Весна во Флоренции / Le printemps à Florence

Ни одна фотография, ни один документальный фильм не могут передать красоту и очарование места во всей полноте. Уилл не представлял Флоренцию такой. Тишина почти пешеходного центра, прохладный ветерок, дующий с Арно (1), фасады домов, пылающие в последних лучах закатного солнца… Он попал в совершенно другой мир. Мир, где Ганнибал и его изысканный вкус не казались такими неуместными. Флоренция подходила Лектеру лучше, чем Балтимор. Казалось, он принадлежал этим древним стенам, свидетелям бурного прошлого. Пересекая площадь Синьории, Уилл нечаянно наступил на мемориальную доску, установленную на месте казни Саванаролы (2). Думать о костре не хотелось, только не сейчас… Он поспешил перейти на другую сторону, даже не обратив внимания на грозный силуэт Палаццо Веккьо (3). Войдя в галерею Уффици как раз перед ее закрытием для посетителей, он купил билет и свободно прошел через охрану, как любой другой турист, не понимая, почему так легко было это сделать, и почему здание не окружено полицейским кордоном – ведь же это было так очевидно. Пройдя по коридорам музея (4), одного из самых красивых в мире, и не получив от этого никакого удовольствия, Уилл проигнорировал рекомендованный маршрут и направился прямо к залам, где хранились самые известные произведения искусства. «Весна» Боттичелли величественно висела в одном из них. Положа руку на сердце, он не ожидал увидеть Ганнибала, сидящего на банкетке напротив. И пусть это было всего лишь чертовой метафорой, ему почудилось, что его сердце действительно замерло, когда он узнал изгиб его спины и фасон одежды. Хотя доктор был одет более непринужденно, чем обычно, не так, как привык Уилл, и волосы, падающие ему на лоб, делали его моложе. Это было почти нереально.  Последние несколько шагов, отделявшие их друг от друга, показались бесконечными. А боль, зашевелившаяся в животе, будто бы напомнила, что отступать больше нельзя. Ганнибал даже не дрогнул, когда Уилл сел рядом, не выказал ни малейшего удивления. Он оставил ему место на скамье, так, словно ожидал его появления. Уилл не знал, должен ли он чувствовать себя удивленным, польщенным или обеспокоенным… Он счел за лучшее игнорировать все эти сумбурные ощущения, туманившие рассудок и заставлявшие терять нить мысли. За последние несколько недель он прошел через все стадии. Разочарование, злость, отвращение, печаль… Он принял, пережил и проанализировал столько чувств, прежде чем отпустить их. И сейчас он должен был бы выплеснуть свой гнев. Вопреки усталости и мучительным вспышкам боли, до сих пор так и не покинувшей его. Но шахматная партия, которую он теперь разыгрывал, требовала спокойствия и самообладания – он осторожно расставлял свои пешки, выжидая момент для решающего удара. Однако он не был единственным, кто играл. Легкая улыбка, тронувшая губы Ганнибала, была очевидным подтверждением этому. Вдохнув, Уилл с трудом протолкнул в легкие застрявший в горле воздух. Выставленный в зале свет, призванный подчеркнуть искусство работы Боттичелли и оттенить ее тончайшие оттенки, придавал ранам, нанесенным Джеком Ганнибалу, необычный цвет – темнее, чем они были на самом деле. И глядя на них, Уилл снова ловил то странное впечатление, возникавшее не единожды, – будто он смотрит на свое зеркальное отражение. Они оба носили шрамы, только на разных сторонах лица. Чтобы избавиться от этого ощущения, он позволил взгляду скользнуть по рисунку, над которым работал Ганнибал. И прежде чем тот закрыл альбом, ему удалось уловить несколько деталей. Растрепанные кудри, профиль… Никаких сомнений быть не могло. Кончиком своего карандаша Ганнибал превратил его в какое-то греческое божество. И это было не впервые, когда он решался проводить параллели с мифологией и античной литературой. Ганнибал отождествлял себя с Патроклом, не осмеливаясь указать, что Патрокл был не просто другом или братом Ахиллеса. Он был верным возлюбленным, чья смерть разбила сердце героя и ускорила падение Трои. В тот раз Уилл не был готов к этому… И не был уверен, что готов сейчас. И всё же он не мог не улыбнуться в ответ. Сидя рядом с человеком, который играл с его жизнью и разрушил жизни многих других, он чувствовал странное облегчение. Его погоня подходила к концу. А все остальное было не так уж и важно – просто детали – слова, которыми они обменивались, разговор, который они вели, более поверхностный, чем их обычные беседы, но все равно такой привычный. Это было странно, так неуместно… Так не должно было быть. Ему следовало бы достать наручники, которых у него не было, и произнести когда-то давно заученную формулировку: «Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано в суде против вас…» Он предпочел позволить тишине окутать их. Время поджимало. Еще несколько минут, и им придётся покинуть уже начинающий пустеть музей. Уилл зажмурился, на мгновение закрыв глаза, а когда снова открыл их, Ганнибал всё также сидел рядом. Доктор не был иллюзией, ни извращённой игрой воображения. Рука сама собой сжала обивку банкетки – до побелевших костяшек, ему хотелось разодрать её ногтями. Чтобы отвлечься, он попытался сосредоточиться на картине, которую впервые видел вживую. Все репродукции меркли в сравнении с ней. Он мог разглядеть каждый элемент, любоваться отдельными мазками, пытаться расшифровать символы, оставаясь настороже и всеми силами стараясь не показывать этого. Он не вздрогнул, когда пальцы Ганнибала коснулись его раненой щеки и задержались на челюсти. В прошлый раз, когда Лектер прикасался к нему, он оставил ему «улыбку», которая все еще причиняла боль. На этот раз нож был у Уилла. Спрятанный в кармане, он упирался ему в бедро. Было так легко его выхватить, и он точно знал, куда нужно бить, чтобы раз и навсегда положить конец этой игре в кошки-мышки. Он уже не был уверен, кем они являются в ней. Его ничто не удерживало, кроме большого пальца Ганнибала, нежно оглаживающего его щеку. Он не должен был дрожать… Ганнибал был так близко, что он чувствовал тепло его дыхания. Он знал, что сейчас произойдет; он так часто отказывался думать об этом. У него было время отказаться, отстраниться, однако, он остался сидеть неподвижно, словно парализованный, глядя, как приближается лицо Ганнибала и наконец ощущая, как его губы касаются его собственных. Это не было таким уж удивительным. Впервые они отбросили маски, и между ними больше не осталось невысказанного. Они оба знали, кто они есть на самом деле. Теперь Уилл мог открыть рот, мог позволить языку Ганнибала проскользнуть между губ, чтобы попробовать его на вкус, и рассеянно гадать, какие же нюансы мог уловить доктор. Уилл сконцентрировался на мелочах, чтобы не анализировать переполнявшие его чувства. Губы Ганнибала прижимались к его губам, двигались навстречу. И Лектер мог бы сомкнуть зубы, разорвать кожу, пролить его кровь... Если это был поцелуй смерти, то слишком интимный, слишком чувственный… Уилл будто прирос к месту, неспособный шелохнуться, несмотря на бешено бьющееся сердце... Отстраненно думая, что они, должно быть, представляли собой довольно странное зрелище – двое израненных мужчин, пытающихся слиться воедино. Ганнибал глубже впился языком, имитируя движение… Ладонь дернулась, юркнув в карман брюк, и Уилл судорожно ухватился за рукоятку спрятанного ножа. Нет, час ещё не настал. Но ему нужно было держаться – хоть за что-то, прежде чем рухнут его последние форты, и он почувствует горячее дыхание вендиго на затылке… А быть может, это просто пальцы Ганнибала скользили вдоль его позвоночника. Он уже ни в чем не был уверен… Контуры его сознания размылись… И еще немного приоткрыл рот, едва сумев сдержать стон. (1) Арно – река в Италии, протекающая в регионе Тоскана. Во времена античности в ее долине находились Клузийские болота, через которые совершил свой обходной маневр Ганнибал Барка – один из величайших полководцев древности. (2) Джироламо Саванарола – итальянский религиозный и политический деятель, проповедник. Светская жизнь и религиозно-нравственное падение Италии сильно возмущали Савонаролу. Он придерживался аскетических взглядов, резко критикуя людские пороки, а также папское правление. Символом деятельности Савонаролы стал «костёр тщеславия» – так историки окрестили сжигание картин, книг, игральных карт, одежды, косметики, зеркал и других предметов роскоши на площади Сеньории. После заключения в тюрьму и жесточайших пыток, был казнен церковью путем повешения, его тело было сожжено, а прах развеян над Арно. (3) Палаццо Веккьо – историческое здание на площади Сеньории, одно из наиболее известных строений в городе, в разные годы служившее резиденцией герцога Тосканского и местом заседаний парламента, в настоящее время там располагается муниципалитет Флоренции. (4) Третий этаж Галереи Уффици разделен на три коридора, откуда можно попасть в отдельные залы. Работы Боттичелли выставлены отдельно в залах 10-14.