Суровая хандра

Хотелось бы иметь силы выдержать шестнадцать концертов меньше, чем за два месяца. Хотелось бы быть достаточно выносливым, чтобы не согнуться. Разморенный, ужаленный, вышедший из берегов и усталый, словно изжеванная жвачка, истроганный, словно портовая шлюха, напомазанный, словно апостол авангард-чего-то на земле. А два месяца не кончались. Теперь они никогда не закончатся. Звенит связка ключей и скрипит судорогой старого дома замок. Питер пахнет по-прежнему, заплесневенно сырой в весенней духоте. Стылое культурное болото, не вызывавшее прежних эмоций. Кажется, эмоций уже никогда не будет — их забрали и вытянули, не подавишись, и вытрогали, не замеревши, не посмев спросить даже разрешения. Не то, чтоб им кто-то собирался отказывать, но, видимо, это та жертва, на которую ты сам однажды решился пойти, и обратного пути, увы... Белые кроссовки скинуты в прихожей небрежно, ногой наступив на пятку. Носки остались сиротливо торчать в паре со стелькой. Сумка с истерзанным багажом где-то там же ложится рядом с пальто. А брюки с футболкой...Черт с ними. Черт с чертом. Пусть встретят диван вместе с поломанным телом да так и застынут навеки. Никаких эмоций нет. Но приходит она. Славу богу. Солнце в крови восстает из земли. Расширяется плоть плотью, сердце сердцем. Бредут в пустыне странники, умирающие и непокоренные. Её ключи звучат как-то совершенно по-особенному, замок им поддается словно легче. И шаги кошачьи по паркету с потрескавшимся лаком звучат как самая гармоничная мелодия на земле. Кажется, она замирает на пороге комнаты, успев избавиться от обуви. Вид распластанного по дивану тела принимает как должное, уже давно привыкнув, научившись различать углы на изломах конечностей, стиснутые напряжением мышцы и усталый, неровный ритм поверхностного дыхания, словно у спущенного колеса трухлявой туровой тачки. По-хозяйски крадучись подходит, смягчая силуэтом белесо-острый дневной свет. Теперь он не так опаляет веки, и я наконец могу разглядеть её. Такую же красивую, как два месяца назад. Более красивую, чем ту, какой я её вспоминал. Но когда-нибудь она точно не выдержит и купит в мою квартиру шторы. Когда-нибудь она скажет, что с неё достаточно, что с неё достаточно м е н я, но я очень, очень этого не хочу. Очень. Может быть, никаких концертов не нужно, никакой музыки не нужно, может быть, единственная цель искусства заключается в том, чтобы привести меня сюда, на этот скрипучий продавленный диван, к её колену и мягкому бедру, к нежным и чутким пальцам, что невесомо разглаживают морщинки лба, кружат по темечку, волнующе касаются за ушами, танцуют по шее. Я кусок податливого теста, она — форма. У неё мягкие руки с аккуратными ногтями, которые обнимают голову так нежно, что хочется плакать. — Кхм. Знаешь, я только зашел. Может быть, теперь надо остаться так лежать и застыть как фигурой на полотне, не двигаясь никогда. — И? — у неё даже голос улыбался. Остается надеяться, что смех вызван не моей внезапной немногословностью. Она бы так не поступила. — Мне бы... — Изумительно, но слова вправду покинули мою глотку. Кажется, глотка пресытилась, и мне никогда больше не стоит говорить, тем более петь. — Мне.... — Нежный шорох, и бессильно выдыхаю ртом, сжав ласкающие пальцы своими, когда она вдруг целует мой лоб. Губы сухи и уверенны. Нечто внутри мечется в жажде успокоиться, я открываю глаза и нахожу их отражение в чужих.

***

Распустились цветком объятья, в них бабочкой погружайся. Сжимай осторожно-крепко, продрагивая телом, выстанывая сухие слезы. Умершая птица-мать, одинокий росток в поле, танцующий на ветру платок. Душа наконец задышала.