Не буди Мэра

Здесь было темно, хоть глаза выколи. И любой, кто оказался бы в этих местах, ощутил бы, как мрак лип к коже, проникал в легкие с запахами сырости, гнили и застоявшейся воды. Неожиданно вспыхнул луч одинокого фонаря под потолком, который тут же выхватил из лап тьмы отдельные фрагменты помещения. На границе света показались нечеткие контуры заплесневелых кирпичных стен, по которым медленно сползали блестящие капли конденсата. А в углах прогладывалась паутина, свисавшая тяжелыми, грузными лохмотьями. На стеллажах вдоль стен, уходящих в темноту, стояли не банки с соленьями, а пузатые и продолговатые бутыли темного стекла с мутными этикетками, служившие вместилищем не менее мутных жидкостей. А там, в углу, угадывались очертания большого зеркала, накрытого выцветшим бархатом. Кто его сюда притащил, да и зачем? Одним словом, мистика. Возле лестницы, ведущей куда-то наверх громоздились силуэты старых вещей. Тут был и рассохшийся комод с выдвинутыми ящиками, заполненной никому ненужными пожелтевшими от времени инструкциями для техники и гарантийными талонами, перевернутый стул с обломанными ножками, груда ржавой кухонной утвари. А тишина здесь была особенная, вакуумная (не пылесосная), изолирующая. Она давила на уши, и любой звук, даже собственный испуганный вздох, шелест одежды, хруст раздавленного каблуком стекла, казались оглушительно громкими. И если приглядеться, то некто лежал в самом сердце этого подземелья. Он… нет, это была женщина, судя по ее выпуклым очертаниями тела и нежному умиротворенному лику. Так вот, она лежала на рваном, поролоновом матрасе, который давно впитал в себя сырость этого места. Вокруг нее тьма сгущалась настолько, что, казалось, давила на глаза, но сама она словно служила источником слабого призрачного света. Ее средне длины волосы, стелились по грязной ткани, выделяясь единственным светлым пятном. Кожа лица казалась бледной, почти прозрачной в этом сумраке. Латексный костюм облегал ее фигуру, подобно змеиной коже. Глубокий черный блеск материала выглядел дико и неестественно на фоне обшарпанной обстановки темницы. Материал туго перетягивал талию женщины, подчеркивал изгибы ее бедер и высокую грудь, которая едва вздымалась при дыхании. Свет от одинокой лампы на потолке скользил по гладкой поверхности латекса, оставляя на нем яркие, скользящие, интимные блики. Она не шевелилась, просто лежала, подобно брошенной, забытой игрушки. И вдруг у нее открылись глаза. Они оказались необычного светло-зеленого цвета. Женщина устремила свой взор вверх, туда, где горела одинокая лампа, отбрасывающая белый нимб на безликий потолок. В затхлом воздухе стал угадываться едва уловимый терпкий запах кожи и синтетической резины. А тишину, которую изредка нарушали звуки падающих с потолка капель конденсата, наполнило дыхание женщины, которое с ее пробуждением ото сна стало неспокойным, поверхностным, нервозным. И в эту тишину помимо учащенного дыхания через мгновение ворвались звук каблуков. Поначалу они были нечеткими, тихими, далекими, но с каждым стуком о твердую поверхность, с каждым ударом воображаемого метронома, они становились все четче. Шаги неумолимо приближались. Они эхом отражались от кирпичных стен темницы, с каждым мгновением становясь все громче, все ближе. Женщина на матрасе замерла, ее бледное лицо повернулось к лестнице. Светло-зеленые глаза расширились, в них мелькнуло нечто похожее на ужас от обреченности. Ее пальцы впились в рваную ткань матраса. Она дернулась, пытаясь приподняться на локтях, но латексный костюм с его тугими ремешками и пряжками ограничивал движения ее тела. Один ремешок, стягивающий бедра, впился в мягкую плоть, другой перехватил талию, не позволяя сделать полноценный вдох. Она попыталась перекатиться на бок. Каблуки ее ботильонов бессильно царапнули по бетонному полу, но найти устойчивое положение так и не смогли… Мешало натяжение ремней. Они, подобно резиновой паутине, опутывали ее тело, сковывали движения в плечах и бедрах. Женщина предприняла еще одну попытку, рывок… Давай! Ее мышцы напряглись, на лбу выступила испарина, но тело лишь приподнялось на несколько сантиметров, нет, на каких пять-шесть жалких миллиметров… Еще чуть-чуть, но нет. Силы ушли, а вместе с ними женщина рухнула на матрас. А шаги приближались… Вот-вот из темноты покажется некто, кому они принадлежали. Монстр на каблуках? Нет, шаги принадлежали шатенке, чьи уложенные в каре волосы, обрамляли острое, скульптурное лицо. Темные глаза блестели в полумраке ища жертву. В них не было ни капли жалости, лишь холодная спокойная власть. Багровый латексный костюм, подобно ритуальному одеянию, покрывал ее тело с безупречной жесткостью. Глубокий, кровавый оттенок материала переливался в скудном свете, подчеркивая каждый изгиб ее стройного тела. Но в отличие от одеяния женщины на матрасе, этот наряд нисколько не стеснял движения шатенки, позволяя ей двигалась в нем свободно, с грацией кошки, от которой хотелось либо преклонить колени, как перед своей повелительницей, либо бежать без оглядки, в страхе от гнева темной королевы. В правой руке она держала хлыст, такой длинный, из черной кожи, с расщепленным кончиком. Она не играла им, не похлопывала по бедру. Просто держала, как продолжение собственной руки, как инструмент, которому скоро найдут применение. Шатенка остановилась в нескольких шагах от матраса, глядя сверху вниз на тщетные попытки блондинки встать. Легкая, едва заметная улыбка тронула уголки губ шатенки, окрашенных темной помадой. — Эмма, как прекрасно, что ты уже проснулась и полна сил, — низкий голос, разнесся под сводами подземелья. — Хочешь подняться и воздать почести своей госпоже? Эмма попыталась ей ответить, но, к своему удивлению, обнаружила, что ее рот затыкал… кляп. Она лишь что-то промычала, недовольно буркнула. — Вижу, что сон в подвале тебе пошел на руку, — усмехнулась шатенка. — И не сопротивляйся, я хорошо стянула твое тело ремнями. Она сделала шаг вперед, и носок ее лакированной туфли коснулся края матраса. — Ты ведь знаешь, зачем я здесь? — продолжила она, склонив голову набок. — Знаешь, вижу по твоей недовольной мордашке. В том положении, котором ты оказалась здесь нужно винить только себя! В темных глазах шатенки сверкнул опасный огонек. Хлыст лениво шевельнулся в опущенной руке. Эмма забарахталась, закрутилась, извилась, как червяк, насаженный на крючок и приготовленный к съедению заживо. Она дернула руками в последней попытке освободиться от пут, но пряжки лишь звонко лязгнули в ответ. Все было бесполезно. Поэтому из ее рта начали вылетать приглушенные кляпом обрывки каких-то невнятных слов, звуков. Но это только сильнее позабавило шатенку. — Короче, за содеянные тобой плохие дела в отношении Сторибрука, постановлением Реджины Миллс, то есть мной, я приговариваю тебя к пыткам, — монотонно проговорила она, взмахивая хлыстом, словно символом королевской власти. Реджина сделала шаг в сторону, и только сейчас стало видно, что она принесла с собой не только хлыст. У стены, куда едва доставал свет, материализовалась старая деревянная этажерка. На ней были разложены предметы, выглядевшие здесь, в этом сыром полумраке подземелья, явно неуместно. И от этого они становились еще более зловещими. Реджина взяла первый предмет и продемонстрировала его продолжавшей лежать на матрасе Эмме. Это была толстая папка, на которой большими печатными буквами красовалась надпись «Годовой Отчет». Кожаный переплет потерся на углах, страницы пожелтели, но чувствовалось, что внутри хранились горы циферок, графиков и сносок, способных свести с ума любого смертного. — Что такое Эмма? Удивлена увидеть его? И ты думала, что я не узнаю? — голос Реджины звучал ровно, обманчиво ласково. — Из-за твоих выходок я сделала ошибку. Вот, посмотри. Второй квартал, цифры не сходятся. А в графе «итого» у меня возникла элементарная, непростительная ошибка, которую я искала целую неделю. Представляешь, я не могла по-человечески сходить в туалет, поесть, поспать… Эмма побелела еще сильнее, она даже попыталась что-то пробубнить в свою защиту. — Я еще не закончила, — покачала головой Реджина, откладывая отчет в сторону и беря в руки следующее орудие пыток. Кто бы мог подумать, что это будет книга жалоб. Такая с виду обычная, в темно-синей обложке. — Когда будешь переписывать ее с самого начала. С самого первого дня этого года, то есть, для особо непонятливых, напоминаю, что первый день года — это первое января. И чтобы каждая запись здесь была выполнена каллиграфическим, понятным для всех подчерком и без единой помарки! Темные глаза Реджины сверкнули: — А знаешь, что ты еще натворила? Что ты там бурчишь и мычишь мне? Что хочешь сказать, что это я тебя на болота отправила? Ты целую служебную машину утопила в болоте! Целую машину, чтоб тебя! Реджина пренебрежительно швырнула книгу жалоб на пол и взяла с этажерки последний предмет. Так и хотелось прокомментировать происходящее: «О, узрите, орудие пыток. Священная стальная линейка!» Она была метровая, широкая, холодно переливающая в тусклом свете одинокой лампы. На одном крае проглядывалась четкая, безжалостная шкала в сантиметрах. На другом, под следами ржавчины, выступали неумолимые дюймы. Эмма дернулась, пытаясь сесть, но ремни впились в тело, удерживая на месте. — Что такое? Ты же сама уговаривала меня попробовать нечто новое, нечто острое и пикантное в наших любовных отношениях, — Реджина сделала паузу, давая словам распространиться до пресмыкающейся у ее ног виновницы торжества. — Эта была моя самая любимая линейка, которую ты своей задницей каким-то образом умудрилась сломать! Реджина приблизилась, держа линейку плашмя на раскрытой ладони, словно взвешивая. Затем она опустилась на корточки рядом с матрасом и взяла Эмму за подбородок, заставляя посмотреть ее прямо ей в глаза. Латексные перчатки глухо скрипнули о кожу подбородка, фиксируя повергнутое в ужас лицо Эммы. — Поверь мне, но я правда этого не хочу. Я совершенно не хочу мучить тебя. Но ты сама виновата, — в голосе на миг мелькнуло что-то похожее на сожаление, но тут же исчезло, Реджина стала беспощадной королевой. Эмма сглотнула. Светло-зеленые глаза наполнились ужасом, но где-то в их глубине мелькнула странная покорность. — Правильно, сейчас мы поиграем с тобой в БДСМ. И начнем с хорошей поучительной порки. Вот этой самой линейкой, по твоей заднице! Реджина поднялась, поправила безупречное каре, и приготовилась исполнить назначенный ею самой приговор. Где-то наверху захлопнулась дверь, отрезая путь к спасению. Эмма обреченно кинула последний взгляд на Реджину, закрыла глаза и поудобнее расположилась на матрасе, выпячивая свою пятую точку… И от первого, самого первого болезненного удара, она неожиданно проснулась. Эмма резко дернулась, втянув воздух со свистом. Ее сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а тело на мгновение все еще помнило впивающиеся ремни и болезненный удар по пятой точке. По-видимому, она задремала в кожаном офисном кресле, слишком мягком и удобным, словно созданным для этого самого занятия. Ее светло-зеленые глаза распахнулись, лихорадочно ощупывая пространство вокруг. Вокруг была не темница, не холодный подвал, а кабинет мэра. Знакомые окна, сквозь которые уже пробивался сероватый утренний свет. Массивный рабочий стол, заваленный бумагами. Монитор с погасшим экраном. Чашка давно остывшего кофе. И запах не сырости и плесени, а дорогой кожи, полированного дерева и легких сладких духов. — Сон. Это был всего лишь сон, — Эмма выдохнула, прижимая руки к груди, чувствуя под пальцами обычную хлопковую блузку. Никакого латекса, ремней и кожаных принадлежностей, которые до боли впивались в ее плоть. Она перевела взгляд на диван, стоящий у противоположной стены. Там спала Реджина. Ее настоящая Реджина, чье темное каре сейчас разметалось по подушке, а одна прядь упала на лицо, прикрывая глаза. На ней был обычный костюм, вовсе не багровый, не такой устрашающий и одновременно соблазнительный, подчеркивающий каждый изгиб ее тела, выпуклость, за которую хотелось ухватиться, сжать… Только туфли валялись на полу рядом с диваном, а одна рука Реджины сползла вниз, касаясь пальцами ковра. Никакого багрового латекса, ни хлыста, ни жестокости в глазах. Сейчас, во сне, она выглядела почти беззащитной и немного усталой. Под глазами залегли тени, видимо, что ночь выдалась тяжелой и для нее. Эмма осторожно поднялась с кресла, стараясь не шуметь. Ноги ее затекли, и она чуть не упала, схватившись за край стола. Взгляд упал на разложенные бумаги. Годовой отчет, еще не доделанный, с пометками на полях красными чернилами. Рядом лежала книга жалоб, та самая, синяя. А на самом краю стола, прижимая стопку документов, лежала стальная линейка. Эмма замерла, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Конечно, она не верила в какие-то там вещие сны и считала магию — глупыми историями для детишек. Но было ли все это совпадением? Или же нет? — М-м-м… Эмма… не сейчас… мне нужно доделать отчет, — с дивана донесся тихий стон и шепот Реджины. — Я не против… но давай это сделаем… в другой раз… Ее темные ресницы дрогнули, но глаза не открылись. Реджина продолжала что-то бормотать во сне, что-то неразборчивое, тихое, почти жалобное. Эмма смотрела на нее несколько долгих секунд. Затем вспомнила весь сон с начала и до конца. Вздрогнула при воображаемом ударе линейкой, покачала головой и попыталась отбросить дурные мысли в сторону. И вдруг, сама не зная зачем, она подошла к дивану. Осторожно, стараясь не разбудить Реджину, убрала прядь волос с ее спящего лица. Та вздохнула во сне, чуть нахмурилась, но не проснулась. — Значит, ты хочешь попробовать нечто новое, нечто острое и пикантное в наших любовных отношениях? — прошептала Эмма одними губами. У нее вновь забилось сердце, но теперь совсем по другой причине. Утренний свет продолжал проникать через окна, постепенно развеивая царивший в кабинете полумрак, и в этом полумраке Реджина на диване казалась такой… другой. Не той властной женщиной, а просто уставшей, теплой, живой. Эмма встала рядом, глядя сверху вниз на ее волосы, на бледную шею, на губы, тронутые остатками темной помады, которые за ночь смазалась, но все равно выглядела так аппетитно и притягательно. Реджина вздохнула во сне, чуть улыбнувшись чему-то, и Эмма перестала думать. Она опустилась на корточки рядом с диваном, затаив дыхание. Медленно, очень медленно наклонилась вперед. Темные ресницы спящей Реджины вновь дрогнули, но глаза все равно не открылись. Нежный поцелуй вышел легче пуха. Эмма едва коснулась губ Реджины, так невесомо, робко, замирая от собственной смелости. Губы оказались мягкими, теплыми, чуть сладковатыми. На одно мгновение время остановилось, и в тишине кабинета слышно было только два сердца. Одно из них билось в бешеном ритме, а второе все еще спало, не подозревая, что происходило. Эмма бесшумно отстранилась, чувствуя, как загорелось ее лицо алыми красками. А Реджина что-то вновь пробормотала и, не открывая глаз, перевернулась на другой бок, поджимая под себя ноги и натягивая край пиджака, который служил ей одеялом. Эмма замерла, боясь дышать. Но Реджина не проснулась. Только улыбнулась чему-то во сне, той самой улыбки, которой никогда не было на ее лице наяву, мягкой и почти детской. Сон медленно таял в утреннем свете, оставляя после себя странное, щемящее чувство. Что было реальнее, ночной кошмар или эта тихая минута в кабинете, где два сердца спали в разных концах комнаты, разделенные всего несколькими метрами и тысячами невысказанных слов?