталась их стереть — только моргнула раз, другой, будто могла прогнать их усилием воли. Но они не останавливались. Капали на снег у её ног, оставляя крошечные тёмные точки, которые тут же замерзали. — Дурак… — прошептала она, и голос вышел надломленным, почти чужим. — Какой же ты дурак… Она опустилась на колени — резко, не думая. Снег прогнулся под весом, холод мгновенно пробрался сквозь ткань брюк, но она не почувствовала. Руки легли на надгробие — ладони прижаты к холодному камню, пальцы растопырены, будто она пыталась удержать что-то, что уже давно ускользнуло. — Я же любила тебя, идиот… — слова вырвались сами, хриплые, сдавленные. — Любила. По-настоящему. Не как ребёнка, не как подчинённого, не как… инструмент. Любила. А ты взял и ушёл. Просто взял и ушёл. Зачем? Голос сорвался на всхлип — первый настоящий, громкий, рвущийся из груди. Она зажала рот рукой, пытаясь заглушить, но слёзы уже текли ручьём, капали на камень, на её перчатки, на снег. — Зачем ты так со мной поступил?! — почти крикнула она, но звук вышел приглушённым, утонул в ветре. — Ты же знал… знал, что я не умею это… не умею терять. Знал, что я буду стоять здесь, как дура, каждое утро. Знал, что я не смогу просто забыть. Зачем ты меня оставил одну с этим?! Она ударила кулаком по камню — раз, другой. Боль прострелила костяшки, но она даже не поморщилась. Только всхлипнула сильнее. — Проклинаю тебя… — прошептала она, прижимаясь лбом к надгробию. Ледяной мрамор обжёг кожу, но она не отстранилась. — Проклинаю за каждую улыбку, которую ты мне подарил. За каждое слово, которое я теперь не могу выкинуть из головы. За то, что ты заставил меня чувствовать… а потом забрал это всё с собой. Проклинаю тебя, слышишь? Проклинаю… Но даже в этих словах не было злобы — только боль. Глубокая, изъедающая, такая, какую она всю жизнь запрещала себе испытывать. Слёзы замерзали на ресницах, на щеках, превращались в крошечные кристаллы. Она не вытирала их. Просто сидела на коленях, прижавшись к камню, и дрожала — не от холода, а от того, что внутри больше не было сил держать всё это взаперти. — Я ничего не могу сделать… — прошептала она наконец, почти беззвучно. — Ничего… Ты ушёл. А я осталась. И буду приходить. Буду проклинать тебя. Буду любить тебя. И ничего с этим не поделаешь… Она закрыла глаза. Снег падал на её волосы, на плечи, на спину — мягко, безжалостно, укрывая её белым покрывалом, как будто мир пытался утешить ту, кого утешить уже невозможно. Лёгкое, почти неуловимое касание — тёплое, живое — на её плече. Как будто кто-то осторожно положил ладонь, чтобы не спугнуть. Она замерла. Дыхание остановилось. Сердце ударило так сильно, что больно отдалось в висках. Она медленно подняла голову. Он стоял там. Прямо перед ней — такой же, как в последний раз: чуть растрёпанные волосы, знакомая куртка, припорошенная снегом, глаза — те самые, тёплые, с лёгкой насмешкой, которую она так любила ненавидеть. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ни упрёка, ни удивления — только тихая, почти нежная улыбка. — Ты… — выдохнула она, и голос сорвался. Не думая, не дыша, она рванулась вперёд. Обхватила его руками — крепко, до боли в пальцах, уткнулась лицом в его грудь. Ткань куртки была холодной от снега, но под ней — тепло. Живое. Настоящее. Она вдохнула его запах — знакомый, чуть солоноватый, с примесью мороза и чего-то неуловимо родного. Слёзы текли сильнее, впитываясь в ткань. — Ты пришёл… — шептала она, задыхаясь. — Ты всё-таки пришёл… Не уходи больше. Не смей. Я не выдержу ещё раз. Пожалуйста… Он не отвечал. Только обнял её в ответ — медленно, осторожно, как будто боялся сломать. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах. Она чувствовала биение его сердца — ровное, сильное, прямо под своей щекой. И вдруг — пустота. Тепло исчезло. Руки сомкнулись на воздухе. Она открыла глаза. Никого. Только снег. Только белый камень. Только чёрные цветы, уже почти полностью засыпанные. Она стояла на коленях, обнимая пустоту. Руки дрожали. Слёзы продолжали течь — теперь уже беззвучно, крупными каплями, падающими в снег. — Дурак… — прошептала она снова, но теперь в голосе не было злости. Только усталость. Глубокая, бесконечная. — Опять… опять обманул меня… Она медленно опустила руки. Посмотрела на свои ладони — пустые, холодные, в снегу. Потом перевела взгляд на надгробие. — Я знаю, что тебя нет, — сказала она тихо, почти спокойно. — Знаю. Но всё равно… каждый раз надеюсь. Глупо. Очень глупо. Но я ничего не могу с этим поделать. Она поднялась — медленно, тяжело, как будто несла на плечах весь этот снег. Вытерла лицо тыльной стороной перчатки, оставив на щеке мокрый след. Вдохнула глубоко, до боли в груди. — Я уйду сейчас, — произнесла она, глядя на камень. — Но вернусь. Завтра. Или послезавтра. Когда дети уснут, когда никто не увидит. Я всегда возвращаюсь. Ты это знаешь. Она наклонилась, коснулась пальцами вырезанного имени — лёгко, почти ласково. — Спи спокойно, — прошептала она. — А я… я ещё побуду здесь. Для нас обоих. Потом повернулась. Шаги были тяжёлыми, медленными. Снег скрипел под сапогами. Она не оглядывалась — знала, что если обернётся, то опять увидит его. Или не увидит. И то, и другое было одинаково невыносимо. Тропинка уходила вниз, между берёзами, в серый предрассветный туман. Следы её ног тянулись за ней — глубокие, одинокие, но уже начинающие таять под новым снегом.